Нечистый

      Предупреждение!             Глава содержит сцены насилия, жестокости и каннибализма.

***

      Лемми, Мэттью и Дэвид сидели на полу в разных углах комнаты. Четвёртый занимало ведро с крышкой для справления нужды. Ведро меняли единожды в день, так же раз в день выдавали по бутылке воды и куску хлеба каждому. Шли вторые сутки отбывания недельного наказания — воровство и возникшая по поводу него драка всколыхнули общину, и перед тем, как предстать перед семейным советом, участникам происшествия дали время обсудить взаимные претензии в комнате размышлений.       Назвать комнатой помещение без окон с тусклой лампочкой под потолком мог разве что бездомный юморист. Однако четыре голые стены к размышлениям о жизни определённо располагали.       Время тянулось долго и вязко, как мёд, прилипший к ложке, но драчуны мириться не собирались.       — Чего притихли? — не выдержал Мэттью. В своём духе, как всегда. Вывести из себя, пройтись по болевым, расковырять занозы — любимое занятие. — Думаете, легко отделались? Да чёрта с два! Мне ещё спасибо скажут, что начистил ваши рожи, а вот кое-кому придётся попотеть, чтобы заслужить прощение.       — И кто, по-твоему, это начал? — Дэвид вспыхнул, словно к нему поднесли зажигалку. — Ну взял Лемми мою бирюльку, подумаешь! Одной больше, одной меньше. Зачем было устраивать из этого шоу?       — А затем, что этому утырку, — Мэттью, не оборачиваясь к Лему, потыкал в направлении него средним пальцем, — нельзя ничего спускать с рук. Слишком много о себе возомнил. Для чего, думаешь, он к Джону подмазывается? Явно ведь метит в лидеры.       Лем по обыкновению отмалчивался. Оправдываться себе дороже. Что бы он ни сказал, всё будет использовано против него. Разве поверили, когда он уверял, что ничего не брал? Один только Дэвид вступился, да и тот попал под горячую руку. Мэтт был из тех, с кем спорить не имело смысла, в итоге сам и выйдешь виноватым.       К тому же, сидение в подвале воспринималось им скорее как благо, а не наказание. Да, туговато с едой. Да, Мэтт достаёт, не переставая. Похоже, что отсутствие реакции бесит его больше всего. Но если вспомнить работу в поле или на ферме, то Лем однозначно выбирал подвал.       — Да плевать на твоё лидерство. Мне не нужен был грёбаный скандал, — раздражённо шипел Дэвид, пробуя кончиками пальцев распухшую скулу. Этот белокурый представитель херувимов умудрялся оставаться нереально красивым даже с подпорченным кулаком Мэтта лицом. — Что теперь с таким украшением делать? А если от съёмок отстранят? Ты мне жизнь можешь испортить.       — Нечего было лезть, куда не просили, и вступаться за крысу. В волосы мне вцепился, как девка. Сиди теперь тихо и не ной, а то глазки заплывут. Тогда только на роль свинки возьмут. Слушай, а может тебе понравится? — Мэттью выпятил губы, скосил глаза к переносице и несколько раз издевательски хрюкнул. Царапина от ногтей Дэвида, идущая от угла рта к уху, придавала ему полубезумный вид. — Ничего, не пропадешь! Если отстранят, сам тебя сниму!       Дэвид раздражённо фыркнул, закатил глаза и демонстративно развернулся всем телом в сторону Лема:       — А ты что не защищался, если не виноват? Как тогда кулон оказался в твоих вещах?       — Не брал я твой кулон и понятия не имею, как он у меня оказался, — в сотый раз ровным тоном повторил Лем.       Не рассказывать же им, что в той драке он чудом сдержал свой тёмный дар, который от несправедливых обвинений норовил вырваться наружу и разнести всё вокруг. Разве можно объяснить, каких трудов ему стоило не ответить, когда Мэтт начал возить его за волосы, тыкая со всей дури в ящик с неизвестно откуда появившимся кулоном Дэвида.       Он понемногу приручал черноту внутри себя, не давая волю эмоциям, пытаясь оставаться спокойным в любых, абсолютно любых ситуациях. Не находя выхода, тьма кружила по его телу: толкалась в сердце, сбивая ритм, тыкалась в желудок, вызывая тошноту, отравляла ток крови. Иногда после такого он оказывался в постели с лихорадкой до тех пор, пока накопленное внутри не выходило холодным потом и рвотой.       Джон подозревал о причинах ухудшения здоровья и выговаривал, меняя ему на лбу мокрые повязки:       — Ты убьёшь себя, если будешь продолжать в таком духе. Пойми, Бог никогда не ошибается. Если Он наградил даром, будет преступлением его не использовать. Ты — лишь инстумент в его руках, Он сам решает, кого наказывать, кого миловать. Так позволь Ему сделать это.       Лем поглядывал на руки, поправляющие одеяло, и незаметно, как ему казалось, касался рукавов клетчатой рубашки Джона:       — Простудился, бывает. Скоро пройдёт.       

***

      Ночи в комнате размышлений тянулись чуткие и тревожные, влажно-липкие, как осенняя паутина. Ночи наступали, когда гасла лампочка под потолком и заставляли наконец затихнуть неугомонного Мэтта.       Сегодня поспать не получилось, их разбудило хриплое дыхание и стоны.       — Я умираю. Сердце. Так больно, — хрипел Мэтт. — Бог наказывает меня, и всё из-за этого кретина.       Дэвид подполз к нему в полной темноте, пошарил руками и сразу кинулся колотить в дверь. Но кто бы услышал их наверху?       — Это я. Я взял кулон и подбросил Лемми, — еле хрипел Мэттью, не замечая никого вокруг, его тело конвульсивно дёргалось. — Зачем он появился здесь? Он странный и неправильный. На него обращают внимание. Возятся с ним. Не хочу умирать… из-за этого мусора.       — С тобой всё будет в порядке, — мягко произнёс Лемми, нащупывая в темноте его руки, прижатые к груди и заменяя их своими. — Вдохни поглубже.       — Что с ним? — подскочил напуганный Дэвид.       — Похоже на паническую атаку, — Лем с сомнением покачал головой. Сердце под ладонью билось очень неправильно, замирая, будто вот-вот остановится. — Посиди тихо, пожалуйста.       Голос контролировать вышло, но внутри стянуло судорогой. Неужели и правда из-за него? Но он никогда не хотел ничего подобного. Пожелания сдохнуть — тихим шёпотом в спину обидчика — не в счет.       Желать смерти по-настоящему… да он готов был своё собственное сердце отдать, лишь бы Мэтт сейчас встал.       Ему показалось, что тьма внутри злобно захохотала. «Пожалуйста, — взмолился он. — Давай поможем ему. Пусть цепляется. Пусть пристаёт. Это даже закаляет характер».       Тьма словно ждала просьбы. Как свернутая в клубок змея, распрямилась, ударила жертву и вернулась назад с добычей. С чем-то острым, разрезающим грудь надвое, мешающим дышать.       Ледяные пальцы Мэтта вцепились в него.       — Что ты со мной делаешь? Это ведь ты? Ты…       Он затих на полуслове и засопел, уснув мгновенно, словно его выдернули из розетки. Лемми подождал немного, прислушиваясь к ровному дыханию, и на четвереньках пополз к ведру. К горлу подступала тошнота, во рту стоял привкус крови, сердце заходилось рваным ритмом. Где-то сбоку, в темноте, поскуливал Дэвид.       Наутро Мэтт пришёл в себя, но не произнёс ни слова. Не поднялся, лежал, отвернувшись к стене, и никак не реагировал на вопросы Дэвида о самочувствии.       Брат, пришедший убрать, вскоре вернулся с обеспокоенным Джоном, который придирчиво осмотрел запертых и заявил, что их наказание окончено.       Они не вышли из комнаты в обнимку, однако на общем собрании Мэтт сказал, что произошло недоразумение, Дэвид сам дал Лемми поносить украшение. Дэвид подтвердил, и о происшествии забыли.       После этого никто не разу не видел, чтобы Мэтт общался с Лемом, чтобы придирался, заговаривал или просто смотрел в его сторону. Такой привилегии от него не удостаивался никто из ровесников. Бывший источник раздражения словно перестал для него существовать, превратившись в предмет интерьера, впрочем, самого Лемми такое положение дел более чем устраивало.       

***

      К девятнадцати годам Лем полностью освоился в общине и не помышлял о другой жизни.       Он так и не нашёл удовольствия в телесной близости, поэтому не пользовался особым спросом ни у мужчин, ни у женщин. Джон пристроил его учителем малышни — втолковывать в их незамутнённые головы библейские сюжеты, рисовать комиксы с улыбчивым Иисусом, разучивать и ставить сценки из Святого Писания.              Кому-то же надо заниматься подобным. У женщин находились дела поважнее, чем возиться с малышнёй — они неустанно предоставляли свои тела для любви во славу Божию, пополняя казну Семьи.       Возиться с недорослями он не особенно любил, но исполнял свои обязанности добросовестно. Не был слишком строг и всегда выгораживал своих воспитанников, спасая их от наказаний. За это дети были бесконечно преданы ему, некоторые принимались хныкать, когда по необходимости брата Лемюэля заменял на уроках кто-то другой.       Другим официальным занятием Лема стала помощь Джону, и никто в общине не отдавался своей работе с таким рвением, как он, посвящая ей каждую свободную минуту. Сортировка и раскладывание документов — Лем, архивирование записей — Лем, вытереть пыль на стеллажах, метнуться гонцом в город с поручением — Лем никому не уступит возможности оказаться рядом с Джоном.       Папки, папки, папки. Записи разговоров. Результаты исследований и тестов. Их у Джона было несчётное количество, и далеко не ко всем он допускал даже своего верного помощника.       Бывало, что его комнату на втором этаже общинного дома навещали люди в строгих костюмах, приезжавшие на дорогих автомобилях. Другие посетители выглядели потерянными и несчастными. Первые обычно пополняли казну, вторые — численность Семьи.       Решить любой вопрос, достать любую вещь — это к Джону. Уладить семейный конфликт, вызволить из полиции брата, попавшегося с травкой, добиться от администрации передачу в собственность лакомого куска земли для новой общины — всё к Джону.       Джон умел добиваться чего угодно от любого человека, но, сколько он ни старался, именно Лем, несмотря на свою беззаветную влюблённость, оставался для него крепким орешком. Сделать его новым Мессией, заставив применять свой загадочный дар, Джон не мог.       Эксперименты по исцелению заканчивались ничем, пару раз испытуемых пришлось откачивать нашатырём, но Джон не терял надежды, дожидаясь удобного случая, и он вскоре представился.       По общине бегало немало отпрысков пророка, но Мэттью, рождённый в те времена, когда Мо звался Арни и только начинал тренировать свои способности на девушках-хиппи, был на особом счету. Он вырос точной копией отца, не уступая ему ни в порочной красоте, ни в остроте ловко подвешенного языка.       Внешность, природные данные и рвение к лидерству открывали перед ним почти неограниченные возможности. С ним считались. Его уважали и побаивались. За ним в Семью пришло немало новых адептов, привлечённых сладкими речами и очаровательной улыбкой, поэтому Мэттью был уверен, что рано или поздно ему дадут в управление собственную общину.       Такая с недавних пор маячила на горизонте — новенькая, рядом с побережьем, в уединённом месте с комфортным климатом. Рай на земле, где загорелые девушки в откровенных нарядах разносят спелые фрукты, а их не менее спелые груди можно щупать совершенно безнаказанно.       В своих мечтах Мэтт уже мял эти груди в своих ладонях и отправлял их обладательниц на поиски новых последователей с толстыми кошельками и длинным списком возможностей.       Надо ли говорить, что как только пошёл слух о Новом Эдеме, Мэттью всё чаще стали замечать в обществе Джона, от рекомендации которого напрямую зависело, кто будет управлять мечтой.       Джон отмахивался от него, прекрасно понимая, чем вызван внезапный интерес к его персоне. Но привычка вплетать любое событие в сложную цепь связей и взаимодействий, кропотливо сплетённую им за годы нахождения в общине, подкинула ему одну рискованную идею.       Поначалу он испугался собственных мыслей, но чем больше обдумывал, чем дольше рылся в своих папках, тем больше его лицо принимало торжествующий вид. Открыв одно досье, он долго и задумчиво перелистывал страницы, делал пометки на полях, чертил одному ему понятные схемы и наконец в восторге откинулся на спинку кресла, воскликнув:       — Я гений! Я Иоанн Креститель! Ты проснёшься, ангел мой! Обязательно проснёшься!       Мэтт, торжественно одевшийся по случаю долгожданного приглашения — белый верх, тёмный низ — так ослепительно улыбался, излучал такую ауру счастья, что окажись он в этот момент на городской улице, люди слетелись бы на этот свет как мотыльки в надежде приобщиться к источнику блаженства.       Сообщение Джона стало для него смерчем, задувшим свет и расшвырявшим мотыльков.       — Я планирую рекомендовать Лемюэля в качестве пастора Нового Эдема. Однако ему понадобятся помощники. Разумеется, ты вне конкуренции. И… кого ещё посоветуешь?       — Что? — задохнулся Мэттью. Слова Джона оглушили его, дальнейшее он слышал словно через толщу воды и отчаянно бьющий в виски пульс. — Как?       — В нём горит божественный огонь. Такой силы, какая тебе и не снилась. Я думаю, он может всё. Абсолютно всё, — Джон сложил ладони в молитвенном жесте, уставясь в пространство впереди себя, словно узрел там всё небесное воинство.       — Неожиданно, — осознать услышанное не получалось. Лем никогда не рвался в лидеры. То, что видел Мэтт все эти годы — бледная тень, всюду хвостиком таскавшаяся за Джоном. Оказывается, это был хитрый план, его обошли. — Отчего вдруг такое предпочтение? Чем он заслужил?       — Детали рассказать не могу: в силу своей скромности Лемюэль не хочет выставлять напоказ свои способности, но я уверен, что этот день вот-вот настанет. Ты должен быть счастлив и благодарен, что можешь находиться рядом с ним, наблюдая за явлением его чудесного дара.       С каждым услышанным словом Мэттью заливался краской, будто его хлестали по щекам. Ему не хватало воздуха, на висках вздулись пульсирующие вены, желваки ходили ходуном. Казалось, его вот-вот хватит удар, но Джон будто не замечал произведённого эффекта.       — Лемюэль — человек удивительной чистоты. Может, и не человек — ангел. Я ни разу не видел, чтобы он возжелал лечь в постель с кем-либо из Семьи по собственной инициативе. Разве это не доказательство?       Мэтт не смог выдавить достойный ответ. Он и не стал стараться. Несколько раз саданул кулаком в стену, оставив на ней следы крови, и хлопнул за собой дверью.       Джон в волнении откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы рук так, что они захрустели.       — Вестник идёт к тебе, мой ангел. Будь же внимателен и встреть его во всеоружии.       

***

      В этот день в комнате Адамов были задернуты шторы. Обычно помещения пустуют до вечера, каждый занят своим послушанием, но Лука и Дан сказались больными. Предполагалось, что они будут отдыхать в своих постелях, чтобы вскоре вернуться в строй воинства Иисусова.       В этот день в комнате Адамов тянуло травкой, раздавалось сдавленное хихиканье и шлепанье о покрывало запрещённых игральных карт. Лука и Дан справедливо решили, что хватит с них трудов праведных, любой воин имеет право на привал и развлечения.       В этот день в комнате Адамов дверь едва не слетела с петель, когда её пнул взбешенный Мэттью.       — Почему, когда решается судьба будущего Семьи, у всех свои дела? Всем плевать, — завопил он с порога.       — Что решается? — изумился Лука, ловким движением опрокидывая подушку на удачно выпавший стрит. Какая жалость, только начало везти.       Дан закашлялся, выронил окурок под ноги и застыл, ожидая взбучки. Не то чтобы Мэтт не знал о тайных шалостях братьев. Не то чтобы он сам никогда не шалил. Неписанный закон Семьи гласил: пока не видит брат, не видит Бог.       Они могли не беспокоиться. Их обезумевший лидер не видел ничего, кроме краха своих надежд.       — Назначение пастора новой общины. Грёбаного пастора. Грёбаной общины, — Мэтт заводился всё больше.       — Так ведь это же ты, величайший, — льстиво ощерился Дан, наступая на окурок и потихоньку запихивая его под кровать. — Разве у кого-то есть сомнения, что ты на свете всех милее? Хотел бы я посмотреть на такого идиота.       — О! Могу показать! — выкрикнул Мэтт непривычно высоким голосом. — Этот тихушник! Этот грёбаный святоша оказывается вынашивал планы, как занять моё место. Он убедил Джона, что… что…       Вспомнив разговор, он обмяк и обессиленно опустился на кровать, где расположились парни. Пара непослушных карт уперлась ему в задницу. Окурок под ногой Дана раскрошился. Он не замечал ничего.       — Да кто и в чём его убедил? Кроме тебя нет достойных кандидатов, — Лука потянулся к его плечам. Огладил ладонями, надавил подушечками пальцев. — Расслабься. На Джона невозможно повлиять, он упёртый, как Сатана.       — Лемюэль, — выплюнул наконец Мэтт и брезгливо оттолкнул от себя Луку. — Внушил Джону, что экстрасенс или вроде того. Будто у него есть какая-то божественная сила.       — Лемюэль? — выдохнул Лука. — Крошка Лемми захотел стать пастором Эдема и чудотворцем? Вот это да! Так и знал, есть в нём какая-то загадка. Одни глазищи чего стоят, ух. Мечта.       — Знаю я твою мечту, — хмыкнул Дан. — Хочешь завалить его, так вперёд. Нечего вздыхать и дрочить по ночам, спать мешаешь. А что за сила такая, Мэтт? Задницей орехи колоть? Так думается мне, этой силе можно найти лучшее применение.       — Именно! — кулаки Мэтта сжимались и разжимались. — Применение. Талант, значит, у него есть, а делиться он им не хочет. Думается мне, это тянет на серьёзный грех. Помните, что сказал Иисус о таких как Лемми? Что сделал хозяин раба, который не использовал врученный ему дар?       — Приказал отнять и отдать тому, кто будет его применять. А негодного раба выбросить во тьму внешнюю, где будет плач и скрежет зубов. Евангелие от Матфея, 25:30, — услужливо подсказал Дан и задумался. — Получается, Лемми должен быть наказан за что, что скрыл от нас какую-то полезную штуку?       — Дошло наконец-то! — выдохнул Мэттью. — Семена зла проникли в нашего брата. Предлагаю вырвать их с корнем, пока не стало слишком поздно. Он должен усвоить: у него нет ничего своего. Его тело, его душа, его мысли. Всё, вплоть до грязного белья, принадлежит Семье.       

***

      Сара и Дара ползали на четвереньках, скорчив грозные мордашки. К юбкам они прицепили плетёные ремешки, которые должны были изображать хвосты.       — Р-р-р-р! Р-р-р-р! Леммичка, мы похожи на львов?       — Пожожи, Ленничка? Л-л-л-л! — Дара в свои пять так и не научилась выговаривать букву «р».       — Больше, чем настоящие, — засмеялся Лем. Он надеялся, что роль льва поможет Даре с её проблемой. Для сценки требовался только один лев, но не разлучать же близняшек.       Фил, изображавший Самсона, при виде двойной опасности сурово насупился и застучал ложкой по кастрюле. Львы остановились, переглянулись и уселись на пол.       — Л-л-л-рь? — в недоумении произнесла Дара.       — Брат Лемюэль, — ввалившись без стука, Лука бесцеремонно прервал их занятия. Приторно-медовый, с прилизанным пробором в блестящих волосах и часто моргающими глазками. — Нужно поговорить.       — У нас урок. Разговор не может подождать? — Лем оглядел недовольно загалдевшую ребятню. Игра была в самом разгаре.       — Это срочно, — выступил вперёд Мэттью. Холод в его голосе остудил бы любую мысль о том, что беседа будет дружеской. — Когда на кону стоит будущее Семьи, ты бы стал медлить?       — Фил, сбегай за Эзрой, — Лем кивнул мальчишке, стараясь не выдать беспокойство. — Пусть пока присмотрит за вами.       Фил насупился, недовольно шмыгнул носом, но тут же исчез. Своего учителя дети слушались не из-за боязни. Вечно занятые проповедями и флиртовой рыбалкой взрослые редко находили силы обращать на них внимание. Подзатыльник и ремень считались лучшими способами общения, ибо «кто жалеет розги для сына своего, тот ненавидит его».       Лем не скупился на добрые слова и внимание для ребятни, ему нравилось наблюдать за радостными искорками в их глазах. Слово наказание применительно к воспитанникам он не знал вообще.       — В помещение для церемоний, — отрывисто бросил Мэттью в коридоре.       Сопровождавшие его братья закивали и одобрительно загудели.       Церемониальная распологалась в отдельном, похожем на амбар деревянном строении, окружённом ухоженными растениями. Члены Семьи трепетно ценили немногие доступные им удовольствия. Особенной любовью пользовались причастия, проводимые пророком со всем душевным пылом. В день причастия большой дубовый стол накрывался красным покрывалом, на него водружались бутыли из личных запасов Отца Мо, торжественные бокалы и блюда. Допущенные до таинства братья и сестры получали возможность сделать добрый глоток неплохого красного вина и отведать кусок пирога, приготовленного мастерицей Маришей, а после долго целовать и обнимать присутствующих, доведя себя до исступления — священного, разумеется. Петь песни, держась за руки. Да, церемонию причастия любили все.       Здесь же в холодное время года в большой деревянной купели крестили новообращённых. Крещение Лемми происходило летом, поэтому ему повезло окунуться с головой не только в пахнущие водорослями и лягушками воды небольшой речушки, но и в свои новые чувства, от которых закладывало уши сильнее, чем от погружения.       Рука Джона, мягко опускающая его голову под воду. Намокшая белая одежда у них обоих. Чистое полотенце, которым Джон потом растирал ему грудь и спину, покрывшиеся мурашками — не от воды, совсем не от воды.       Джон смеялся, его руки соскакивали с ткани и проезжались по ледяной от воды коже. Лучи рассветного солнца окутывали темные длинные волосы светящимся нимбом, и сердце Лемми останавливалось от восторга. Он был счастливейшим из всех людей земли.        После крещения он в самом деле ощущал себя одним из них. Одним из тех, кого Джон принял в свою Семью.       Жаль только, что это священное действо случилось всего лишь раз. Вот бы оно происходило хотя бы каждую неделю.              — Что ты задумал? — начал Лем, но осёкся, увидев спешащего на замену Эзру и помахал ему рукой. — К девятнадцати Эзра вытянулся, но выглядел по-прежнему сильно младше возраста, оставшись таким же хрупким и большеглазым. Только под глазами держались глубокие тени, несмотря на то, что Джуд, который становился всё более одержимым и ревнивым, избавил его от обязанности торговать телом. — Закончишь за меня? Мы как раз ставили притчу про Самсона и льва.              — Ну и выбор. Зачем пугать детишек? — насторожился Эрза. При виде Адамов, словно стая гиен окруживших Лемми, его лоб пересекла тревожная морщина. — Может лучше рассказать им притчу про умение просить о помощи?              Последнее слово он выделил едва заметно. Так, чтобы намёк понял только чуткий к его эмоциям друг. Эзру до чёртиков бесило, что Лем никогда не пытался отстаивать свои права, в любых конфликтах предпочитая уступить и отмолчаться. Потому что: «Ну нельзя же быть таким безвольным, братишка! Сожрут и не подавятся!»              — Всё в порядке, — Лем научился отлично скрывать свои чувства, по его виду было невозможно определить, как сильно сжимается тревогой сердце. — Проследи, чтобы львы громко и качественно рычали на Самсона, а потом подружились и вместе зо зрителями отправились есть печенье, которое ты найдёшь на верхней полке с игрушками.              — Странное у тебя представление о притчах. Смотри, опять нарвёшься, — Эзра покачал головой и под выжидающими взглядами ушёл заканчивать урок.              — Причастие, Лем. Всего лишь причастие. Чего ты занервничал? Тебе ведь нечего скрывать? Или есть? — Мэтт положил ему на плечо руку и сжал пальцы. — Время доказать, что ты действительно являешься частью Семьи.              Церемониальная без накрытого стола и оживлённого гудения братьев выглядела пустой и одинокой. Деревянная купель грустила в углу. Скамейки неловко жались к стенам. И только морёная под эбеновое дерево поверхность стола блестела чернотой, словно жертвенник, ожидающий агнца.              Замка на двери никогда не водилось, прятаться было не от кого. Мэттью достаточно было выразительно посмотреть на Дана с Лукой, чтобы они метнулись к стене, приволокли тяжелую скамью и подперли ей дверь.              — Похоже, это тебе есть, что скрывать, — Лем замер, пытаясь справиться с дрожью, которая подступила на подходе к комнате. Было не похоже, что Мэтт собирался поить его вином или растирать полотенцем после купания. — Я никуда не собираюсь убегать. С чего такие предосторожности?              — Пообщаемся без лишних свидетелей, — медленно и чётко произнёс Мэтт, заставив товарищей притихнуть и согласно кивать каждому слову. Высокий, широкоплечий, прямой, как струна, он всегда старался копировать голос и повадки пророка и сейчас пугающе был похож на него. — Я ведь пошёл тебе навстречу. Не стал вывешивать твоё грязное бельишко на радость всей общине.              — О чём ты? У меня нет тайн ни от тебя, ни от кого-либо в Семье, — предчувствие беды заставляло дрожать, как от холода. Такого не было давно, и похоже, что на этот раз справиться будет трудно.              — Действительно? — Мэттью пригладил зачёсанные назад волосы и обвёл красноречивым взглядом присутствующих, давая понять, что шоу началось. Повинуясь его молчаливому призыву, Лука и Дан возмущённо загудели. Их обвиняющие голоса в пустой комнате подхватило эхо. — Поговаривают, что ты считаешь себя… ангелом?              Сердце Лема бешено заколотилось. Сбывался его страшный сон. Все узнают о том, что он — не контролирующий себя монстр, способный покалечить любого, кто случайно подвернётся под руку.       — Вовсе нет. Посмотри на меня. Разве я похож на ангела, — он развёл в стороны руки и повернулся вокруг. Волосы взметнулись тёмной волной. Тощий и долговязый. Нос с лёгкой горбинкой. — Обычный человек, ничего примечательного.              — Нет? А я было чуть не уверовал, что Господь излил свою милость на нашу общину, и послал нам собственного ангела, — с деланым огорчением Мэтт скривил рот и закрыл лицо руками, театрально причитая. — Оказалось, всё наоборот. Скверна проникла в тебя так глубоко, что ты поставил себя над всеми нами. Ангелы так не поступают. Они полностью отдают себя служению людям.              Когда он отнял руки, под ними оказалась маска — холодная, пустая, безжизненная.               — Раздевайся! — коротко приказал он.              — Зачем? — Лем отказывался верить в происходящее.              — Крылья искать будем, идиот! — рявкнул Мэтт. — Раздевайся, пока я не содрал с тебя одежду вместе с блудливой шкурой. Чем ты так ублажил Джона, что он собирается сделать тебя пастором?              — Джона? Ублажил? — Лемми не верил своим ушам. — Ты что-то не так понял.              — О, прости! — на лице Мэтта появилось искреннее раскаяние, которому позавидовал бы любой актёр. Вышел бы в гримёрку и застрелился от зависти. — Конечно, я что-то не так понял. В таком случае не будет ли так любезен наш дивный ангел раздеться и явить своим несчастным братьям божественный свет своей любви? Лука полгода как изводится без взаимности. Сохнет по тебе, ночами не спит, почернел весь. Как ты мог допустить, чтобы он так страдал?              — Не знал я, что он сохнет, — пальцы Лемми нервно метнулись к воротнику футболки и замерли. Он подумал, что понял, чего от него хотят, и немного успокоился. Появилась возможность договориться. — Как его было понять, если он не сказал? Никто не может меня упрекнуть в том, что я заставлял кого-то мучиться от неразделенных чувств. Луке стоило подойти ко мне, и он получил бы то, чего хотел.              — Нет, теперь этого совершенно не достаточно. Ты отвернулся от своих братьев. Стал глух к их желаниям, не интересуешься их жизнью, не делишься своей. Гордыня, Лем. Жадность. Воровство. Утаивая свои возможности от братьев, ты обкрадываешь их. Теперь придётся о-о-чень постараться, чтобы искупить такие грехи.              — Если ты считаешь меня грешником, вынеси это на семейный совет, пусть там решают.              — Хорошая попытка. Надеешься на Джона? Думаешь, соблазнил его, и предназначенное мне место теперь твоё? Забыл заповедь «Не возжелай»? — указательный палец больно утыкался в грудь Лема, заставляя его отступать к столу для причастия. Толчок — шаг назад. Обвинение — два шага. Ложные обвинения тяжело вынести, не пошатнувшись. — Но ты просчитался! Я теперь твой совет! И мне решать, как с тобой поступить!              Ударившись о стол, Лем взмахнул руками в попытке удержать равновесие, но Мэтт с силой толкнул его ладонью в грудь. Массивные ножки из старого дуба — Джесси славный плотник — даже не скрипнули, принимая удар лёгкого тела о столешницу.              Лука метнулся к нему, причитая, но не забывая шарить руками по телу:              — Ой, как же так? Сильно ушибся? Покажи, где. Дай я посмотрю, дай разотру.              — Уйди, — поморщившись, Мэтт оттолкнул Луку. — Сначала я, потом ты. И Дан тоже.              — Но тебе ведь только девушки нравятся, — возмутился Лука. Он вспотел от волнения и досадливо сдувал волосы, падавшие на лоб мокрыми прядями. — Ты даже не знаешь, как с ним обращаться. Зачем он тебе?              — Потому что сказано: «И станут двое как одна плоть», — Мэтт замялся, чувствуя неуверенность парней, но через мгновение взял себя в руки, прикрыл глаза и, сложив ладони, произнёс. — Мне было откровение. Нужно соединиться с ним, чтобы получить дар, который он в себе носит. Если наш скромник отвернулся от нас и не хочет делиться, мы возьмём это сами. Снова станем единой любящей семьёй.               Мэтт не раз становился свидетелем того, как пророк Мо вводил очередной новый закон в общине, вещая от Божьего имени. И ни разу, какую бы возмутительную вещь он ни придумал, не встречал возражений. Мэтт впервые решил попробовать и — о, чудо — братья встретили чушь, которую он нёс, с восхищёнными лицами.              — К тому же, для драгоценного Лемюэля мне ничего не жалко, — власть над умами товарищей, над телом, которое лежало перед ним без сопротивления, дурманила сильнее любого наркотика. — Я тут рвусь изо всех сил, чтобы приятное ему сделать, отдаю всего себя, а он даже рта не раскроет в ответ. Ну, что ты там можешь? По воде ходить? Воду в вино превращать? Если тебе член в рот сунуть, он станет золотым? Давай, поделись со своими братьями, ты — один из нас и мы хотим быть, как ты.              Он вжикнул замком на брюках. Лем, услышав звук, дёрнулся, попытавшись подняться, но Лука удержал его за плечи, чмокнул в щёку, в лоб:              — Тихо, мой хороший. Не бойся. Мы не причиним тебе никакого вреда. Дан, помоги ему с джинсами.              — Стойте. Давайте обсудим. Я всё расскажу, — всё ещё не веря в происходящее, Лем попробовал освободиться из захвата Луки.       Бесполезно. Он навалился всем телом, жарко шепча в ухо приторные липкие пошлости. В лодыжки железной хваткой впились руки Дана. Сопротивление в принципе было бессмысленно. Отказ от навязанной «любви» в любом случае повлёк бы разбирательства, обвинения и наказание. Этот этап давно пройден, уроки усвоены.       Может быть, братья правы, и он заслуживает воздаяния за грех, который носит в себе. За то, что так и не научился искренне любить ближнего, делиться с ним всем, что имеет. За то, что зло вырывается из него и причиняет боль людям.       «А может, это они заслуживают наказания? — вкрадчиво прошелестело в голове. — Трое безумных зверёнышей на одного. Не захотели выслушать. Не стремятся понять. Только одно. Подавить. Присвоить. Сожрать. Это, по-твоему, не заслуживает наказания? То, что они могут сделать с Сарой и Дарой, не заслуживает… смерти? Выпусти!»                    — Нет! Не надо! — он в ужасе затряс головой, удерживая в себе нечто, рвущееся вершить суд. Лука шикнул и закрыл ему рот ладонью.       Лем обмяк, позволяя, чтобы Мэтт согнул ему ноги и развёл их в стороны. Позабавятся и оставят в покое. Начни он брыкаться в полную силу, контролировать себя станет невозможно, кто знает, чем тогда всё закончится. Его задница против человеческой жизни. Лем не сомневался в правильности своего выбора.       — Почему так узко? — Мэтт был не доволен. Мало того, что никакого морального удовольствия от правосудия — ни слёз, ни бурного сопротивления, ни обещаний отступиться от лидерства. Было бы всё это, разве бы он продолжал? Так ещё и член не лезет, больно. Совсем никуда не годится. Теперь Лемми точно заслужил.              — Он не подготовлен. Нужна смазка. И растяжка, — Лука досадливо цыкнул, наблюдая за грубыми движениями. — Иначе ты его порвёшь.              Мэтт чертыхнулся, поплевал на руку, растер по члену и вогнал его резким наказывающим движением.              Лем замычал сквозь ладонь, замотал головой. Нетерпеливо ёрзавший в ожидании своей очереди Лука погладил его по волосам, проворковал:              — Расслабься, милый. Пожалуйста. Мы не хотим сделать тебе больно. Это всё на благо Семьи.              Мэтт справился быстро, сам от себя не ожидал такой прыти. Согласные на всё девушки не давали столько хмельного адренадлина, сколько ощущение власти. Он подумал, что Мо ведёт себя слишком мягко. Добивается добровольности. От принуждения куда больше толка. Оставив закусившего губу Лемми, коротко кивнул Луке:               — Давай.              — Не бойся, мой золотой, я буду очень нежен, — мурлыкал Лука, пристраиваясь между разведенных ног. — Какой ты, оказывается. Ох и сахарный. Вкусный какой. Отчего только я не решился подойти к тебе раньше?              Через минуту он забыл об обещании быть нежным. Закинул безжизненно повисшие ноги себе на плечи и искусал их до кровоподтёков. Болезненные стоны его только раззадоривали.              На Дана Лемми уже не реагировал. Дышал едва ощутимо, остановив остекленевший взгляд на потолке, полностью уйдя в себя. Он был деревом при потоках вод, был листвой, колыхаемой ветром. Запечатанной амфорой в древнеегипетской гробнице. Был где угодно, только не здесь и не сейчас. Его настолько поглотила внутренняя борьба, что стало безразлично, что происходит с телом. Сейчас его занимало только одно — не дать вырваться тому, что терзало сильнее впавших в экстаз парней. Не дать ему убить их.              То, что у живущей в нём тьмы были серьёзные намерения, он понял, едва только Мэтт прикоснулся к нему. Понял и до смерти испугался. Она носилась по телу как обезумевшая, выжигая вены кислотой, наполняя огнём изнутри, требуя: Выпусти!              Лем скорее был готов умереть сам, чем откликнуться на этот призыв.               — Ну что? Чувствуете что-то? — поинтересовался Мэтт, когда Дан задёргался, шумно выдохнул и утёр ладонью лоб.              Вид измученного Лема не принёс ему удовлетворения. Этого было мало. Паршивец отряхнётся и пойдёт наслаждаться тем, что по праву должно было принадлежать только сыну пророка. Нужно было что-то ещё.              — Было здорово, — мечтательно протянул Лука, копошась у себя в штанах. Он и правда, как ангелочек, посмотрите. Может, повторим?              — Силу, придурки, чувствуете? — Мэтт оглядел одурманенных сексом и насилием Луку и Дана. — Да кого я спрашиваю?              Он наклонился над Лемом, провел пальцем по его искусанным губам:              — Как я и думал — пустышка, — его тёмные безумные глаза разглядывали Лемми словно бабочку, наколотую на булавку. Разумеется, байку о чудесных способностях придумал Джон, чтобы пристроить своего сладкого любовничка на лучшее место. Что ж, можно сделать вид, что Мэтт верит, что хочет приобщиться к святыне. Сделать это так, чтобы навсегда отбить отхоту рассказывать глупые сказки. — Ничего в тебе нет. Или скрываешь? Ответь. А что, если есть? Что если мы всего лишь в шаге от великой тайны?              Он выдвинул скрипучий ящик стола, нашарил там нож, которым обыкновенно нарезались вкуснейшие Маришины пироги.              — Не дури, — взвизгнул Дан. — Зачем тебе это?              — Я услышал голос, — произнес Мэтт хрипло, перехватывая нож поудобнее. — Господь сказал: «Пейте кровь Моего агнца и ешьте плоть его».              — Не… делайте этого, — прошептал Лем в ужасе от того, что бурлящая в нём тьма попадёт в их тела. Начнёт их жечь, крутить, ломать. Убивать.       Он попытался встать. Не получилось, только по ногам потекли бело-бурые капли. Мэтт погладил обнажённое бедро, задержал на нём руку.              — Ты сам виноват. Отец Мо говорит: «Если что-то случилось, ты должен поделиться этим с Семьёй». Почему ты не делился? Почему ты только брал? Не двигайся, а то поранишься.              Кончик ножа проскользил от паха вниз, оставляя едва заметную царапину. На полпути до колена Мэтт усилил нажим. Из-под лезвия закапало, собралось в тонкую струйку.              — Пей, Лука! Ангел делится с тобой своей благодатью. Не пролей ни капли.              Лука, с открытым ртом следивший за его движениями, опустился на колени. Приблизился к Лемми, провёл костяшками пальцев по коже рядом с алой дорожкой, прикрыл дрожащие ресницы и благоговейно выдохнул на рану:              — Принимаю с благодарностью, будь во мне.              Высунул язык, провёл от колена вверх и голодно припал губами к порезу.       Мэтт с некоторым удивлением следил за его энтузиазмом. Эти двое поверили каждому слову состряпанной на коленке ереси. Как далеко они смогут зайти? Есть ли пределы, за которыми ими нельзя будет управлять?       — «Кто не есть плоть Мою, тот не достоин Меня», — хорошо поставленным голосом проповедника проговорил он, за волосы оттаскивая присосавшегося Луку.              — Нельзя… опасно… нет, — слабые попытки Лема остановить безумие были похожи на затыкание ладонями прорвавшейся плотины.              — Что ты там бормочешь? Не переживай. Я аккуратно.              Острое лезвие плашмя полоснуло по ране. Окровавленный лоскут кожи с кусочком плоти шмякнулся на пол.              «Странно, — подумал Мэтт, — резать человека не сложнее, чем пирог».              Он наклонился, наколол то, что упало, на кончик ножа и протянул Луке:              — Тело ангела. Ешь.              Лука вытаращил глаза, будто только что пришёл в себя, сообразив, что происходит, замотал головой, отшатнулся, шмякнулся задницей на дощатый пол и так, на заднице, пополз прочь, скуля и оскальзываясь дрожащими ступнями.              Мэтт протянул нож остолбеневшему Дану:              — Тело ангела. Ешь или выметайся с позором из Семьи.              Дан очнулся, клацнул зубами по ножу, зажмурился и остервенело задвигал челюстями.              — Аааа! Живот! — заорал вдруг Лука. — Огонь в животе! Больно!              — Господи Иисусе, — Дан замер с открытым окровавленным ртом. Спохватившись, начал отплёвываться. Поздно. Его внутренности тоже скрутило.              — Да неужели? — Мэтт отбросил нож, схватил Лемми за плечи, поднял встряхнул. С таким же результатом можно было трясти тряпичную куклу. — Это ты? Это ведь ты?       Ответа не было. Голова Лемми болталась, как у неживого.       К такому Мэтт готов не был. Единственным возможным выходом ему показалось призвать на помощь того, кто заварил всю эту кашу. Долго искать не пришлось — они столкнулись на пороге.       — Что тут происходит? — Джон не смотрел на Мэтта. Его интересовал только человек, лежащий на столе.       — Чертовщина какая-то, — Мэтт недолго боролся с желанием кинуться Джону в ноги, умоляя помочь. Пробудившийся в нём тиран требовал совсем другого. — Ты ошибся. Лемюэль не ангел, а самый настоящий демон. Посмотри, что он сделал с ребятами! Мы ведь только разговаривали!       Мэтт ожидал, что Джон начнёт возмущаться, скандалить, обвинять. Ожидал чего угодно, только не торжествующего блеска в глазах, который появился всего на мгновение, но напугал его до оцепенения.              — Для разговора он должен был быть голым? — Джон всмотрелся в фигуру на столе, игнорируя завывания Луки и Дана. — Что с ним? Он в порядке?       — Да что с ним станется. Лежит, отдыхает, — скривился Мэтт. — Посмотри лучше на парней. Вот кому худо приходится. С ними-то как быть?       — Интересно, что скажет Мо, узнав об этом, — Джон говорил тихо, будто бы сам с собой, заставляя Мэтта прислушиваться. — Судя по всему, здесь произошла какая-то кровавая разборка, в которой сильно пострадали трое братьев. Интересно, как Мо поступит с тем, кто всё это устроил. Захочет ли он вообще оставлять в общине человека, который ставит под угрозу спокойстивие, благополучие, да и сами основы, принятые в нашей Семье?       — Я не виноват, — забормотал Мэтт, по настоящему испугавшись. С пророка станется отослать его в какую-нибудь жопу мира, вроде России, если он не поверит — а он не поверит — в историю с дарами и проклятиями. Всю оставшуюся жизнь придется отбиваться от медведей балалайкой и пить водку, а Новый Эдем он увидит только во снах, просыпаясь на мокрой от слёз подушке, набитой соломой. Его привычная жизнь на глазах исчезала как мираж. — Лемми сделал это с нами. Он нас заставил. Что теперь делать? Что?              — Слушай меня внимательно, — Джон говорил быстро, не давая времени подумать. — Есть только один выход, чтобы замять произошедшее. Скажем Мо, что он сбежал. Сколько сейчас? И дорога до Бойсе занимает примерно…              — Я не понимаю, — события менялись слишком быстро, Мэтт перестал справляться, вновь становясь испуганным мальчиком в ожидании наказания за провинность.       Джон дожал, повысив голос:              — Тебе не надо понимать! Тебе надо перевязать! Одеть! Отвезти по этому адресу! Скажешь, доставка от Берна. Там поймут. Запомнил?              — Кто там живёт? Родные?              — Не твоя забота! — Джон сверкнул глазами так, что у Мэттью отпала всякая охота расспрашивать, и вложил ему в ладонь ключи. — Подгони мою машину ко входу, а я займусь парнями. Живо!       

***

             Мэтт остановился на обочине, когда на табличках домов замелькало название указанной Джоном улицы.              — Мне что, просто постучать в дверь и сказать: «Здрассте! Вам тут пацанчик. Получите-распишитесь»              Никто ему не ответил.              — Дьявол! Как же страшно! Меня сдадут полиции, — он обернулся на заднее сиденье, где лежал Лем, всю дорогу не издавший ни звука. — К пророку не ходи, сдадут. Посадят в тюрьму. Отец откажется от меня и проклянёт. Чёртов Джон видать всё это задумал, чтобы самому усесться на тёпленькое местечко в Эдеме.              Мэтт выбрался на воздух, зябко поёжился от весеннего ветра, подтянул вверх замок на куртке. Открыл заднюю дверцу, наклонился над Лемми, которого в спешке даже не удосужился одеть во что-нибудь тёплое, и похлопал его по щекам. Если бы не обстоятельства, похлопывания могли бы сойти за ласку.              — Лем, Эй Лем. Да очнись ты! Хватит придуриваться, нашёл время!              Лем поднял на него ничего не понимающий взгляд. В дороге он постоянно терял сознание. Болела каждая часть тела, каждый орган и клетка, словно его выпотрошили и неправильно собрали заново. Произошедшее вспоминалось смутным бредом. Последнее, что он помнил, был Джон, гладивший его по голове и говоривший что-то вроде:       — Не бойся. Всё это часть плана, всё Божий промысел. Как Он сорок дней был искушаем в пустыне, так и тебе предстоит пройти тот же путь.       Лем был не уверен, что это ему не привиделось.       — Прости, я подвёл тебя, — прошептал он своему видению.              — Давай-ка, поднимайся, — Мэтт вытащил его из машины. — Вот молодец. Видишь тот дом? Ну, вон же он, где стрёмный почтовый ящик в виде летящего бетмэна. Или срущего. Иди к нему, там о тебе позаботятся. А о Семье забудь навсегда, — он сплюнул под ноги. — Грязное дьяволово отродье!              Лемми, пошатываясь, безучастно смотрел, как Мэтт запрыгнул на водительское сиденье, хлопнул дверью и рванул машину с места.              Холодная талая вода с комками грязи, брызнувшая в лицо, привела его в чувство. Он развернулся в сторону дома. Неуверенно сделал шаг, другой. Зацепился ногой за камень и рухнул в придорожную канаву, подняв тучи брызг.              «Наверное, это и к лучшему, — подумал он с облегчением. — Я снова всё испортил. Я подвёл Джона. Для всех будет лучше, если меня не станет».               Он подтянул ноги к животу — ледяная вода быстро забирала остатки тепла — и закрыл глаза.