Молчание

— Помни, что всегда можешь на меня положиться, — говорит Эрен, придерживая Микасу под локоть. Шляпа с траурной вуалью скрывает половину её лица, и Эрен не собирается заглядывать, но видит, как слегка дёргается уголок подкрашенных алой помадой губ. Она едва заметно кивает и делает шаг вперёд. Пышный букет белых роз покачивается в такт движению, она держит их на согнутой руке, слегка прижимая к себе, и не спешит отпускать. Эрен следует за ней, страхуя свободной рукой, чтобы она ненароком не оступилась, шагая на шпильках по мягкому кладбищенскому газону. На ней чёрное платье-футляр, делающее её и без того стройную фигуру ещё тоньше, и Эрен искренне опасается, что при неосторожном движении она просто переломится пополам, как веточка. Он делает себе пометку проследить, чтобы она что-нибудь съела. Спустя пару минут розы опускаются на лакированное дерево гроба, скрывающего в себе искорёженные останки двух тел, бывших совсем недавно её родителями. На камне из светлого мрамора два имени, две даты рождения, но одна фамилия и одна дата смерти. Микаса смахивает несдержанную слезу и поворачивается, намереваясь уйти. Эрен как верный сопровождающий в точности повторяет её движения, не отставая ни на шаг. Он собирается увести её к машине и отвезти в дом родителей, где назначен прощальный обед. — Госпожа Аккерман, — останавливает их голос, раздающийся за спинами. Эрен оборачивается первым и видит невысокую женщину почтенного возраста восточной внешности. Говорит незнакомка с очень ярким акцентом, и традиционная японская одежда только подтверждает это. Микаса оборачивается следом, и женщина тут же низко кланяется ей, выражая почтение и подчёркивая разницу их положений. — Зачем вы здесь? — чуть вздёрнув голову, спрашивает Микаса, и Эрен улавливает в её голосе пренебрежение и гнев. — Меня зовут Киёми, — представляется та с кроткой улыбкой и собирается сказать ещё что-то. — Я знаю, кто вы, — обрывает Микаса, — я спросила, зачем вы здесь? — Клан Азумобито узнал о трагедии и хотел бы выразить свою безмерную печаль и сочувствие вашей потере, — она кланяется снова, и Эрен чувствует растерянность. — Как мило, что вы вспомнили о моей матери спустя тридцать лет, — отвечает Микаса, и голос её подобен стали. — Глава клана, ваша бабушка, скорбит о потери старшей дочери. Она стара и больна, и хотела бы… — Мне всё равно, — вновь обрывает Микаса, и Эрен уверен, что впервые видит её такой. — Госпожа, прошу вас, — почти умоляет Киёми. — Я вам не госпожа, — отвечает Микаса и отворачивается. — Пойдем, Эрен. Она шагает к машине, а Эрен замирает на месте, переводя взгляд то на одну, то на другую. В глазах Киёми стоят слёзы, и она не отрывает взгляд от удаляющейся спины. — Послушайте, — просит Эрен, — простите её, она пережила тяжёлую утрату, — он роется в кармане и достаёт небольшую брошюру. — Вот, возьмите, это место и время проведения поминального обеда, приезжайте обязательно, я постараюсь убедить мисс Аккерман поговорить с вами. Киёми в ответ кланяется, произнося благодарность по-японски, и уходит, а Эрен спешит догнать Микасу. На пороге дома Киёми появляется спустя пару часов. Микаса по-прежнему настроена враждебно, но Эрен успевает её уговорить. Он провожает их в дальний угол гостиной, где стоят два кресла, и уже собирается откланяться. — Прошу, останься, — ловит его за рукав пиджака Микаса. — Я буду неподалёку, — обещает Эрен, оставляет поцелуй у неё на макушке и отходит к группе молодых мужчин, в основном сотрудников центра, владельцем которого являлась чета Аккерман, а теперь и сама Микаса. Говорят они достаточно долго, и Эрен дважды успевает заметить, как Микаса промакивает выступившие слёзы платком, который ей любезно протягивает Киёми. Он не слышит их разговора и даже не догадывается о его содержании, до сегодняшнего дня он понятия не имел, что у Микасы вообще есть родня, тем более не просто семья, а целый клан, живущий, вероятно, в Японии. Когда они прощаются, Киёми в очередной раз низко кланяется Микасе и та впервые отвечает тем же. — У меня столько вопросов, — говорит Эрен, подходя к ней, и наблюдает, как тёмное кимоно исчезает в дверном проёме. — А у меня к тебе всего один, — отвечает Микаса, — полетишь со мной в Японию? Перелёт занимает четырнадцать часов, и Эрен успевает разлюбить самолёты на всю оставшуюся жизнь. Если бы не долгий рассказ Микасы, занявший едва ли не половину пути, он бы не побрезговал прибегнуть к снотворному или самому нудному из предложенных журналов, чтобы отключиться и проспать весь путь. Голос Микасы тих, она часто прерывается на долгое молчание, из которого Эрен не смеет её выдёргивать. Она рассказывает, что клан её матери имеет долгую историю длиной в сотни лет, уходящую корнями в глубокую древность. Что главой клана всегда была женщина, передавая это право старшей дочери. Они не знатного происхождения, хранители древнего учения боевым искусствам, выращивающие в стенах храма сильнейших солдат, бесстрашных телохранителей, искусных воинов, как среди мужчин, так и среди женщин. И именно этим заслужили уважение императорской династии. У семьи отца история менее «романтична». В сороковые годы двадцатого столетия они подверглись гонению из Европы и оказались в глубокой японской провинции, где поселились особняком от местных и почти не вступали в контакт. Японцы и сейчас чужаков не любят, а восемьдесят лет назад и подавно. Но время шло, менялись люди, и к семейству иностранцев все привыкли. Порой кто-то из них уезжал, а возвращался не один, появлялись семьи, рождались дети. Кто-то покинул страну навсегда, кто-то остался. — Моему отцу было семнадцать, когда он встретил маму, — говорит Микаса, — уверял, что это была любовь с первого взгляда. Признался тотчас, а она его поколотила и велела не соваться. А тот не послушал, ходил кругами. Болтал без умолку, ты же его знаешь, тот ещё был говорун и весельчак. Они были так счастливы, — она вздыхает и замолкает, промакивая платком слёзы. — Бабушка, как узнала, пришла в ярость, — продолжает после продолжительной паузы, — ведь традиционно наследницам по уговору мужей выбирали едва ли не с рождения, и, конечно же, её бы не отдали за чужака. Тогда они сбежали, уплыли на корабле в Америку с одним чемоданом и двадцатью долларами в кармане. Это было тридцать лет назад. Первые лет десять мама писала им, но ответа не получала. Клан Азумобито отвернулся от нас. — Но сейчас всё изменилось, — отвечает Эрен на её монолог. — Не настолько, чтобы ожидать радушного приёма и счастливого воссоединения, — пренебрежительно говорит Микаса. — Но ты всё же приняла приглашение и решила лететь, — Эрен немного удивлён её словам. — Это дань памяти матери, думаю, она бы этого хотела, — отвечает Микаса. — У меня есть несколько вещей, которые она привезла из Японии, они напоминали ей о доме. Хочу вернуть их. — А кто-то из семьи твоего отца ещё жив? — спрашивает Эрен. — Я не знаю, — пожимает плечами та, — отец поддерживал связь с кузиной, но последние лет пятнадцать от неё не было вестей. Вроде, у неё был сын, сейчас не вспомню имя, ему должно быть лет восемнадцать. — Брат Аккерманской крови, это ведь здорово, — приободряется Эрен, — может, нам удастся их разыскать или узнать что-то. — Возможно, но я бы не рассчитывала, — отвечает Микаса и отворачивается к окошку. Эрен понимает, что она устала от неприятных воспоминаний и ей не помешает отдых, чтобы настроиться на встречу с семьёй. Из аэропорта Токио приходится совершить ещё один короткий перелёт, и вот там их уже встречает автомобиль. Киёми кланяется и рассыпается в благодарностях за то, что им так быстро удалось посетить Японию. Эрен польщён её учтивостью и обращением с ними, как с высокопоставленными персонами. — Эта тётка та ещё лицемерка, — шепчет Микаса, когда их сопровождающие уходят немного вперёд, — не верю я в её искренность. Она двоюродная сестра матери, и от полного управления кланом её отделяю только я как прямая наследница. — Эй, — тихо восклицает Эрен, немного испугавшись, — ты же не решишь перебраться в Японию? — Да ни за что, — громко шепчет в ответ та, — но мне хочется их послушать. Дорога занимает почти час, и Эрен успевает задремать по пути. Сначала он силится рассмотреть всё, что мелькает за окном автомобиля, но усталость от длительного перелёта даёт о себе знать. Пробуждение происходит аккурат с остановкой машины. Микаса слегка касается его ладони и показывает на дверь. Эрен выходит первым, подаёт ей руку и осматривается. Прямо перед ними каменная лестница, ведущая на холм, где виднеются широкие парадные ворота. Эрен осматривает резные расписные столбы по обе стороны и делает первый шаг. — Здесь ступеней штук двести, — говорит, поднимаясь вверх. — Двести восемь, — поправляет Киёми. Машина уехала, и они остались втроём. — Есть ещё один подъезд, с другой стороны, через лес, но высоких гостей принято встречать у парадного, — рассказывает Киёми, пока они неторопливо шагают по ступеням. — Здесь очень красиво, — восхищается Эрен, глядя по сторонам, — и очень жарко, — добавляет, оттягивая ворот футболки. — Для вас уже подготовили спальню, можете освежиться и отдохнуть с дороги. Затем подадут ужин, — продолжает Киёми, и Эрен не понимает, правильно ли расслышал. — Спальня? — опережает его Микаса. — Одна? — А разве вы и господин Йегер?.. — растерянно спрашивает Киёми. — Мы? Нет, — тут же отвечает Микаса. — Мы очень близки, но не настолько, — добавляет Эрен. — Старые друзья, почти семья. — Прошу прощения, — Киёми снова кланяется, рассыпаясь в извинениях, — я сейчас же распоряжусь, чтобы господину Йегеру приготовили отдельную комнату. — Будьте добры, — отвечает ей Микаса. Они наконец-то достигают вершины лестницы и вздыхают с облегчением. Эрен оглядывается: город внизу просматривается как на ладони, и это потрясающе, дух захватывает от такой красоты. Вокруг храма стоит каменный забор, а прямо перед ними — широкие ворота, которые распахиваются, стоит Киёми хлопнуть в ладоши. Эрен видит просторный двор; пара человек по обеим сторонам стоят, склонившись в поклоне, а прямо впереди по центру большая группа людей разного возраста выполняет упражнения с деревянными мечами. Эрен знает эту технику, сам не увлекается, но в их центре преподают разные боевые искусства. Народа много, человек пятьдесят минимум, они построены в ровные шеренги один за другим и двигаются настолько синхронно, будто это иллюзия, а человек всего один. На переднем плане степенно прохаживается пожилой мужчина с тонкой бамбуковой палкой в руках. Он отбивает ей ритм о выложенную камнем землю и громко выкрикивает команды. Эрен не знает японский, может лишь поздороваться и сказать «спасибо», поэтому не понимает совершенно ничего. Они проходят вперёд, и он думает, что они обойдут занимающихся учеников, но Киёми останавливается. Она кивает учителю, и тот отвечает тем же. Спустя секунду звучит новый приказ, и все юноши и девушки, как запрограммированные роботы, выпрямляются как по стойке «смирно», склоняются в поклоне перед гостями и спустя несколько секунд распрямляются. Эрену кажется, что он попал в фильм про Лару Крофт, которая однажды оказалась в месте, полностью забитом статуями солдат. Эти почти такие же, разве что живые, хотя, не подойдя вплотную, заметить это едва ли удастся. Все стоят, как парализованные, не шелохнувшись, смотрят прямо перед собой, как гвардейцы у королевского дворца. Эрен испытывает непередаваемый восторг, обводит их взглядом, рассматривает, как в музее, хочет запомнить каждую деталь, полагая, что доставать телефон и фотографировать будет невежливо, и вдруг видит его. Время останавливается, планета перестаёт вращаться, воздух сгущается, исчезают звуки, вообще всё исчезает, кроме невысокой фигуры в первом ряду. Юноша выглядит от силы лет на шестнадцать, но строгость и жёсткость взгляда добавляют ещё пару. Светлая кожа, острые черты лица, чёрные как смоль волосы. Тонкое, но явно сильное тренированное тело, скрытое тёмным кимоно. Эрен чувствует сердце, ухнувшее куда-то в желудок, и жар, ударивший в лицо. За двадцать семь лет у него было много отношений, куча парней, имён половины из которых он даже не помнит. Кого-то он пускал в свою жизнь на месяцы, кого-то на пару ночей. Были те, кто старше, ровесники и совсем юные парни, особенно пока сам был таким же. Блондины и рыжие, высокие и те, которые не дотягивали до плеча, но никто и никогда не цеплял настолько, чтобы в одно мгновение потерять разум. И стоило пролететь полмира, чтобы пропасть от одного взгляда в глаза, которые на него даже не смотрели.