Нечистый

Лемюэль

Холодно. Мокро. Пробую пошевелится и скручиваюсь от боли. Перед глазами чернота. Кружится голова. Больше от тьмы, отравляющей нутро, чем от потери крови. Так сильно меня ещё никогда не ломало. Тело почти потеряло чувствительность. Онемело. Если это и есть конец, я рад. Боль уходит. Не сопротивляться. Закрыть глаза и крепко заснуть. Лучший финал. Вспышка. Дышу. Нет. Не трогайте меня. Оставьте в покое. Зачем так трясти? Приподнимаю голову и роняю её. Спать. Как же хочется спать. Убери руки. Такие горячие ладони. Чувствую их жар сквозь футболку. Пальцы дотрагиваются до шеи. Обжигают сонную артерию. Разлепляю губы. Теперь во рту кровь. Мне снова больно. Сил хватает только на: — Не… трогай… Я должен предупредить человека. Чтобы не связывался. Чтобы бежал без оглядки. Сейчас я йодистый азот. Лежачая тонна тротила. Он обманут моей неподвижностью, моей мнимой слабостью. Он даже не подозревает, как рядом со мной… — Опасно… Не уходит. Задирает футболку. Ощупывает. Проверяет сгибы локтей. Открывает веки. Не стоит. Я не наркоман. Я… — Проклят… — Всего то? Наконец перестает тормошить. Теперь спать. Моё несчастное тело теряет опору. Его поднимают вверх. Всё вокруг плывёт. Вертится. Меня сейчас стошнит. Прямо на… что-то светлое. Что-то мягкое. Над ухом быстро и гулко стучит. Ток живой крови. Как же тепло. Как хорошо. Пахнет незнакомо. Чистая одежда, тонкий парфюм. Сигареты. И я плыву куда-то, выдернутый из Стикса, крепко прижатый к чужой случайной жизни. Неправильной, поломанной жизни. Я чувствую, как ядовитый клубок притаился внутри неё. Раскинул свои щупальца. Отравляя живое. Убивая тёплое. Мой бок начинает ныть от касания, а человек носит его в себе. Как он до сих пор жив? Не понимает, что творит. Я пытался предупредить, он не слушал. Кто же теперь виноват… в том, что я… захочу… сделать… У него дома уютно и непривычно тихо. Никаких звуков, кроме его шагов. Чисто, и запах будто в больнице. Тревога и лекарства. Бумаги. Мне не нравится. На удобном диване, в сухой мягкой рубашке боль не так туманит разум. Не помню, что бормотал ему в бреду. Писание цитировал. Рассказывал про братьев. Надеюсь, не сболтнул лишнего и ничем не обидел доброго человека с горячими руками и усталым болезненным взглядом. Отлично. Отблагодарил тем, что испачкал костюм. Тем, что заляпал кровью его роскошный диван. Предупреждал же, не связываться. Трясусь то ли от лихорадки, то ли от того, что чуть не отправился к праотцам. Лежу весь такой красочный, в живописных разводах. А он по этому великолепию тряпочками возит. И мне снова хорошо, мир вокруг качается, и я опять плыву по волнам, согретый его участием. Сочетание боли и ласки так вставляет, что я боюсь привыкнуть, подсесть с первой же дозы. Ухаживает за мной, потому что пожалел. Ладно, я не против. Жалей меня, смотри, касайся. Не останавливайся. Пожалуйста, не убирай своих рук. Обычно я терпеть не могу, когда до меня дотрагиваются, невыносимо хочется почесаться и отодвинуться. С ним почему-то по-другому. Может быть, потому, что мы — два призрака — встретились по дороге в иной мир. Но мне теперь для чего-то жить, а ему — исчезнуть. Колючий комок у него внутри, от которого тянет медикаментами, почти целиком высосал его. Выпустил длинные отростки по всему телу. Не представляю, могу ли помочь, не навредив. Но если он всё равно безнадёжен, то хуже не будет. Кладу руки ему на живот. Пробую договориться. Как же к тебе подступиться, страшная штуковина? Что? Ты не страшная, ты голодная? Понимаю, все хотят жить, хотят любви. Но посмотри на него — он не сможет тебя любить. Физически не способен. Он вообще никого не любит. Несчастный человек. Одинокий, полностью порабощённый грехом. Травит тебя таблетками, облучает радиацией, и все ради чего? Хм, а что если ты возьмёшь меня вместо него? Он никогда не поймёт твоей жажды. Никогда не даст тебе счастье обладания. А я смогу. Я умею отдавать. Да, вот так. Да, у-у-умница. Иди ко мне, детка. Я дам тебе всё, что пожелаешь. Не смотри, что худой, зато молодой и питательный. Ешь, я не буду сопротивляться. Меня не жаль, а он, наверное, очень много хорошего в жизни делал. Пусть у него будет возможность продолжить. Эй, куда? А ну, не мухлевать! Целиком давай, все отросточки, все волосиночки-мохнатушки. Только так. Забирайся в меня полностью. Тяжёлая. Сдавила, не вдохнуть. Зачем так сразу накидываться? Ты что, совсем не дашь мне времени? Что значит обманул? Как это не пригоден? На минуточку, это я тут сейчас умираю от удушья. Это меня сейчас выкручивает на невидимой дыбе. Что, ты тоже умираешь? По-настоящему? Даже для тебя я оказался нечистым. Да не врал я, сам не знал. Выходит, то, что живёт во мне, ест таких, как ты, на завтрак. Вот как оно работает. Нужно не жалеть себя. Не бояться принимать чужую боль в своё тело, делать это легко и с радостью. Что ж, посмотрим. Так-так, выглядит значительно лучше, порозовел и дышит легко. И… ой, ха-ха. У него, что встал? Вот это я постарался. Как не вовремя. Ладно, сам виноват, самому и расхлебывать. Задница, конечно, спасибо не скажет, но потерплю, не привыкать. Должна же у хорошего человека случиться хоть какая-то радость. Он её заслужил побольше некоторых. Или, может, повезёт минетом отделаться. Не хочет. Слава мохнатым яйцам пророка, а то меня, чувствую, сейчас снова вывернет…

***

Поначалу я не понял, что попал в ловушку, из которой не выбраться. Будь она ямой с острыми кольями, насторожился бы, но она была цветущим садом, кухней, где пахнет пирогами. Она обнимала тёплым пледом, гладила ноги пушистым ковром. Такой избежать невозможно, как невозможно игнорировать инстинкт самосохранения. Самое смешное, что в этой ловушке я остался добровольно, собственноручно опутывая себя силками из желания быть нужным. Позволить заботиться о себе. Освободиться от боли. Выжить. Самое ужасное, что миссию по своему спасению я снова возложил не на себя, а на другого человека. Стэн понравился мне сразу и безоговорочно, но будь он хотя бы немного не таким идеальным, я бы ушёл, не обернувшись. Согласись он на предложенную мной близость, на этом бы всё и закончилось. Никаких шансов, он был слишком хорош. Джон всегда говорил, что никто не примет меня таким, как я есть, кроме Семьи. От меня требуется лишь самоотречение и исполнение правил. Стэн принял меня, не требуя ничего. Мне бы почуять неладное, когда я впал в истерику, оставшись в доме один, без него. Любой бы понял, что это не нормально. Ни один здоровый человек не будет, трясясь, сидеть под дверью в ожидании того, с кем знаком пару дней. Только полный псих. Но он вернулся, взял меня на руки, и я тут же забыл обо всём. Позволил себе быть психом, быть ненормальным. Отпустил себе все грехи. Мне ли в моём положении рассуждать о норме. Я был в смятении. Напуган. Потерян. Как бездомный котёнок, который кидается под ноги каждому, кто проходит мимо, который даже пинки считает знаком внимания. Знаком того, что его видят, что он существует. Теперь, когда я немного понял, как работает способность, у меня появился шанс вернуться в Семью, заслужить внимание и любовь Джона. Но я променял эту возможность на компанию вчерашнего незнакомца. Не смог отказаться от того, в чём нуждался больше всего на свете. Разве может цветок отказаться от солнечных лучей? Не развернуться в их сторону, поглощая живительный свет всем своим телом? Остался, не понимая, отчего такая малость, как желание быть с ним рядом, перечеркнула всю мою прежнюю жизнь. Убеждал себя в том, что хочу сделать Стэна членом Семьи и не верил себе — я всё меньше ощущал собственную причастность к ней. Убеждения, чувства, одержимость Джоном расплывались призрачными видениями. Я пытался их удержать, но со мной оставалась лишь горечь стыда блудного сына, прокутившего наследство. Когда Стэн впервые поцеловал меня… Каждый раз, вспоминая это, не могу сдержать дрожь. Словно я до этого был слеп, а теперь прозрел. Словно проснулся от долгого-долгого кошмара. Проснулся — а рядом он. Его губы — я пил с них и не мог напиться. Впитывал его нежность. Его тепло. Они втекали в меня, я насыщал их моим восторгом, моей благодарностью, и возвращал ему обратно. Если бы мог, то растворился бы в нём без остатка. Всё, что угодно, лишь бы чувствовать подобное всегда. Тогда я понял, что не хочу назад. Пусть считают меня воплощением зла. Пусть Джон считает предателем, Иудой, пусть гореть мне вечно в адском пламени. Безразлично, что будет со мной потом — сейчас я хочу быть с ним. Прекрасно понимаю, что мои желания зародились из кристально чистого эгоизма. Сейчас я — центр внимания Стэна, его находка, его детище. Дело, как он говорит. И я беззастенчиво питаюсь его вниманием и заботой. Недостойно использовать другого человека как средство забыться. Но я слаб, так слаб перед новым, неизведанным — я нужен без всяких условий. Не знаю, сколько времени это продлится. В любой момент Стэн может решить, что я выздоровел и готов к самостоятельной жизни, без него. Тогда снова будет больно. Страх, что придёт день, когда он перестанет смотреть на меня так, как смотрит сейчас, рвёт на части.

***

Целую вечность я живу в доме Стэна, словно в уединённой обители, отделённой от остального мира. На деле прошло несколько недель, но всё, что было со мной раньше, успело превратиться в воспоминания, к которым не слишком хочется возвращаться. Меня это совершенно не беспокоит. Хотя, не так. Беспокоит то, что это меня не беспокоит. Семья, отношения, любовь — всё это стало ощущаться будто бы придуманным, словно я играл в какую-то странную игру, правила которой не до конца понимал. Меня беспокоит то, что я всё время хочу Стэна. Это не совсем желание секса. Скорее желание присутствия, постоянного контакта. Мне нужно видеть его, слышать его голос, чувствовать прикосновения. Но кого я обманываю, член при этом встаёт, как заговорённый. Беспокоит то, что я не испытываю желания выйти на улицу, пройтись по магазинам, посмотреть новинку в кинотеатре, как бы Стэн ни старался меня вытащить. Причина в том, что прогулки и люди будут отвлекать меня от него, красть драгоценные мгновения, которые я мог бы потратить на то, чтобы разглядывать украдкой его лицо. Кино гораздо приятнее посмотреть дома, устроившись между бедер Стэна, откинувшись затылком на его грудь. Взять его руки и скрестить их на своём животе. Какая разница, какой фильм при этом показывают. Я смотрю свой собственный. Беспокоит то, что при таком тесном контакте Стэн ни разу не… как это правильно сказать? Не трахнул меня? Слишком грубо звучит, но мне необходимо знать, как это было бы с ним. Мне кажется, совсем иначе, чем с другими. Думаю, он страшно боится моего разочарования. Того, что я обнаружу: член от члена ничем не отличается, когда проникает в задницу. Но, думаю, очень отличается. Не сам член. Чувство, когда внутри твоего тела человек, занимающий мысли, сердце и душу, определённо должно быть другим. Но Стэн не даёт мне в этом убедиться. После того единственного раза, когда он сорвался на минет, никаких контактов больше не было. Не ведётся ни на уговоры, ни на соблазны. Вместо этого — большая кружка тёплого молока на ночь и блюдце с ежевичным мёдом. Следит, чтобы выпил до капли, и бесполезно уверять, что не простудился. Ему, видите ли, не понравился мой хриплый голос с утра. Мёд и правда бесподобный, но я бы с удовольствием променял его вкус на кое-что другое. Беспокоит, каким плаксивым и чувствительным я стал. При любом удобном случае развожу сырость без всяких на то причин. Ночью просыпаюсь в лихорадке. Никогда раньше не замечал за собой ничего подобного. Стэн говорит, такое бывает после перенесённой травмы. Придумывает. Никаких особых травм, чтобы так убиваться, у меня не было. Рана на ноге, и та заживает. Превращается в рубец, который до смешного ему нравится. Мэтта стоит поблагодарить за то, что наградил меня им. Беспокоит, как меняется сам Стэн. Я слышу всё меньше разговоров о работе или друзьях, о планах на будущее. Будто бы я заразил его своим желанием постоянно быть вместе, и он решил посвятить жизнь тому, чтобы угодить мне. Это пугает. Ещё больше пугает то, что ему надоест со мной возиться. Поэтому не упираюсь, когда он тащит меня на собрание группы поддержки. Девушки, женщины, тихая старушка. Я единственный парень. На меня смотрят с неприязнью и демонстративно отсаживаются подальше, пока дама с высокой причёской не призывает всех к порядку. Они плачут, рассказывая о себе. Старушку зовут Софи, ей около семидесяти. За последние два года она была изнасилована больше ста раз. Муж накачивал её сильнодействующими препаратами, приглашал мужчин с форумов и снимал всё на видео. Она даже не знала об этом, пока случайно не обнаружила файлы на его ноутбуке. Маргарет регулярно насилует свёкр. Она боится в этом признаться. Когда доходит очередь до меня, говорю, что мне очень жаль. Что прошу прощения, но не знаю, что здесь делаю. Меня никто не насиловал и не избивал против моей воли. Дама с причёской смотрит так, что поднеси к её глазам спичку — вспыхнет. Старается быть спокойной, но её голос подрагивает от негодования, когда она говорит мне выйти, если больше нечего сказать. Бормочет в спину, что Бог накажет меня за то, что пришёл посмеяться над бедными женщинами. Знаю, что накажет. Меня всегда было за что наказать. Стэн ждёт на скамейке. Рядом с ним полупустая пачка сигарет, которую он распечатал, когда я уходил. Огорчённо цыкает, слушая мой рассказ. — Ты хорошо переносишь дальние поездки? — спрашивает, отряхивая попавший на штаны пепел. Дожидается утвердительного кивка и продолжает, рассматривая свои пальцы. — Тогда по дороге домой навестим пару магазинов. Нужно подкупить вещей в дорогу. Смириться с желанием Стэна одеть меня, как манекен в универмаге, оказалось легче, чем согласиться с его предложением. Выбираю клетчатую рубашку, похожую на ту, которые любит носить Джон, но с идеей поехать на ранчо, где парочка католических священников-расстриг промывают мозги неблагополучным подросткам, согласиться категорически не желаю. — Если тебе не понравится, мы уедем в тот же день. Молчу, нахмурившись. Откуда во мне взялась детская тяга испытывать терпение Стэна на прочность, выяснять границы дозволенного, нащупывать грань, за которой последует наказание? Не знаю, чего в моём протесте больше — страха неизвестности, потакания своей порочной привычке в любой тревожащей ситуации нарваться на взбучку или желания почувствовать, как он жалеет меня, как идёт на уступки. — Католики идолопоклонники. Молятся скульптурам. Это нарушение заповеди, — упрямо твержу заученные фразы. На самом деле мне просто страшно. Больно от мысли о том, что ничего не знающие обо мне люди начнут читать нотации, обливая грязью всё, что когда-то являлось моей жизнью, обесценивая и делая бессмысленными значимые для меня вещи. Шло бы оно всё. Это моя жизнь. Нельзя взять и выбросить на помойку её треть. — Обещаю, что не оставлю тебя ни на минуту, — Стэн серьёзен, словно клянётся на Библии. Брови домиком и морщинки на лбу лишают меня твёрдости. Я уже готов дать ему. Согласие. Но он продолжает: — Можешь просить взамен что угодно. И как я мог отказаться? Да, я думаю только о себе, я бездушный торговец и эгоист. Выменял собственное согласие на собственный минет и потребовал предоплату. Надо было видеть его лицо. Что же делать, если он не соглашался, а мне было жизненно важно попробовать. Но когда он, обнажённый, ложится на кровать, предоставляя себя в моё полное распоряжение — бери, что так упорно добивался — меня окатывает запоздалым страхом. По-прежнему сильно желаю сделать это и так же сильно боюсь. Боюсь, что, как всегда, испытаю отвращение. Поэтому прежде, чем дотронуться, крепко зажмуриваюсь. Под пальцами нежная кожа, бархатная, тёплая, приятная на ощупь. Он полностью готов до моего прикосновения. Не понимаю, зачем Стэн отказывается, если хочет так сильно. Его член подрагивает в ладонях, словно живой, и моё сердце трепещет вместе с ним. Да, всё в порядке, хочу продолжать. Не через силу, не потому, что надо, не из благодарности. Хочу трогать, заставлять его вот так пульсировать в руках. Лизнуть. Осторожно приоткрываю веки. И это гораздо лучше, чем представлялось. Оказывается, член может быть красивым. Может вызывать интерес. И… ох, возбуждать? Такое бывает? Чтобы вот так, от вида, горячо в паху. Это нормально так? Бросаю быстрый взгляд на лицо Стэна. В отличие от меня, зажмуриваться он не собирается. Опёрся на локти и смотрит, как приклеенный. Взгляд мутный, зрачки расширены. Глажу снизу вверх. Выходит неловко, будто котёнка приласкал, но Стэн втягивает в себя воздух, сжимает кулаки. Его губы шевелятся, будто хочет попросить о чём-то и не решается. Приоткрываются, выпуская долгий прерывистый выдох. Продолжает смотреть, не мигая. Не торопя, ничего не прося. Пробую прикоснуться губами. Да, я умею делать минет, но так тревожно, что чудесная магия момента будет разрушена. Слишком глубоко сидит во мне память, как отвратительны движения ртом, когда, сдерживая позывы, стараешься думать о чём-то отвлеченном. Двигаешься быстро, крепко обжимая во рту возбуждённый член, чтобы все поскорее закончилось. Не знаю, что такого особенного в члене Стэна. Вроде стандартный, как раз такого размера, чтобы плотно заполнить рот, ходя в нём тугим поршнем. Но… мне захотелось, именно захотелось открыть рот. Пришлось подождать, чтобы прислушаться к ощущениям и понять, что происходит. Может быть, дело в запахе? Или желание вызывает то, с каким выражением он смотрит? На меня. От кожи Стэна исходит аромат чистоты, уютный запах его тела, который успокаивает тревожными ночами, когда подкатываюсь к нему под бок. Он во сне закидывает на меня руку и прижимает к себе. Не просыпаясь. Мне снова хочется плакать. Как не вовремя. Будто невыплаканное в детстве рвётся наружу. Уткнуться лицом в гладко выбритую подмышку и раздыдаться в голос. Пусть снова обнимет, пожалеет. Наверное, я никогда не смогу этим насытиться. Нельзя. Если разревусь, всё закончится. Стэн будет носиться со мной, как с нетелью, пытаясь успокоить и рассмешить. А мне хочется продолжать, хочется взять в рот его член, пропустить глубже. Непривычно, удивительно, но волнует до тесноты в джинсах, которые начинают порядком раздражать. Слишком поспешно втягиваю в себя головку, чтобы влажные глаза можно было списать на реакцию. Гладкая и крупная, она заполняет рот и успокаивает. Беру глубже. Он давится стоном, а я наполняюсь гордостью. Ему хорошо. Из-за меня. Чувствовать власть над человеком, держа во рту его член — такое тоже впервые. На мою голову ложится ладонь. Не давит, не настаивает — гладит. Пальцы расходятся от макушки в стороны, скользят по затылку к основанию шеи, и у меня выключается соображение. Горячей волной по позвоночнику, алкогольными пузырьками по венам — я безвольный кот, схваченный за шкирку. С закатившимися глазами, обмякшими конечностями и открытым ртом, из уголка которого начинает подтекать слюна. Сквозь пелену дурмана чувствую прикосновение к гортани и запоздало пугаюсь, чуть отшатываясь. Но никакого движения навстречу, как это обычно бывает, никакого терзания глотки. Он убирает мои упавшие на лицо волосы и шепчет: — Бесподобный. Я-то? — Можно? — имеет в виду свой большой палец, который остановился рядом с моими губами, обжимающими головку. Киваю, не выпуская её изо рта. Тебе можно, что бы ты там ни придумал. Хочу. Собирает капельку моей слюны и проводит по губам. Верхняя. Нижняя. Обводит контур. Волна за волной прокатывается по телу. Ознобом. Жаром. Безумием. Что это? Почему? Я не знаю. Хочу продолжить. Хочу сильнее и резче. Какого хрена я не разделся? Подрываюсь и в несколько движений стаскиваю с себя одежду. Ого! Как приятно обнажённым сесть ему на ноги. Красивое тело подо мной, касание тёплой ножи, умоляющий о большем взгляд — это всё для меня? Приветствую его длинными движениями языка, вслушиваясь в хриплые стоны. Чувствительный. По виду не скажешь. Беру в рот сразу поглубже, начинаю двигаться быстрее и увереннее. Терпение отказывает — здесь и сейчас нужно знать, как будет дальше. Руки, которыми обхватываю его бёдра, дрожат. Горло будто под анестезией. Рефлекса нет, но ощущения проникновения гуляют по всему телу. Трахаю себя его членом в рот и, кажется, в мозг тоже. Потому что... ведь не может же от этого быть так хорошо? Глубже, сильнее. Трусь пахом о его ногу, ёрзаю, мычу и постанываю. Потом будет стыдно. Но не сейчас, когда заливаю спермой подъём его стоп, получая порцию в глотку. Падаю, дрожа. Сил нет ни отползти, ни вытереться. И всё-таки, стыдно. Так слететь с катушек. Наверное, Стэн думает, что для такой шлюхи, как я, подобный минет — обычное дело. Услышав мой прерывистый огорчённый вздох, он затаскивает меня на себя и долго целует, поглаживая руками по спине. От плечей к пояснице. То едва касаясь, то усиливая нажим. Вновь впадаю в кошачий дурман и успокаиваюсь — вроде бы со шлюхами так не обращаются. Не устраивают им сеанс расслабляющего массажа. Оказалось, что, переспав с кучей людей, я так ничего и не узнал о сексе. Оказалось, он может приносить удовольствие. Видимо, слияние тел без слияния душ было для меня бессмысленным. Братья говорили, что любят, обещали счастье и так многого требовали. Стэн не говорит, не обещает, не требует. Он просто находится рядом. Выходит, умение находиться рядом дано не каждому. Не встречал никого, кто делает это так искренне, так всеобъемлюще, как Стэн. Имею ли я право этим пользоваться? Утыкаюсь ему в грудь, и меня всё-таки накрывает. Стараюсь не всхлипывать. Необходимо что-то более жёсткое. Нужна боль, нужно забыться, прогнать непривычное в груди, что тянет, и ноет, и щемит. Сползаю задницей вниз, к его паху, где снова упруго и твёрдо. — Давай не будем торопиться, — мягко просит он, подтягивая меня обратно. — Мы всё успеем в своё время. Это никуда не денется. — Но мне понрав… — мои возражения тонут в ласковом поцелуе.

***

И был вечер, и было утро, и была поездка на ранчо. В целом очень увлекательная, но не обошлось без моих срывов. Возможно, если спросить Стэна, он расскажет об этом лучше. Я не очень хорошо соображал в этот период своей жизни. Преступно расслабился, наслаждаясь моментом. Стал жутким эгоистом. Не думал о Джоне, об Эзре, об оставшихся в Семье мальчишках и девчонках. Забыл о своей способности — она вела себя превосходно, свернувшись на груди сытой змеёй, и наверное бы мурлыкала от удовольствия, если бы змеи умели мурлыкать. Даже будущее волновало меня только вопросом, будет ли в нём присутствовать Стэн. Жадность, гордыня, похоть, праздность — я предался большинству смертных грехов, забыв о неминуемой расплате. Настолько оторвался от земли, настолько растворился в радостях плоти, что не хотел помнить — за всё приходится платить. За незаслуженное счастье вдесятеро, ибо я был невозможно счастлив каждую секунду со Стэном. А потом пришёл он.