Кровь дракона

Сэм не дурак. Его нервы крепче стальных канатов. Он сам — надёжный, благородный сплав. Такие, упав в пыль, провалявшись в грязи, не теряют ценности. По крайней мере, парень верит в это. Хотя психика начинает медленно сдавать. Сказывается ежедневное напряжение. Учёба в школе, подготовка к экзаменам, беспокойство о будущем перетекают в опасную работу с вероятной слежкой если не физически, то — через камеры, и вечер завершается ссорами за стенкой, выломанной в его комнату дверью, разодранными тетрадями. От каждого громкого звука плечи подскакивают до ушей, пальцы рук сводит судорогой, от мелкой тряски немеют запястья. Надавливая негнущимися фалангами левой руки на правые, заставляя себя сжать хотя бы один кулак, парень делает глубокий вдох, закрывая глаза и представляя себя где-то далеко отсюда. Там есть вода, шум волн, белый, струящийся сквозь пальцы песок. Рядом бегает рыжая длинношерстная колли. Пусть будет девочка, милая, заигрывающая и общительная. Только от мыслей о такой собаке Хёнджину становится лучше. Ведомый обманом иллюзии мозг даже создаёт парню ощущение бриза, запах мокрой шерсти, прелой тины в зарослях рогоза, солнцезащитного крема на шее и предплечьях. В фантазии Хёнджина всё так хорошо, так светло и солнечно. И эта фантазия обрывается резким криком, треском деревянной двери в его комнату. Отчим смотрит на парня через пролом, недовольно щурится и выдаёт одно короткое: — Щенок, — тут же уходя прочь из квартиры. У дядьки Криса они с мамой неплохо жили, и Хёнджин даже надеялся остаться у племянника отца на подольше, но мама каким-то невероятным образом нашла себе ухажёра, который погасил остатки её долга, вытащил женщину из депрессии и сделал предложение руки и сердца. До свадьбы он был идеальным во всём, ни у кого не было к нему претензий. Кроме Бан Чана. Он дважды просил госпожу Хван подумать, настаивал на том, что ей стоит переждать горе ещё несколько месяцев. Встретившись взглядами с тогда ещё одиннадцатилетним Хёнджином, он кивнул ребёнку: — Если будет трудно, то напиши мне. И Хёнджин написал. И хотя дядька Крис значительно облегчил ему жизнь, чем-то помогая, воспитывать чужого сына он не стал, уравнивая того в наградах и выговорах также, как и других ребят, работавших на него. Может, хитрый адвокат не стал впутывать в свои тёмные делишки родственника, но Хёнджин оказался одарённым ребёнком, проницательным, пролазучим. И очень скоро стал слишком многое понимать. Хлопает входной дверью, не уверенный, что его услышали, Сэм выбегает на улицу с обыденно собранным рюкзаком. Выбирает автобус и молчание. Сжимает-разжимает пальцы, продолжая думать о песке, собаке, море. «База» встречает его шумом вентилятора под потолком, гудением лаптопа Гуффи, недовольным шипением Дока под починенный телевизор. Заглянув в холодильник, Сэм долго ищет что-то похожее на газировку, даже если подписано химической формулой — будь старик Док неладен. Пара глотков, горло режет пузырьками и сахаром. Неприятно, хотя сладко. — Док, — мелкая тряска так и не сходит с пальцев, что беспокоит парня, и он обращается за помощью к потенциальному доктору, демонстрируя свою проблему. Однако старший явно не впечатлён. Пожав плечами, он оборачивается на комедийную программу, морщится с низкопробного юмора, и всё лицо его перекашивает, когда Сэм спрашивает: — Что там пьёт Псих от приступов эпилепсии? Может мне хватит половинки от этого? В комнате становится тише, и Сэм не сразу понимает, что Гуффи убрал звук в наушниках, с настороженностью поглядывая на двух химиков. — То, что пьёт Псих, тебе категорически нельзя. — Можно, — он идёт к одному из шкафов, доставая бутылёк по памяти. Маленькие таблетки закручиваются спиралью по стеклу, когда парень читает состав, озвучивая между делом одно очень важное замечание: — Тот придурок… Имею в виду его психотерапевта….который лечит Психа от гомосексуализма…. Эти таблетки, которые он выписал….Это же не опаснее витаминок для сна…. Стекло скользит по вспотевшим пальцам, но Док вовремя перехватывает таблетки, ставит на прежнее место, закрывает шкаф. Он смотрит на Сэма с пылающей яростью, хватает младшего за ворот домашней рубашки: — Тебе нельзя пить то, что пьёт Псих. Даже валерьянку тебе нельзя! Нельзя тебе! — утягивает Сэма на диван, опускается рядом. От его злости Сэма трясёт сильнее. Доку самому не очень хорошо: его щёки покрыты красными пятнами, а верхняя губа нервно дёргается. — Ты пробовал дышать? — наконец, спрашивает старший. — Да. Успокоило, но не полностью. — Визуализации? — Да, — угасает Сэм, снова поднимает ладони на уровень глаз. Док отрицательно машет головой: — Тебе нельзя начинать пить успокоительные. Ты подсядешь на это. Ты привыкнешь расслабляться, и после каждой их ссоры ты будешь пить таблетки. Тебе будет легче. Первое время. А потом…. — Я знаю! — психует младший, — Я знаю это всё прекрасно! Но я устал! Я так устал…. Ладони накрывают светлый лоб, боль под грудиной вынуждает согнуться корпусом к коленям. Хёнджин давно не плакал. С тех пор, как отчим впервые избил его, он не плакал — а прошло уже три года. И вот теперь. — Мне очень тяжело, Док, — делится сквозь всхлипы, — Тупая учёба, уёбок-отчим, дядька Крис, дура-Алиса — я не могу контролировать это всё одновременно, я не успеваю везде. Мне бы хоть что-то выкинуть. — Я слышал, что дядька Крис предлагал тебе пожить у него, — замечает Гуффи, снимая наушники, продолжая, однако, мониторить происходящее на экране лаптопа. — Я не могу оставить маму совсем одну. Знаешь, чего я боюсь? — подняв голову, он сталкивается с ожидающим ответа взглядом Гуффи, — Что однажды он ударит её так сильно, что придётся вызывать скорую, а меня не будет рядом. Что однажды что-то случится, а я не смогу застать этого мига, не успею попрощаться, не успею увидеть своими глазами, чтобы быть свидетелем. — Ты уверен, что хочешь это видеть? — осторожно спрашивает Док, добавляя на возмущённое задыхание младшего, — Я бы на твоём месте передумал. А я видел достаточно. Приходя в себя, Хёнджин задумывается о том, что в реальности не хотел бы быть очевидцем. Он понимает, что его это сломает, убьёт. — Если тебе так хочется, — улыбается Док, — Есть одна формула, продаётся в магазине, и её придётся покупать только мальчику с паспортом. — Что? — Я имею в виду немного алкоголя. От алкоголизма лечить проще, чем от проблем с башкой. — Хах! То-то я смотрю, Псих у нас весь такой без алкашки позитивный, — от нервов Сэм икает, но продолжает ещё яростнее и напористее, от глубины обиды на этого парня, — Выписывают ему таблетки, лечат непонятно от чего. Богатенький сынок богатых родителей. Они у него оба живы! Живёт в роскошном доме! — подскакивает на ноги, — Ходит в элитку и продолжает гундосить о депрессии? Откуда, блять? Глаза Хёнджина в подозрении сужаются, когда Гуффи возвращает наушники на прежнее место, но всё ещё не включает музыку. Переведя взгляд с него на Сэма, Док устало выдыхает: — То, что Псих живёт при двух здоровых родителях в достатке, вовсе не значит, что с ним всё в порядке. И что родители его любят. Сэм падает обратно на диван, молча прося продолжения истории. О Психе не принято говорить, не принято осуждать его, с ним запрещено заговаривать. А те, кто решаются и доводят его до слёз, обычно скоро оказываются в местах не столь отдалённых по воле и ходатайству дядьки Криса. У Психа куча проблем с психикой, и это заметно с первого разговора с парнем. Не с первого взгляда — потому что на вид Псих очень даже миленький, красивенький парень. Да, от таблеток у него лишний вес, круглые щёки и иногда бывают жуткие отёки, которые Док лечит капельницами и уколами. В целом же, Псих — самый милый парень, которого можно случайно увидеть на улице. Первый разговор — и становится ясно, что парень думает иначе, чем большинство людей. Он осторожен, наблюдателен. Аутистично умён и падок на цифры и всякие мелкие детали. Под действием стимулирующих он жутко болтлив, стеснителен из-за потливости, обычно — прожорлив и ещё более смущён активной работой кишечника. Под действием антидепрессантов же Псих помалкивает, избегает общества, кроме пресловутого Дока, к которому возымел необъяснимую слабость, как к старшему родственнику. Так или иначе, о Психе не упоминают в беседах, стараются избегать полоскать ему кости, тактично опуская глаза каждый раз, когда надо отметить его скорый визит или обсудить принимаемые им вещества. А список таблеток выходил немаленьким: его лечили от всего на свете, парень посещал сексолога, психолога, психотерапевта, психосоматического терапевта, массажиста и вроде ещё кого-то, кого даже Док не может вспомнить. И список выписываемых ему препаратов меняется каждый месяц-два. Таблетки мешаются, давая побочки, что-то копится в организме, обещая осесть на почки и дать новые отёки, так что только Док и спасает, а что-то выветривается легко и без последствий. Сэм знает эту информацию лишь потому, что тесно общается с Доком, не раз видел, как тот откачивал Психа, да и пару раз попадал в «активную» фазу. Однако доподлинно Сэм не знал, что там происходит с Психом. — У его родителей брак по расчёту. Родился достойный внук, и они оба стали изменять друг другу, не особо беспокоясь о замках в доме. О ребёнке они тоже обычно не помнили. И это — только начало Психа, — кивает Док, тут же опуская взгляд. Однако у Хёнджина внутри крутится негодование: — Да как же так? Если его родители оба из богатых семей, то почему они совершили эту глупость с браком? А единственный сын? Разве старики не могут забрать его? Что-то я не верю! — Да что?! По-твоему, у каждого богатого сыночки папа — бизнесмен, мама — владелица приюта, в доме у них — пухлозадый корги, аквариум — на первом этаже, куча добрых гостей и бабулек из соседних домов? — Да так! — Ты — кретин, ничего не знающий о жизни! — раззадоренный спором, Док поднимается на ноги. Кряхтит, что всё-таки придётся идти за спиртным, спрашивает у Гуффи об энергетике, тут же ругает того за положительный ответ, и всё же сваливает с «базы». Всё это время Хёнджин обдумывает слова старшего. Накрывая рот ладонью, он корит себя за то, что так яро вступился за прежний образ своей идеальной жизни. Когда папа — бизнесмен, мама — спонсор детских садов, в доме — крупная лохматая собака. А на первом этаже не аквариум, а — большой домашний кинотеатр со стереозвуком, чтобы вместе вечером смотреть новые мультфильмы, добрые детские фильмы, подпевать песням. Идеальный мир Хёнджина, воплощённый в богатство, треснул. Почему-то он был уверен, что состояние оказывает положительное влияние на детей. На него, по крайней мере, очень повлияло прежнее положение семьи. Связи, знания, возможности, дорогие подарки — из той жизни у него что-то осталось. Осталось то, к чему ещё можно стремиться. Но если богатство не является гарантом благополучной семейной жизни, то разве нужно оно? Разве нужно к этому стремиться? — Док не в курсе о тебе, — заговаривает Гуффи, встревоженно моргает на удивлённого его внезапностью Сэма, — Я веду ваши учётные записи, знаю всё про всех. Ещё знает Крис и Копьё. Было бы странно, если бы они не знали. Парень хмурится, отводит взгляд, и Сэм подходит к нему: — Ещё кто знает обо мне? — О, не только о тебе, — по-идиотски хихикнув, Гуффи смотрит в глаза химику, раскрывая тайну, которую узнал случайно несколько дней назад, ещё не будучи до конца уверенным в правдоподобности, но уже созревший для того, чтобы поделиться ей хоть с кем-нибудь, кто точно не будет болтать лишнего, — Айен очень многое знает. … В кондитерской у Гретты всегда тепло, сытно. Руки девушки горячие, а коробочки с тортами или кексами — чаще всего холодные. Жёсткие грани картона порой доставляют неудобства рукам Алисы, но за пару недель такой работы она свыклась. Как объяснил Сэм, она, в самом деле, работает на некоего Криса, который то ли владелец этой кондитерской, то ли владелец службы доставки. Так или иначе, но поток людей в кондитерской был большой, и курьеры часто менялись. Сама Алиса сталкивалась всего с двумя ребятами, и две эти встречи произвели на неё не самое приятное впечатление. Такие же юные, они были злыми, выглядели угрожающе, говорили сквозь зубы, один и вовсе постоянно смотрел на ноги девушки, чем ужасно смущал. Не приятно смущал, а вызывал чувство отвращения к собственному телу, как если бы то было куском мяса на растерзание хищнику. Зайдя однажды через главный вход этой кондитерской, Аён оглядела потрясающе красивый интерьер с зеркалами, покрашенными золотой краской стенами, столами под скатертями. Гости тоже выглядели презентабельно, роскошно. Парень за прилавком улыбался ярко, бодро, терпеливо ждал выбора Аён, не подгоняя и не намекая на её неуместную этому месту одежду. Голодные глаза искали что-то знакомое и понятное, то, что предлагают супермаркеты по цене в разы меньшей. Стоимость кофе тоже оставляла желать лучшего, но снова и снова повторяя в голове накопленную сумму, девушка уверяла себя в том, что обязана хотя бы раз попробовать это. — Капучино и шоколадный фондан. Пожалуйста, — озвучивает Аён, выкладывая наличку на стойку. Чек, улыбка, «прошу, садитесь, Вам принесут» — вежливость к ней, малолетке! Чувствуя себя жутко неловко, касаясь пальцами нежной белизны скатерти, Аён с трудом сдерживала слёзы радости. На скатерть опустилась тарелка и стеклянный бокал с трубочкой. Шоколадный кекс и кружок кремового пломбира. Листочек мяты. У Аён не возникло острого желания сфотографировтаь эту красоту сейчас же — она была уверена в том, что и без того на всю жизнь запомнит, как потрясающе это выглядит. Сервис — высокое понятие. Там, где есть сервис, обитают люди совсем другого жанра. Они сотканы из материи более воздушной и мягкой, чем те, кто остаются сидеть за пластиковыми столиками на таких же разваливающихся пластиковых стульях в поршмыганных забегаловках. Ребро ложки столкнулось с хрустящим краем кекса, дошло до дна тарелки. На лице девушки появилось смятение: из «кекса» потёк горячий шоколад. На одной тарелке было и горячее, и холодное. От того и другого валил едва видимый пар. Через считанные секунды за одной щекой было ужасно горячо, а за другой — до скрежета зубов холодно. Желая перебить температурную разницу, Аён придвинула к губам чёрную трубочку кофе, потянула сладкий напиток, отмечая в том достаточное количество молока — идеальная пропорция. Перемешивая начинку фондана с мороженым, Аён поражалась тонкому искусству создания подобного десерта. Если такое подают каждому посетителю, то какую же красоту она доставляет в персональных коробках? Какой же уровень мастерства у кондитера? Собирая краешком ложки остатки лакомства, оглядывая снова изысканное убранство, Аён даёт себе обещание жить так, чтобы чаще посещать подобные места. Чтобы снова её встретил добрый бариста, чтобы еда была красивой, вкусной. Чтобы кафе было тёплым и чистым. Покидая кондитерскую, девушка увидела на двери расклейку для доставщиков тортов в неполный день с посуточной оплатой. Заворожённая какой-то несостыковкой, предчувствием, она протянула руку и осторожно отодрала от стекла бумагу. Сложила лист и спрятала в кармане. Уже дома, закрывшись у себя, считая каждую вону по тетради, в которой стала вести учёт заработанного и потраченного, Аён поняла, что её смутило в объявлении: та сумма, которую получала она, была выше напечатанной. Гадая о причинах, Аён снова и снова вела перерасчёт, уверенная, что должна была просто ошибиться, потерять пару десятков, но выходило всё верно. Может, дело в Сэме? Тогда выходит нечестно с её стороны по отношению к другим ребятам. Или дело в госпоже Лисе? На телефон приходит сообщение от Гретты, выбивая девушку из колеи. Скоро пробегаясь глазами по тексту, Аён собирается. Обычно Гретта пишет, когда ставит торт в холодильник, и выжидает ещё часа три-четыре для пропитки, но пишет заранее, чтобы Алиса успела завершить дела и без спешки добраться до кондитерской. — Аён, — тихий оклик мамы — девушка подпрыгивает на месте от удивления, что вызывает на губах женщины неприятную улыбку, — Куда ты идёшь? В последнее время ты стала часто гулять. С кем ты гуляешь? — Я … Листок с объявлением лежит прямо под пальцами. Но информация там не сходится с фактической. А тетрадь с «расходами-доходами» лежит в первом ящичке тумбочки. Аён думает, что, как вернётся домой, первым делом перепрячет тетрадь, всунет куда поглубже. Вторым делом — пересчитает деньги, начнёт откладывать те, что Сэм «одолжил» ей прежде. Третье — девушка продолжает нервно думать об объявлении. — Какие у тебя секреты? — давит мама. Слабость и покорность играют решающую роль. Пальцы сжимают края бумажки, вытягивая ту на свет, демонстрируя маме: — Я подрабатываю. Я работаю в доставке в свободное время. Там посуточная оплата, по количеству зака-… Мать вырывает из рук объявление. Не глядя, разрывает в клочья. Наблюдая за тем, как бумажный пепел сыпется на пол прихожей, Аён ощущает громкий стук в ушах, ей физически больно от тяжёлого взгляда матери. От этого жестокого, непримиримого взгляда с укоризной. — Что мы с папой говорили о работе? — Мне нельзя работать до совершеннолетия, — смотрит в пол, ниже опустив голову. Но Аён не понимает. Искренне не понимает. — Почему? Отвечает давно выученным набором: — Потому что отвлекает от учёбы. Я должна хорошо учиться-…, — осекается, потому что учится Аён из-за переживаний о еде, об одежде, о своём внешнем виде на фоне других девочек класса — переживая обо всём этом, она просто ужасно учится. — Так ну? — этим тоном мать просит её продолжить. Язык не поворачивается. Пытаясь понять, Аён теряет логику происходящего. Круг замыкается элементарно просто: чтобы хорошо учиться, нужно хорошо кушать и не беспокоиться о бытовых проблемах; чтобы не беспокоиться о бытовых проблемах, нужны деньги, которых нет; заработать денег нельзя, потому что надо учиться, но учиться просто невозможно без перекрытия потребности в еде и минимальном комфорте человека двадцать первого века! Негодование, неудовлетворённость выстроенной родителями системой пробуждает внутри Аён гнев, демонстрирует ей притаившуюся прежде обиду на маму и папу за их бездействие, за безответственность, за прочие мелкие оговорки, которые недопустимы. — Я не могу хорошо учиться, потому что я постоянно думаю о том, как сильно я хочу есть, — глаза смотрят в глаза, и страх ещё есть, слабость в голосе даёт о себе знать, — Я постоянно думаю о том, что мне нужна новая одежда, что мне нужна подходящая обувь, по размеру. Я не могу хорошо учиться, мама. Я лучше заработаю на эти туфли сама, а потом уже буду учиться! Дверной хлопок разделяет Аён от матери. Это её первый вызов кому-то взрослому и столь авторитетному. Ужасно страшно. Неприятно. Сожаление и страх того, что может быть вечером, когда она вернётся домой, догадываясь о том, какая же жуткая будет головомойка, девушка…. Она не успевает расплакаться, получая напоминание Гретты о том, что пора идти. Гретта — такая добрая и милая девушка, так тщательно следит за временем и за заказами, искренне беспокоится о многих деталях, об Алисе. Они не дружат, но Алисе нравится то, как добра к ней старшая, кажущаяся со стороны взрослой и состоятельной. Нужно просто идти. Просто шевелить ногами. Просто не думать о том, что будет вечером. В конце концов, подработка в кондитерской — такая простая, безобидная мелочь, за которую ей платят копейки. Только вот Аён получает почти в два раза больше того, что она увидела на объявлении. — Синяя коробочка? — улыбка Алисы чуть округляется на вопросе, когда Гретта передаёт ей в руки синюю квадратную коробочку, — Это мужчина? — Скорее всего, — девушка только пожимает плечами, тут же напоминая о месте и времени встречи. И Алисе приходится ускориться. Она переходит на лёгкий бег, по возможности держа коробочку на вытянутых руках, чтобы получалось меньше тряски. Садится в автобус и экономит на двух остановках минут двадцать. В центральном парке располагается на свободной лавке напротив выключенного ещё фонтана, меланхолично рассматривает серость конструкции, с трудом угадывая, как это будет выглядеть летом. Разумеется, что фонтан пройдёт реконструкцию, его покрасят, поправят лепнину. Сейчас же это — жуткое зрелище. В душе против воли становится пусто. Зря Алиса поторопилась. День какой-то дурацкий с самого утра. То уроки не задались, то ссора с мамой, то вот этот фонтан. — Привет, — на скамью рядом опускается заказчик. Его губы тянутся в улыбку, а глаза сладко прищурены. Кивнув на коробочку, он спрашивает: — Я должен сделать что-то ещё, чтобы получить заказ? — Сэм? — Аён не верит своим глазам, когда передаёт в руки Сэма тортик. Ей почему-то казалось, что её посуточная оплата оказывается такой большой именно потому, что она доставляет очень дорогие торты кому-то очень богатому. Как та же Лиса например. Но Сэм? — Ч-что…? — вопрос не успевает сформироваться полностью, как юношеская улыбка обескураживает больное переживаниями сердце. — У меня сегодня особенный день. Вот и сделал заказ. Оно того стоит. Длинные пальцы с мозолями на фалангах указательного и среднего тянут хвостики ленты, легко справляясь с бантиком. Под мягким нажатием коробочка раскрывается, демонстрируя небольшой торт. Любуясь ярким оранжевым цветом желе, девушка пропускает, откуда Сэм достаёт две пластиковые вилочки, одну из которых протягивает Алисе. — У тебя же не день рождения сегодня? — совсем тихо спрашивает Аён, не отрывая глаз от небольшого, но мастерски выполненного кондитерского изделия. — Нет. Но у моего отца — да, — жмёт плечами. Вилка входит в желе, в два надреза выходит небольшой кусочек. Парень жуёт первым, прикрыв глаза от удовольствия. — Тогда почему ты не ешь торт с папой? — хоть и хочется, Аён держится. — Потому что он умер. Это звучит так просто, как будто отец Сэма всего лишь уехал на Аляску работать два сезона. В сказанном нет печали или тоски, и именно это порождает в Аён сомнения, дискомфорт. Торты — это праздничные блюда. Так почему же Сэм ест на горе? — Он давно уже умер. Для мамы сегодняшний день — всего лишь число в календаре. Абсолютно ничего не значащее число, — его взгляд направлен на выключенный фонтан, — Но я помню. Это праздник, Алиса. Ты не думай ничего такого, это — праздник. Когда-то добрый человек родился в этот день и сделал много хорошего. На его руке стоит коробочка с тортом. Ярко-оранжевым. Неуместно праздничным. На глаза Аён наворачиваются слёзы, но она тянет вилку, чтобы взять и себе кусочек, как того желает Сэм. Молочный корж и апельсиновое желе тают во рту. Зубья вилочки ложатся на язык. Мысли о быстротечности жизни съедают сознание, и Аён всхлипывает. Ниже опускает голову, кусая зубами вилку. — Он умер от рака. Это было очень давно, мы были готовы. Настраивались, — продолжает Сэм. Он беззаботно берёт себе ещё кусочек. Когда оборачивается, то сжимает локоть Алисы: — Да хватит ты реветь, глупая! Чего ты-то плачешь? Чего? — Жалко! Мне так жаль тебя, — продолжая отворачиваться, хныкает девушка, — Так страшно, когда умирают родители. А если это было давно, то ты был младше. Это просто ужасно! Разжав пальцы, Сэм усмехается: — Вот дура. Это было давно, уже и не болит. В молодости проще переносится, знаешь ли. — Какой ужас ты говоришь! — смотрит в его глаза. Карие, спокойные глаза, полные смирения. Сэму так холодно и при этом — легко, что Аён теряется. Ему, в самом деле, давно уже не болит эта потеря так, как болело первое время. Но это вовсе не значит, что его ещё не держит эта трагедия. Аён просто не понимает, как в его сознании это работает. Как он смог жить дальше, да как он смеет так просто есть этот глупый торт, почему так легко об этом говорит? — Я… — впервые за долгое время Хёнджин ищет себе слова оправдания, опираясь локтём о колено, — Алиса, я хочу разделить с тобой радость. Не делай из этого трагедию. В жизни достаточно ужасного для тебя и для меня. Давай просто радоваться тому, что есть. Он смотрит в асфальт, игнорируя её слёзы, потому что сам не держится. Но если будет и дальше раздирать себе сердце ежедневными напоминаниями о трагедиях былого, обо всем потерянном, об упущенных возможностях, то не выдержит. А ему надо продержаться до совершеннолетия. Ещё полтора года, и проблема будет решена. Хёнджин перестанет быть зависимым от мамы, у него появится право голоса, право влияния на неё. Может, к тому времени дядька Крис уже посадит придурка-отчима, и жизнь наладится. Парень начнёт работать на легальной работе, будет учиться. Он сможет подняться хотя бы среднего уровня, а может, если повезёт, то попробует обхватить то, чем владел прежде его отец. — Да разве можно радоваться на костях? — дрожащий голос Аён прорывается сквозь сознание. — А что тогда, лечь и ждать смерти?! — он психует. Это пугает Аён. То, как резко Сэм меняет настроения: то добр и мягок, то жесток в угрозе. — Что тогда, не радоваться, не жить? Что, Алиса, что? — когда девушка снова опускает голову, продолжая хныкать, Хёнджин судорожно выдыхает, объясняя ей, как последней двоечнице объясняют материал начальной школы, — Я не могу сидеть, сложа руки. Я не могу смотреть, как моё будущее утекает из моих рук. И я решил приложить все свои силы, весь свой ресурс на то, чтобы достичь чего-то, чтобы заработать денег, чтобы хорошо окончить школу. Я собираюсь радоваться мелочам, отмечать особые даты, чтобы помнить, с чего я начал и к чему должен стремиться. Я подумал, что ты тоже хочешь изменить свою жизнь, — переводит взгляд на Алису, недовольно хмурится, — Но выходит так, что ты просто хочешь заработать денег. На лавку опускается коробочка с остатками торта. Сэм съел ровно половину, другую оставив Алисе. Он уходит молча, разочарованный. Тоска и боль прежней утраты пытаются завладеть им, но парень перебивает мысли чем-то другим. Пока Док верит, что он справится без фармы, то Сэм будет справляться. Пускай это сложно, но лучше уж так, чем разжижать мозг химией, терять концентрацию и ловкость рук — что обычно является побочкой регулярного приёма ряда средств. Он уходит, не оборачиваясь. Слишком зол и обижен. Оставшаяся в одиночестве Аён долго смотрит на остаток торта, размышляя о том, как сильно виновата перед мамой, которую обидела. Она смотрит на половину торта и думает, насколько кощунственно это: оставлять еду на лавке. Её гордость, её голод борются друг с другом. На языке сладко. Гретта готовит восхитительно. Но на душе горько. И по щекам Аён текут слёзы страха, слёзы сожаления.