Кровь дракона

Упоминать Психа всуе — плохая примета. Блонди говорит ласковее: «Вспомнишь солнце — будет лучик». Наверное, в его жизни при обилии веснушек на лице слова о солнечном свете более уместны, чем в жизни того же Дока, который ходит бледный от света ультрафиолета и холода больниц, поликлиник, моргов. Хёнджин старается не вспоминать рассказов Дока о моргах. Парень максимально сосредотачивается на рассматривании Психа. В этот раз Псих схуднул, осунулся. От таблеток пошёл тремор пальцев и нижней челюсти, что очень ухудшило ему жизнь. Разумеется, когда три разных врача назначают лечение, придумывая новые диагнозы на ходу, выписывая несовместимые лекарства, происходит вот такое. Хотя без таблеток Психу обычно ещё хуже. Док говорит, что у него слишком хорошее воображение, богатая фантазия, токая творческая натура, поэтому получается такая хрень. Но кто его знает. — Док, — Псих не закрывает рта полностью, потому что любое мышечное напряжение даёт спазмы, и если зубы хоть немного соприкасаются, то начинается ужасный скрип, режущий уши и пилящий что-то внутри, — Умоляю, хоть что-нибудь! Когда в руках Дока блестит металлом длинная игла, Сэм отворачивается. Он старается не смотреть, когда Психу оказывают помощь, старается участвовать, только если его прямо об этом попросят. К счастью, Док с великодушием принимает такого «напарника». В следующие минуты Псих проходит до дивана в первой комнате, где укладывается и скоро засыпает крепким медикаментозным сном. — Всё ещё считаешь, что жизнь Психа похожа на сахар? — между делом спрашивает Док, выписывая формулы принимаемых подростком таблеток, — Всё ещё хочешь попробовать его таблеток? — От валерьянки хуже бы не стало. — Возможно. Но когда с тобой случится что-то по-настоящему ужасное, то потребуется что-то в разы серьёзнее и опаснее валерьянки. На миг брови Дока поднимаются выше под чёлку. Он моргает, давая понять Сэму, что закончил на сегодня со словами, и они могут продолжить работу. Каждый свою конечно, но это лучше, чем сидеть в угнетающей тишине. Хёнджин не может понять: тишина убивает его или излечивает. Ему отчаянно нужна тишина дома, вечерами. А на «базе» ему хочется слышать музыку из наушников Гуффи или кипение колбочки в руках Дока. Всё спуталось. Жизнь Сэма-Хёнджина медленно катится под откос. И слова той девчонки о его отце что-то ранят внутри. — Док, — откладывает ручку, продолжая смотреть в стол, — Если я не чувствую больше боли из-за того, что одного из моих родителей не стало — это плохо? — Я бы смеялся на похоронах своего отца от облегчения, — губы старшего кривятся в опасной ухмылке, какую он выдаёт только при спорах с дядькой Крисом, а значит — дело серьёзное и болезное, — Как давно? — Лет семь назад? Шесть? Я… — путается в памяти, потому что пребывание дома около двух с половиной лет напоминало сидение на пороховой бочке, — Давно. — Тогда и не должно болеть. В разы хуже, когда тебя зовёт на тот свет. — Что зовёт? Запястья Дока выкручивает пережитым прежде ужасом перед древнейшим страхом, что выше человеческого восприятия и логики — он иррационален, он заложен природой и против него невозможно идти. Только отчаявшись, этот страх перебарывают те, кому неизбежна судьба, те, кто готов уйти в неведанное. Те же, кто касался граней сущности этого, боятся сильнее обычных людей. И Док один из тех, кто видел нечто большее, чем Жизнь. Он видел Смерть. Она смотрела на него пустыми глазницами, челюсть её улыбалась. Она махнула ему рукой, приглашая. Смеялась. Но пожрала того, кому парень пытался оказать первую помощь. Она накинулась на тело мужчины скоро. Её челюсть издавала ужасные скрипы, а кровь протекала по костям, капая на землю дождём. Плоть человека гнила на глазах Ли Минхо, проходила сквозь все стадии разложения воняя, измельчаясь. Смерть жрала лёгкие этого незнакомца. И она осталась голодной. Она всегда голодна. Она смотрела на Ли Минхо, как на свою новую жертву. Она тянула свои жёлтые пальцы к его сердцу, обещая резкую остановку того в любой момент. Уже было близко. Минхо чувствовал холод и безнадёжность. Он не был готов уйти тогда, он не хотел, но его жаждали и звали. Крик ужаса проходящей мимо женщины спугнул Смерть — та рассмеялась в лицо Минхо, пообещала ему встретиться вновь и исчезла. Минхо сидел на асфальте, нервно моргая глазами. Его ладони ещё были скрещены на груди у умершего мужчины, под языком которого лежала разбухшая таблетка от сердечной недостаточности. Прямо над ними двумя женщина продолжала истерично кричать, не зная, что делать, но пребывая в ужасе осознания наличия чужой смерти посреди улицы.               — Если тебя зовут в могилу, не соглашайся, — психует Док, отшвыривая от себя коробочки с таблетками Психа, поднимается на ноги, замирает у холодильника, — Живи, Сэм. Борись до конца. Не сходи с ума и не думай о Смерти. Она любит тех, кто часто о ней думает, кто часто к ней взывает. Если тебе повезло, что она обошла мимо, коснувшись твоих близких, беги и прячься от неё дальше. Ни за что не смотри ей в глаза, не рискуй глупо. Живи, Сэм. В холодильнике нет алкоголя. И Док сам прекрасно знает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Ему нужно отвлечься. Но не в этом месте, не с этими ребятами. Бросить Психа одного тоже опасно. Парню надо как-то успокоиться, и он лишь даёт Сэму инструкцию, что делать, если Псих очнётся раньше, чем Док нагуляется. Забиваешь ноги — очищаешь голову. Док бы слушал музыку, но его инстинкт самосохранения, обострённый настолько, что важно сохранить и чужую жизнь, не позволяет ему такой вольности в городе. Музыка в наушниках — только дома. Когда хребет вытянут на дешёвом, мягком матрасе, потолок отбрасывает тени, сосед по комнате в общаге гоняет тупую игру на компе. Всё, на что хватает его мозгов — это глупые игры. Минхо их терпеть не может — симуляция жизни, уход от реальности. Реальность слишком прекрасна, чтобы заменять её выдуманными историями. В реальной жизни есть невероятные люди. Они красивы внешне и внутренне, они прекрасны в своём уродстве и грязи поступков ранга ниже, чем есть. Люди тонки и гибки, крупны и прочны костьми, при этом — жутко хрупки. Люди различны настолько, что становятся похожими друг на друга при общих страхах и радостях. Жизнь реальности прекрасна пейзажами города утреннего и ночного, скорого обеденного трафика, ночных засветов, что болезненно сказываются на ночных насекомых и животных, и полного мрака загородом. Весной цветут деревья, и даже парфюм «дорогих» костюмов, проходящих мимо студента медицинского, не перебивает тонкости и естества, света и чистоты весны. Зимой серо и хмуро, кучи мусора тут и там, серость и скандальность «подполы» тех, кто живёт так постоянно, видя мир через чёрно-белый фильтр. Остудив голову, Минхо уже собирается возвращаться, как застаёт в паре метров от себя Криса. По тому, как мужчина спрятал руки в передние карманы дорогого костюма, понятно, что Дока давно заметили. На вопросительный кивок, Док отрицательно машет головой, стремясь поскорее нырнуть в прежний подвал. Люди, которые живут, работают там, те, кто работает на Криса, не должны видеть Ли Минхо настоящего, не должны знать, откуда он, и почему решил сам спуститься в этот подвал. Даже Крис не должен знать, что у Дока бывают срывы и апатия. … Пачка купюр лежит между грудью и ладонями. Сама девушка лежит спиной на своей кровати, пусто рассматривая потолок и размышляя о сказанном Сэмом, и о своей работе «на Криса», об отношении мамы к этому заработку. Она даже не стала вникать. Слишком резко оборвала. Но отцу не рассказала. И это — ещё один тревожный звоночек для Аён. Родители — это люди, которые стоят на равных между собой, играют в одну партию против ребёнка, должны быть всегда заодно. И все года прежде мама и папа разделяли беды и радости поровну между собой, отделяя достаточное количество тепла и волнения также для единственной дочери. Прежде у них всегда была гармония, когда Аён была полностью воспитываемым и послушным ребёнком, принимающим авторитет родителей. А потом что-то пошло не так. Потом начались мелкие проблемы у отца, подкосило здоровье матери, и стало скашивать и Аён. Как будто прежде родители держали крышу дома над головой ребёнка, а теперь отец стал отлынивать от этого занятия, а устающая мать перестала выдерживать нагрузки — и таким образом «взрослые» пришли к решению оставить в крыше брешь, позволяя осадкам капать на ребёнка, зато они оба — в достаточной степени наслаждаются жизнью порознь друг от друга. Папа и мама сильно отдалились со времён детства Аён, а теперь они стали незнакомцами друг другу. Перестали общаться. С одной стороны это развязывает Аён руки, а с другой — ужасно ранит сердце. Потому что она всё не может понять причин такого их поведения. И не может взять на себя смелости, не может достаточно решиться для того, чтобы перестать играть перед мамой послушность, а начать активно противиться ей и отстаивать себя саму, как личность Аён, которая лишь выходец семьи Квон, но больше на зависимая её часть. Так происходит взросление? Вероятно. Это разбивает сердце. Потому что прежде горящие глаза родителей стремительно гаснут светом жизни, а Аён не готова гореть сама, иссушённая блёклостью их последних голодных и мрачных лет. Голод, серость, тесные туфли — деньги, деньги, деньги — проклятые бумажки! Если бы не эти бумажки, то родители бы были также близки, как и до этого! Отец бы не пил! А мать бы могла уже выздороветь, чем бы она ни страдала, скрывая название диагноза от ребёнка! Всё было бы абсолютно иначе, если бы этих пресловутых бумажек было больше! Аён нужны деньги. Они нужны ей для того, чтобы склеить семью в прежний равнобедренный, идеальный треугольник. Если её родители не в состоянии заняться этим, то это сделает она. Сэм прав. Сэм ужасно прав в том, что нужно идти дальше и не опускать рук. Нужно зарабатывать самой, нужно выбираться из этой ямы, нужно ослушаться заветов родителей для того, чтобы помочь им. Нужно преступить прежние правила, чтобы помочь выжить им всем. Нужно нарушить эти правила. Шаткость границ размышлений Аён рушит надёжные столпы воспитания, и гибкая психика раскрывает врата в неизвестное то, что прежде было «по ту сторону». Осознавая, что если для блага можно нарушить один-два глупых, безобидных запрета, Аён может получить желаемое, она начинает осознавать нечто ужасающее и волнующее её до мурашек: можно ослушаться всех заветов. Можно и нужно нарушить все прежние правила. Можно обмануть мать для их общего блага. Можно забить на учёбу ради денег — Аён всё равно не самая лучшая ученица. Можно…. Можно. Можно! Преисполненная энергией и желанием изменить свою жизнь, изменить их общую жизнь, готовая и полная решимости дать отпор матери, готовая объяснить ей, в чём та не права в своих принципах, Аён пишет Сэму, что свободная для работы. Для любой работы. Не чувствуя себя больше дурой, девушка осознанно и упорно прячет гладкие цветные прямоугольники заработанного под плинтуса. Она намеренно делает зазоры между пластиком и стеной линейкой, помогая себе иногда иглой циркуля. Размышляя о запасах, девушка принимается выгребать деньги обратно, пытаясь создать систему: по левой стороне, где кровать — крупный номинал, под окном — средний, по правой стороне — прочая мелочь, которую всегда можно списать на выпавшую из кармана. Закончив с заначками, Аён поднимается с колен, хватает в руки телефон, читая сообщение от Гретты, где она пишет приблизительное время ожидания готовности очередного заказа.