Молчание

Эрену кажется, что ночь никогда не наступит. За окном уже порядком стемнело, но он не зажигает свет, потому что уже пару часов сидит, тупо уставившись в давно погасший экран смартфона. Микаса прислала короткое сообщение, что вернётся завтра, что больше никаких дел у неё нет и они могут возвращаться домой. Домой. Эрен с трудом может придумать формулировку, которая способна объяснить ему значение слова — дом. Четыре стены и крыша, куда он может прийти после работы, место, где он спит и ест, где хранятся его вещи. По сути, просто коробка из стекла и бетона в окружении точно таких же, безмолвных и пустых. Эрен не понимает, зачем ему возвращаться туда, где не будет Леви, не будет его потрясающего запаха, вкуса его кожи, тихого строгого голоса. Туда, где не будет равнодушного взгляда ртутных глаз и стучащего в унисон сердца. Но и здесь ему не место. Складывается ощущение, что его налаженная, устоявшаяся жизнь, в которой всё понятно, внезапно рассыпалась прахом, оставляя лишь понимание, что у него, по сути, ничего нет. Он даже не знает, придёт ли к нему Леви. Их прощание днём вышло скомканным, хотя перед ним Эрен успел урвать ещё несколько долгих поцелуев и крепких объятий. И когда дверь тихо отъезжает в сторону, а невысокая тёмная фигура проскальзывает внутрь, он подскакивает как ужаленный. Леви едва успевает задвинуть дверь назад, как попадает в ловушку сильных рук. Эрен стискивает его отчаянно, прижимает до тесноты, пряча лицо в изгибе тонкой шеи, и глубоко вдыхает влажный чистый запах. — Мне Микаса тоже написала, — говорит Леви, подтверждая, что понимает этот безумный порыв, хотя сам остаётся привычно сдержанным. Эрен отстраняется, всматриваясь в спокойное лицо. Холодный лунный свет делает светлую кожу почти мертвенно бледной, но Эрен знает, какая она на самом деле тёплая. В тёмных глазах — все звёзды мира, и отвести взгляд почти невозможно. Эрен не представляет, как будет жить, не видя их. Поцелуй выходит на грани нежности и жадности. Переступить черту так просто, но Эрен балансирует на краю, трепетно лаская тонкие губы, отвечающие медленно, порою невпопад, и от этого сердце болезненно сжимается. Леви такой тонкий в его руках, такой хрупкий, хоть Эрен и знает, что это впечатление обманчиво. Он знает, сколько в этом теле силы, знает, что Леви может переломать ему все кости, если захочет, знает, что Леви знает, как это сделать. Но сейчас он так доверчив, так податлив, что Эрен мог бы разрыдаться от безнадёжно утекающего времени, что приближает неминуемый конец этой сказки. Только вместо этого он впитывает в себя тепло и ласку, что дарит Леви. Даже возбуждение, что простреливает висок с первых секунд, отступает и становится неуместным, оставляя лишь нежность и чуткие прикосновения губ и рук, что они дарят друг другу. Как они оказываются на футоне, Эрен не замечает, в какой момент его футболка исчезает, тоже остаётся загадкой. И Эрену настолько плевать, что даже думать об этом не хочется. Он лежит на спине, и Леви так уютно разместился у него под боком, устроив голову на плече и закинув стройную ногу Эрену на бёдра. Тонкие пальцы скользят по голой коже груди, рисуя неясные знаки, и Эрен далеко не сразу понимает, что Леви пишет иероглифы, значение которых ему неведомо. Может, таким образом он рассказывает о своих чувствах, в которых боится признаться даже самому себе, может, открывает тайны, которые не предназначены для чужих ушей. Эрен не спешит, пытаясь пропитаться этим моментом насквозь, прежде чем тихо спрашивает: — Расскажи, что держит тебя здесь. Пальцы на груди замирают, словно столкнувшись с невидимой преградой, и спустя пару секунд теплая ладонь накрывает место над сердцем и сразу же соскальзывает вниз и вбок. Леви прижимается к нему ещё теснее. — Не знаю, — отвечает задумчиво. — Всё? — Ты скажешь, что это не моё дело, что я просто чужак, который ничего не понимает, и будешь прав, но я не могу не замечать, как они все к тебе относятся, — он замолкает, боясь реакции на свои слова, но она его удивляет. — Ты слишком наблюдательный, — говорит Леви, и в его голосе нет укора, лишь смирение и тихая грусть. — Только ведь семью не выбирают, другой всё равно не будет. И то, что они относятся ко мне так прохладно, не значит, что я должен отвечать им тем же. Эрен бы подобрал другое определение, может быть, пренебрежительно, где-то даже презрительно, но в словах Леви столько мудрости, что страшно думать, сколько он перенёс и вытерпел. Его одиночество становится почти осязаемым, и маска напускного равнодушия трескается, осыпаясь осколками. Эрен лишь на секунду представляет, как год за годом Леви прилежно учился, тренировался и был послушным, надеясь на похвалу, но не получал ничего. Конечно, ему дали крышу над головой, кормили, одевали, учили, он получил образование, но не получил самого важного — ощущения нужности кому-то в этом мире. Поэтому, лёжа сейчас рядом, он так отчаянно стремится стать ближе, но не теряет бдительности. Эрену достаточно одного неверного шага, и Леви ускользнёт от него испуганным щенком, завоевать доверие которого уже не выйдет. Поэтому он молчит, осторожно перебирая тёмные пряди и давая Леви время. Если он захочет ещё что-то рассказать, он расскажет. И спустя довольно долгое время в уютной тишине, разбавленной лишь треском цикад за окном, Леви и правда начинает говорить. — Мы с Микасой родня, но не только по линии матери, — голос его тихий и ровный, — я сам узнал об этом не так давно. Пару лет назад ко мне пришла Киёми и под видом добродушной тётушки вручила коробку, в которой были вещи, оставшиеся от мамы: блокноты, фотографии, несколько книг, памятные вещи, письма, что она писала для меня, и те, что получала сама. Тогда я узнал правду, почему меня взяли под опеку, почему в доме матери не осталось ни одной её вещи, кроме единственного фото, почему все относятся ко мне подчёркнуто холодно, почему глава клана мне и пары слов за всю жизнь не сказала. Он замолкает, а Эрен чувствует, как душа рвётся на клочки от боли за Леви, и он прижимает его к себе крепче, оставляя поцелуй на макушке, чтобы поддержать, но не давить. Он уже догадывается о том, что скажет Леви дальше. — Когда мать Микасы сбежала с моим дядей, старуха была в гневе. Она запретила приближаться к моей семье под страхом жестоких наказаний, а, как я понял, Киёми дружила с моей мамой, когда они учились в школе. Да и не только Киёми, моя мама и дядя были в хороших отношениях со всей семьёй Азумабито. Но… — он делает паузу, усмехаясь, — мама была слишком красива и выделялась своей экзотичностью, как прекрасный цветок среди сорной травы. И это, кстати, не мои слова, я прочёл их в одном из писем отца, которые он тайно ей писал. — Так твой отец?.. — обрывается на собственной фразе Эрен. Обещал же сам себе не влезать и не сбивать Леви. — Ага, — подтверждает тот, — младший сын главы. Вот только смелости у него оказалось слишком мало, а страха перед матерью слишком много, чтобы бороться за любимую женщину и ещё нерождённого сына. Она отослала его на другой конец страны, нашла ему такое место службы, чтобы не оставить и шанса ещё больше опозорить семью. — Так ты никогда его не видел? — осторожно спрашивает Эрен. Леви раскрывает перед ним сердце, и Эрену не хочется добавлять этим ранам глубины. — Видел, — спокойно опровергает тот, — он приезжает каждый год в конце лета на пару дней. Он никогда со мной не говорил, только приходил посмотреть на тренировки. Прямо как ты, — добавляет с тихим смешком. — Думаю, это было условием — что я никогда не узнаю правды о своём происхождении, чтобы меня не отдали в приют, а взяли под опеку клана. И он на него согласился. Конечно, я не сам до этого додумался, — отвечает на немой вопрос Эрена, — тётка Киёми меня надоумила своими неоднозначными намёками, она, конечно, та ещё двуличная лицемерка, но, кажется, единственная, кто относился ко мне с добротой. Хотя не удивлюсь, что это просто хорошо просчитанные ходы. Она ведь первая в очереди на пост главы после Микасы и не побрезгует использовать грязные тайны, чтобы добиться своего. — Когда-то популярные бразильские сериалы нервно курят от зависти, — пытается пошутить Эрен, чтобы поддержать повеселевший тон Леви, но чувствует, что самое болезненное ещё впереди. — Не знаю, что это, но вероятно, — на слово верит Леви и продолжает: — оставшись одна, мама постоянно обивала пороги храма, пытаясь поговорить с главой. Вот только натыкалась на глухую стену. Она приходила сюда каждый день, пока была беременна, преодолевала все эти ступени, позабыв о гордости, но не получила никакого ответа, — Леви замолкает ненадолго, и Эрен прижимает его к себе чуть крепче. — После моего рождения она тоже приходила, даже когда поняла, что больна, и когда врачи поставили неутешительный диагноз. День за днём, со мной на руках, она из последних сил поднималась по ступеням к храму и умоляла бабушку позаботиться обо мне. Но та даже ни разу не вышла взглянуть на меня. — Ох, Леви, мне так жаль, — не выдерживает Эрен; необходимость спрятать его в своих объятиях, защитить, оградить от всего пережитого ломает изнутри. — Одно твоё слово, и я… — Не смей говорить мне это, — обрывает Леви и прячет лицо у него на груди, а потом молчит, кажется, целую вечность, прежде чем продолжить: — я бы никогда не узнал всего этого, если бы мама не вела дневник и не записывала каждый свой день. Она обращалась ко мне в своих записях, просила понять её, что она не попросила кого-то из родни забрать меня, потому что верила, что отец меня любит и когда-нибудь у него хватит смелости всё мне рассказать. Однако прошло восемнадцать лет, а он так и не решился сказать мне и пары слов. В конце он усмехается как-то печально и разочарованно и вновь начинает выписывать штрихи у Эрена на груди, складывая их в иероглифы, а может, и в целые фразы, значение которых по-прежнему остаётся загадкой. Больше он ничего не говорит, а Эрен не спрашивает. Утро наступает неожиданно. Кажется, ещё минуту назад небо было совершенно чёрным и проблески рассвета едва угадывались где-то за краем горизонта. Ещё минуту назад Эрен прижимал к себе Леви, такого тёплого и расслабленного, гладил его спину, скользя пальцами по шёлку юката, целовал отвечающие губы, вдыхал запах кожи и волос и просто наслаждался тихой нежностью. И вдруг такие резкие перемены. Вместо ночной темноты — ослепительно яркое утро, вместо мягких объятий — вырывающийся из его рук Леви, что-то бормочущий по-японски, на ходу поправляющий одежду и исчезающий в окне. Эрен даже сообразить не успевает, что произошло, только подскакивает, наблюдая, как Леви с грацией кошки перемахивает через подоконник и скрывается за кустарниками. Ему, вероятно, известны все самые тайные тропы на территории и, Эрен уверен, Леви может быть незаметным, когда захочет. Вот только, взглянув на часы, он понимает, что до утренней тренировки осталась буквально пара минут, и Леви несомненно на неё опоздает. Чувство вины наваливается на Эрена снежной лавиной. Эрен хочет броситься следом, вот только какой в этом толк? Перспектива навлечь на Леви ещё большие неприятности, дав другим понять, что они сблизились, совсем ему не улыбается. Но и оставаться на месте, сидеть в комнате как ни в чем не бывало тоже не вариант. Он просто изведёт сам себя. Как благословение небес, телефон пиликает сигналом сообщения, и, бросив взгляд на экран, Эрен видит имя Микасы. Она шлёт пару рассерженных смайликов и пишет, что Эрен совсем оглох, раз не слышит сообщений, которых, к его удивлению, скопилось целых четыре. Удивительно, что он их не слышал. В последнем она пишет, что они подъезжают к главным воротам, и Эрен срывается с места, едва успев натянуть футболку, и почти бежит на главную площадь, на ходу натягивая кроссовки. Это занимает немного времени, от силы минуты полторы, но стоит ему достигнуть цели, как его буквально разрывает на части. Он видит, как Микаса в сопровождении Киёми и ещё одной женщины из родни, имя которой Эрен даже не пытался запомнить, входит в ворота, приближаясь к нему быстрыми шагами. А ещё видит Леви, стоящего на коленях, и как Кавабури-сенсей наносит ему удары по спине бамбуковым шестом. На какие-то секунды у Эрена темнеет в глазах и сердце болезненно сжимается. Всё вокруг словно вымирает, оставляя лишь непроницаемое лицо Леви с крепко сжатыми губами и глухой звук ударов, которые тот стоически выдерживает. Тело движется само, ноги делают шаг, а потом ещё один. Единственная мысль, что звенит в голове — закрыть собой, защитить, спрятать. Крепкая хватка на запястье становится неожиданностью, и Эрен смотрит на сжимающие его руку пальцы как на что-то враждебное, чужеродное. Он хочет стряхнуть их с себя, дёргается, но вырваться не может. — Эрен, не надо, — царапает сознание звучащий откуда-то издалека голос, проникающий будто сквозь толщу воды. Он его даже не разбирает толком, слышит лишь шлепки бамбука, что опускаются на скрытую тонким хлопком спину. — Остановитесь… — кричит, не узнавая свой голос, — прошу вас, перестаньте! Взгляд Кавабури-сенсея рассекает его словно бритва, и Эрен на секунду замирает, но после шагает дальше, пока Микаса не дёргает его назад. — Не вмешивайся, гайдзин, — голос Леви ледяными лезвиями вспарывает душу, такой равнодушный и чужой. Хотя чужой здесь как раз-таки Эрен, и ему напомнили об этом весьма жестоко. — Не усугубляй, — шипит ему Микаса. А затем переговаривается о чём-то с учителем и уводит Эрена с площади, будто он ребёнок. Эрен даже не сразу понимает, куда они идут, не слышит обращённых к нему слов, лишь пялится себе под ноги, пока они не оказываются в зале для приёмов, где накрыты столы. Словно сквозь туман в памяти всплывают воспоминания о том, что именно здесь они обедали при знакомстве с семьёй, и сейчас, вероятно, завтрак тоже накрыт для них. Сдержать порыв, не развернуться и не уйти Эрену едва удаётся. После ночных откровений видеть этих людей совершенно не хочется, но создавать проблемы Микасе и тем более Леви Эрен не может себе позволить. Поэтому проходит вслед за Микасой к столу и благодарит за угощение. Уже позже от той же Микасы он узнаёт, что Леви наказан за опоздание на тренировку и кроме тридцати ударов бамбуковым шестом ему предстоит до полудня стоять на коленях перед главным храмом. На ошарашенный взгляд Микаса упоминает, что девушки, что посмели бросить ей вызов, прилюдно оскорбив, получили по сотне ударов и стояли на коленях до полуночи. Она соглашается с Эреном, что это варварские методы, но вмешиваться в дисциплину и чужие порядки они не имеют права. Как бы ни было паршиво, но Эрен смиряется с этим, превозмогая и запрещая себе ходить к храму посмотреть на Леви. Он думает, что Леви может быть неудобно показать себя в таком свете, хотя наказание Эрен готов взять на себя, чувствуя вину за случившееся. Вторым потрясением становится то, что до отъезда у Эрена меньше суток и завтрашним утром машина увезёт их в аэропорт. А вечером их ждёт прощальный ужин с семьёй. Микаса выдаёт сухие факты, советует собрать вещи, и если Эрену нужны какие-то сувениры или вещи на память, то самое время прогуляться в город. Эрен не знает, какими словами объяснить ей, что единственная память о Японии, которую он хочет увезти с собой — Леви. Потому и уходит в свою комнату и долгие часы лежит, глядя в потолок, пока сознание не отключается. Ужин проходит почти неформально, в дружеской семейной обстановке, хоть к Эрену это почти и не относится. Он часто теряет нить разговоров, уплывает в собственные мысли и ловит себя на том, что не замечает даже того, что кладёт в рот. Будто его сознание находится где-то далеко, оставив пустую оболочку выполнять механические функции. В какой-то момент Микаса замечает это и, извинившись, выходит с ним на воздух. Эрен не может, да и не хочет объяснять ей своё состояние, и она понимает всё без слов. — Я поговорю с ним, — обещает, коснувшись ладонью его предплечья, — я не могу давить, но он должен знать, что эта семья не единственная, что у него есть, и двери моего дома всегда для него открыты. Эрен кивает как-то отстранённо, не озвучивая, что ему известны причины, которые держат Леви здесь. И Микаса спешит вернуться обратно, в то время как Эрен просто бредёт по территории храма, не преследуя какой-то определённой цели. Он хочет насладиться потрясающими видами и атмосферой этого места в последний раз, но взгляд размывается, не фокусируясь на чём-то конкретном, словно туманная пелена висит перед глазами. В конце прогулки он выходит за ворота и усаживается на верхние ступени каменной лестницы, наблюдая с высоты холма утопающий в темноте город, подсвеченный тёплыми огнями фонарей. Прохладный вечерний ветер треплет непослушные пряди волос, выбившиеся из петли на затылке, и скользит невидимыми ладонями по коже, холодя влажные щёки. Эрен даже не замечает солёную влагу, что непроизвольно катится из глаз, почти незаметно соскальзывая с ресниц, а когда замечает, чувствует себя таким жалким. Он всегда стремился добиваться своих целей, шел напролом не жалея сил, постоянно повышая планку, но разбился вдребезги о человека, сказавшего ему «нет». Он ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Вернувшись в комнату, Эрен боится даже гадать, придет ли Леви к нему в последний раз. Сможет ли он ещё раз обнять его, вдохнуть его запах, прикоснуться к губам. Сможет ли проститься, потому что уверен — провожать их Леви не станет. Собранная сумка стоит у двери, комплект одежды в дорогу висит рядом на вешалке, щётку и бритву он закинет в сумку уже утром, и ему совершенно нечем себя отвлечь, как и нет возможности уснуть. Он сотню раз листает туда-обратно фотографии, что успел сделать, десятки раз воспроизводит видео с тренировок, игнорируя то, как печёт глаза от вида Леви, такого сосредоточенного и равнодушного. И такого недосягаемого. Часы сменяются один другим, наступает полночь. За раскрытым окном — лишь треск цикад, тихий шелест листвы и насмехающаяся над ним луна, что заполняет комнату холодным светом, напоминая, как совсем недавно освещала Леви, серебря его светлую кожу. Этот образ Эрен не забудет никогда, он уже стал его проклятьем, от которого ни излечиться, ни избавиться. Час ночи. Луна на несколько минут скрывается за проплывающим облаком, и спальня погружается в полный мрак. Два часа ночи. Ветер стихает. Цикады перестают надрываться, и тишина становится звенящей и такой хрупкой, что Эрен даже вдохнуть поглубже не решается, чтобы не нарушить ночной покой. Два пятнадцать. Снаружи раздаётся едва слышный шорох, и Эрен подскакивает, сжимая кулаки, потому что сердце болезненно пропускает удар, стукнувшись о грудную клетку. В оконном проёме застывает тёмная тень, всего на секунду, а после быстро и очень ловко заскакивает внутрь. В чёрном спортивном костюме Леви выглядит непривычно, но Эрен узнаёт его с первых мгновений и делает шаг навстречу. То, с каким порывом Леви отвечает на объятия, то, с какой жадностью целует, открывает Эрену глаза. К безразличным людям так не тянутся, не хватаются отчаянно подрагивающими пальцами, словно утопающий за последнюю надежду, не впиваются в кожу, пытаясь проникнуть внутрь, срастись, не дрожат в нетерпении, не возбуждаются за секунды, загораясь страстью словно спичка. И Эрен старается ответить на каждое его желание, притягивая его ближе, целуя глубже, настойчивее, без капли нежности. Он просто не способен на неё сейчас. Он выпутывает Леви из одежды почти на ощупь и получает тихий удовлетворённый стон в награду. Ему тоже это нужно, чтобы кожа к коже, чтобы горячо и тесно, чтобы каждый удар сердца ощущался как свой собственный. Они так голодны в этот момент, так отчаянны, что если между ними и остались какие-то рамки, они рушатся бесследно. Леви отдаётся ему в эту ночь как в последний раз, и это буквально. И Эрен так желает его, что не может утолить эту потребность. Он чувствует себя таким жадным, таким ненасытным, когда берёт его снова и снова, дурея от покорности и ответной жажды. Ни с кем и никогда он не чувствовал себя так, как с Леви. Именно с ним сейчас он чувствует себя совершенным, завершённым. Полноценной версией, которая до этого существовала без одной очень важной детали, а теперь этот кусочек встал на место, и Эрен становится цельным. Он боится, не хочет вновь терять эту часть себя, хочет, чтобы она осталась с ним навечно. И он просит об этом снова и снова, умоляет, но в ответ слышит лишь бесконечное безапелляционное: — Молчи… Сон побеждает его уже на рассвете, когда, измождённый и обессиливший, он на пару минут закрывает глаза, прижимая к груди такого же уставшего Леви, наслаждаясь его теплом и трепетом пресыщенного тела. А когда открывает глаза, рядом уже никого нет, лишь красным пятном рядом на подушке лежит традиционный талисман омамори, который обычно дарят с пожеланиями удачи. Эрен накрывает его ладонью, чувствуя, как рассыпается на куски. А спустя несколько часов самолёт уносит его обратно в привычную жизнь, которая уже никогда не станет прежней.