Кровь дракона

Пожилая учительница лениво рассказывает об эфирных веществах, полусонно щёлкая презентацию, игнорируя громкое сопение одного из мальчишек и свет смартфона другого ученика. И если с первым нарушителем идеальной дисциплины её урока всё ясно, то вот второй отнюдь не гонки проходит, а использует «балластное» время по максимуму. Слушая про летучие вещества, Сэму сложно сдерживать улыбку: он прекрасно знает, как быстро они распространяются, как легко проникают в лёгкие и оседают на сетчатку. Ему важнее успеть сделать отчёт о работе для Криса, передать пару заметок Доку, чтобы тот проверил его расчёты и вынес из лаборатории нужные лекарства. На всё это уходит время, которого парню жалко тратить после уроков, а на них — легко. Учитывая, что с химией у него давно всё в порядке. Со звонком Сэм подрывается всё-таки третьим со своего места, уступая в рвении покинуть скучную лекцию заядлым двоечникам. Постоянно сдерживает шаг, чтобы выглядеть «средним» на фоне других, не выделяется. Перед выходом из школы заходит в туалет, осматривает кабинки на наличие посторонних, подпирает ручку общей двери шваброй, и только теперь, устало выдохнув, достаёт с самого дна рюкзака тюбик с тональным кремом. Выдавливает на кончики пальцев немного, втирает в кожу лба, на переносицу, на нос и — подбородок, кружит на щеках. Смотрит в зеркало, хмыкает, выдавая самому себе кривую ухмылку: — Пока, Хёнджин. Привет, Сэм, — в два касания под левым глазом исчезает весьма приметная «улика»-родинка. Скоро собравшись, Сэм легко покидает школу, чтобы зайти в торговый центр. Привычно гуляет между вешалок с одеждой, заходит на фудкорт, делает заказ и сворачивает в туалет. В этом туалете он всегда переодевается. Школьную форму отгладит дома, а пока достаёт из пакета сложенные джинсы и футболку. Забирает колу и картошку фри. Картошка летит в мусор сразу за углом торгового центра. А кола…. Сэм усмехается и потягивает газировку через трубочку. Его забавляет кока-кола. Обычная послеучебная рутина, которую парень соблюдает, как ритуал уже больше года. Меняется время, меняются торговые центры, вещи в пакетах, погода за окном, но смысл всегда один и тот же: отвлечение внимания, маленькая путаница, маленькая милая игра на камеру. На камеры. Которые опытный взгляд находит даже на незнакомых прежде улицах раньше, чем Сэм вспоминает, куда и зачем забредает. У него, кстати, есть маленький кретинизм в географии. Ну, типа того. Сэм не очень хорошо ориентируется на местности, но чётко запоминает пройденные маршруты. И если он дошёл до пункта А, сделав три петли, то возвращаться на исходную точку он будет также: также сделав те же три петли. И плевать, что он видит ровную и прямую дорогу — как пришёл, так и ушёл, иначе всё — вечный loading. В ориентировании на местности хорош Блонди, один из «бегунков». Мелкий, юркий, достаточно яркий для того, чтобы привлечь внимание, и при этом достаточно ловкий, чтобы проворачивать свои дела незаметно. Он на особом счету у Копья, вроде любимчика, но Сэм не уверен, что связывает этих двух. Он и сам вроде как «дружит» с Блонди, но это — секрет. Они встречаются в те дни, когда оба не работают, в тех местах, куда не доберутся камеры, куда не догадаются посмотреть те умные дядьки, на которых они работают. На открытую детскую площадку в милом богатом районе, к примеру. Блонди любит бывать тут. Сэм…. Ненавидит. В этом разница их мышления: то, что одного стимулирует двигаться дальше и работать, внутри другого пробуждает только ненависть и презрение. — Сэм, — низкий бас с качелей сбивает парня с шага. Резко обернувшись, Сэм растерянно машет рукой «другу». Будто издеваясь, Блонди машет ему в ответ, легко смеясь и принимаясь раскачиваться на единственной качели, вынуждая подошедшего парня стоять. — Слышал про Армани, — вдруг тормозит Блонди, продолжая смотреть перед собой — продолжая смотреть на богатый частный дом, крыша которого виднеется из-за высокого белого забора, — Слышал от Айена, — когда Сэм не отвечает, блондин добавляет, понижая голос до ужасно взрослого, — Что сказал Гуффи? — То же, что и обычно, — неохотно отзывается Сэм. — Десять месяцев держалась, — рассуждает Блонди, — Выходит, я всё ещё тяну рекорд в одиночку? — Сколько? — Семнадцать. С тобой — четырнадцать, — без запинки. Блонди неплохо ориентируется не только на местности, но и в датах. Сэм уже путается во времени. — Копьё недоволен, — продолжает Блонди, — «Бегунки» стали всё больше похожи на «расходники». Почти так и говорит. «Стариков» будет держать до края. — А что, есть ещё те, кто успевают соскочить сами? — ухмылка. Вдогонку ей — смешок. Краткий взмах руки. И Сэм наблюдает за тем, как указательный палец Блонди выпрямляется, указывая на него самого. Они оба нервно смеются. — И давно ты пытаешься? — едва «друг» поднимается с качели, Сэм спешит сесть. — Шесть месяцев. Устал бегать. Всех денег не заработаешь. А мне хватит. — Тебе «хватит»? — искренне удивляется парень. Он внимательнее рассматривает «друга» неверящим взглядом. Его выжженные в солому волосы, что уже чернеют у корней, его детские веснушки, его рубашку из секонд-хенда и убитые почти в ноль кроссовки. — Я не жадный. И не тупой, — улыбается Блонди, тут же накручивая на палец прядь волос, корча из себя девицу, чем веселит Сэма. Дела идут фигово, и это — мягко говоря. — Ищут новую девчонку. — Я знаю одну, — предлагает Сэм. Ради этого он и пришёл. Он пришёл, чтобы дать работу Алисе. Чтобы пролоббировать её — свой интерес, через Блонди, как ближайшего друга Копья. Копьё обычно выбирает «бегунков» из школьников по одному ему понятным приметам. Но среднестатистическая картинка примерно одинаковая: неблагополучники, безотцовщина, потомственные алкаши или наркоманы, без денег, без связей, без гонора. Соль Земли? Сущая грязь. У Блонди тяжёлая рука, сильная: он легко останавливает качель, смотрит исподлобья на Сэма, когда спрашивает: — Почему она? — Нищая простушка, — стараясь звучать безразлично. — Если она тебе по душе, то не тяни её сюда. Сэм и сам прекрасно понимает, насколько это всё гибло, но лучше идей у него нет. Благотворительностью он зарёкся заниматься: не ценят обычно. А вот сделать выгодный обмен — легко. — А куда мне её? — отчаянно. Взгляд Блонди меняется. Будто споря с самим собой, он качает головой из стороны в сторону. Склоняется к уху «друга», делясь сокровенным: — Я много думал об Армани. Десять месяцев — хороший срок. Самые конченные слетают в течение месяца, тупые — через три, выскочки — через полгода. Дольше держатся те, кто с мозгами, у кого есть цель или надежда. Видимо, у Армани не осталось ни того, ни другого. — Ты хочешь сказать, что она намеренно сдалась? Блонди решительно кивает. … Сэм две недели не пишет Алисе. Оставшись под впечатлением о новостях об Армани, которую на самом деле зовут…. Не важно, как. Важнее, что сказал ему Блонди: она не имела другого выхода, кроме как начать употреблять то, что сама распространяла. Те, кто употребляют, берут срок меньший, чем те, кто распространяет или синтезирует. Сэм синтезирует. Фасует и синтезирует. Готовит по готовым формулам, а также пробует новые варианты использования имеющегося в каждой аптечке. Иногда очень даже успешно. А иногда приходится прибегать к помощи Дока, или, что ещё хуже — Психа. К чёрту Психа. Думать об Алисе. О том, как она судорожно набивает едой щёки, как мило смущается, как опасается его. Это смешит Сэма по-доброму. Но также беспокоит.

/Ты ела сегодня? /

И вдогонку:

/Что именно? /

Пряча улыбку от самого себя, парень кружит по пространству комнаты в доме родителей, игнорируя очередную ссору отчима с мамой, треск стекла и клятвы убить прямо сейчас. Нужно абстрагироваться. Подумать о еде. О девчонке.

\Да немного. Ем рис. Я похудею! \

Сэм смеётся: какая же она…. Что она себе напридумывала о нём? Куда ещё больше ей худеть? Плечи и без того — тонкие, щиколотки требуют подпорки, с запястий слетят наручники. Куда ей, зачем? Бьётся посуда за стенкой. Парень закатывает глаза, игнорируя, как вздрагивает всем телом от внезапности. Страха давно нет.

/Ты умеешь гладить и убирать? /

В конце концов, он может позволить себе маленькую прислугу. Потому что устал собирать осколки, пора покупать пластиковую посуду, но мама всё ещё против. Видимо, ей нравится смотреть, как бьётся дорогой фамильный фарфор в этом убогом доме. Сэм этого терпеть не может.

\Да\

/Тогда ты нанята/

/Подробности будут завтра/

Гасит экран телефона. Зажимает плечами уши, наскоро собирая рюкзак: проверяет расписание в телефоне, сосредоточенно складывает нужные учебники, запасные носки. Остальное — всегда внутри рюкзака, а чего не хватит, то возьмёт в Зазеркалье. Вообще-то Крис против «ночлежек», но заручившись его расположением, Сэм не брезгует иногда пользоваться. Если он лишится сна из-за очередной ссоры мамы с отчимом, а потом его оценки снизятся, то вся подработка полетит коту под хвост, и парень уже никогда не поднимется с этого дна. А если он положит болт на дела «родителей», займётся собой и только собой, то выживет и взлетит. На «базе» сидит Гуффи. Вяло клацает пальцами по клавишам. Ещё более вяло приветствует Сэма. Обменявшись понимающими взглядами, оба устраиваются поудобнее: Гуффи — в кресле, Сэм — на кушетке в углу. В два хлопка гаснет свет. Сэм смеётся: — Ты всё же заморочился? — Надоело ходить через все три комнаты до рубильника. Так проще. — Почини уже телек для Дока. Смотрит в погашенный экран, как додик. — Я подумаю. … — Пылесос, ведро, «бытушка», тряпки, перчатки, — Сэм тыкает пальцем в предметы, рассеянно оценивая хаос в квартире, куда привёл Алису для работы. — Как уберёшься — сразу всё вынеси. Готовить умеешь? — Да, — робко отзывается девушка, разглядывая белоснежные крошки посреди кухни, не представляя, чем это было прежде и почему разбилось. Наличка — в переднем правом кармане, заранее обговорённая сумма, ни воной больше, ни воной меньше — Сэм протягивает деньги девушке, кивает: — Тогда, как уберёшься тут, приведёшь в порядок коридор и приготовишь. Без разницы — что, только съедобное. Вопросы? Неловко принимая деньги, стесняясь их считать, Аён ещё раз оглядывает пространство и только пожимает плечами: какие у неё могут быть вопросы? Быть уборщицей, значит быть уборщицей. Ничего страшного. Она честно отработает свои деньги, наведёт порядок и что-нибудь приготовит. В этом нет ничего ужасного. — Я начну с крупных осколков, — вешая рюкзак на один из крючков, она уже опускается на корточки, когда Сэм недовольно цокает, так что рука дёргается. — Только не поранься, хорошо? Аён медленно кивает, возвращаясь к работе. Складывая осколки вместе, опуская те на газету, готовясь сортировать мусор, девушка не может определиться с мыслью, которую хочет думать во время работы. Она постоянно скачет от одного к другому, и — к третьему. То у неё не складывается заработок Сэма с квартирой, которую она сейчас убирает. То беспокойство об объяснении маме тревожит сердце. То Аён вспоминает о том, что её сюда нанимали для другой роли. То школа и домашка отзываются в памяти пресловутым звоном. За тупой механикой Аён пропускает, как выходит на улицу с несколькими пакетами. Молча кидает мусор в контейнеры. Оглядывает двор долгим взглядом, натыкаясь на одинокую старушку, которая также пусто смотрит на странную девушку в школьной форме. Аён тут же прикрывает эмблему школы, поворачиваясь к незнакомке спиной, ещё ниже опускает голову и какое-то время молча пялится на потёртые носки туфель. Как же стыдно. Как будто та старуха знает, зачем тут Аён, и завтра обязательно всем расскажет. Приходится бежать обратно в дом, спрятаться за дверью. В этот раз — снять обувь и проскочить на кухню босиком. В холодильнике Сэма достаточно зелёных овощей, фабричных соусов в упаковках, замороженные хрящики — в морозилке. На полках — несколько видов круп, хлопья, рамен, мука. Аён долго смотрит на упаковку лапши с говядиной. Во рту копится слюна. Вот бы сейчас залить лапшу кипятком, можно без специй, чтобы не пахли, и от души наесться чем-то горячим, жидким. Пусть это будет не очень питательно, но это будет. Желудку же всё равно, что варить, лишь бы варилось: даже бумага подойдёт, предварительно размоченная. На глаза девушки наворачиваются слёзы, но она скоро их утирает, принимаясь промывать рис в специальной плошке, которую видела прежде. Ставит на плиту кастрюлю, не солит закипевшую воду. Мелко режет овощи. Старается не думать о еде и голоде. Она не хочет воровать. В понимании Аён взять даже ложку для пробы — значит украсть горсть риса этого и без того слишком доброго к ней человека. Водит и водит ложкой по кастрюле, тщательно перемешивая ингредиенты, сливает воду и вскрывает самый вкусно пахнущий соус. Хочется взять каплю на язык. Через щёлку приоткрытой двери своей комнаты Сэм наблюдает за тем, как Алиса готовит. Он делает уроки, всякую тупую мелочёвку, которая обычно раздражает ужасно, но также наблюдает все те разы, когда девушка притормаживает на одном месте, долго на что-то пялясь. В этот раз она смотрит на соус. Она явно не читает состав, не рассматривает картинку или бренд. Она просто…. Просто смотрит. Хёнджин вспоминает, как его мама смотрела также на еду в доме дядьки Бана, когда они только переехали к нему. Женщина могла долгими минутами смотреть на лапшу, не видя той, не читая, но насыщая глаза. А когда нервы сдавали, она судорожно разрывала упаковку, подбирала все-все крошки пальцами в рот, ела не сваренным. Против воли Сэм напрягается всем своим существом, ожидая, когда Алиса будет вести себя также. Но девушка держится. Парень задаётся вопросом: гордая или честная?