Машины не умеют любить

      Люциан лежал на постели и неровно дышал. Всё тело отдавалось болью на каждое движение. Хотелось закрыть глаза и просто раствориться подобно сахару в полуденной чашке крепкого кофе. Рваная одежда Моргенштерна кусками материи валялась на полу, кровати, креслах. У Венцеслава был очень крутой нрав, он славился своей нетерпеливостью. Подобно зверю, он растерзал одежду Люциана, как обёртку очень вкусной конфеты. Большой жестокий ребёнок.        Тело болело, поскольку Венцеслав не упустил возможности в который раз избить Люциана за то, что он-де «опять где-то шлялся». Возможно, кому-то отдавался. Быть может, веселился. Или, не приведи Господь, с кем-то трахался! Одежду пришлось порвать, поскольку Раух не смог дождаться, пока Люциан сам добровольно разденется. Так он исследовал тело на предмет засосов, которые оставил не он. К сожалению Венцеслава, засосы обнаружить не удалось. Всё указывало на то, что к Люциану никто не прикасался, пока того не было дома. Если, конечно, место, где тебя бьют и насильно раздевают, можно назвать домом.        До секса дело так и не дошло. Раух избил Люциана, спихнул на кровать, разодрал одежду — и на этом всё. Люциан ощущал себя чертовски униженным. Об уважении личности здесь не шло и речи — сухие требования к собственности, не более.         — Ты моя собственность! — как рявкнул бы на него Венцеслав.        Непонятно, чего Венцеславу не хватало, поскольку Люциан любил его настолько, насколько возможно любить такого человека. Ему нравились холодность и уверенность Рауха. Это пробуждало какой-то инстинкт завоевания. Видишь непреступную гору — хочешь покорить непреступную гору. И неважно, что у подножия горы уже лежит множество трупов тех, кому не удалось добраться до вершины. Люциан не замечал вмёрзших трупов, почти ставших частью заснеженного подножья. Он с энтузиазмом и весёлыми песенками двигался навстречу гибели. Лавины и оползни не умаляли его амбиций, его огорчало лишь то, что вершина находится так далеко. Только, казалось бы, доберёшься до нужного уровня — как гора волшебным образом резко возрастает, и вершина отдаляется. И путь кажется бесконечным и бессмысленным. Вот чего боялся Люциан.        Люциан лежал весь в смешанных чувствах. Влюблённость конфликтовала с неприязнью. Он понимал, что Раух воспринимает его как свою стиральную машину, с которой можно заняться сексом. У которой приятная внешность и покладистый характер. Но разве не пора распрощаться с покладистостью во имя своего светлого будущего? Светлость будущего зависела от того, найдёт ли Раух замену Люциану в случае непредвиденных обстоятельств. Моргенштерн был прав в том, что приводить Люциана в ремонт Венцеслав не собирался. Он бы просто добил то, что осталось. Спасение утопающих — их собственная забота.        Люциан понимал, что на самом деле он Рауху не очень-то и нужен. Да, красивая и полезная игрушка, но не более того. Он вообще сомневался в том, что Венцеслав подозревает о его чувствах. Говорил ли Люциан о них? Многократно и без слов. Язык тела для секс-машины был гораздо более весомым, чем трепыхания воздуха. Моргенштерн отдавался Рауху со всей трепетностью и страстью, когда дело доходило до секса. Правда, случалось это редко. Большинство свободного времени Венцеслав тратил на обвинения Моргенштерна в изменах, которых не было. Казалось, что именно это приносит ему больше всего удовольствия. Быть может, он даже что-то подозревал о чувствах Люциана, просто не распространялся об этом, и видел смысл в издевательствах, как в средстве побольнее уколоть того, кто призван быть совершенным. Не счастливым, к сожалению. Может ли робот быть счастливым? Зависит от программы. Тот, кто писал программу для Люциана, был безжалостен, ибо наградил его способностью чувствовать себя как несчастным, так и счастливым. Достаточно лишь галочек напротив определённых пунктов наподобие «меня любят», «меня ценят» и так далее.        Люциан бывал счастливым, когда Раух отказывался от своей привычной тактики «быть сукой» и они долго занимались любовью на мятой постели. Моргенштерн был счастлив оттого, что выполнял своё предназначение и при этом находился рядом с тем, кто ему нравился. Две взаимозависимые важные вещи. Одно без другого не может создать комбинацию, результатом которой становится «счастье». Да, в эти моменты Люциан ощущал себя любимым. Но значило ли это, что киборг ощущал себя любимым, если его имели, и неважно, кто это был? Нет. Для Моргенштерна — важно кто.        Люциан забывал о Молохе, когда занимался любовью с Раухом, и вспоминал, когда ненависть Рауха просачивалась наружу. Действительно ли он ненавидел Моргенштерна — загадка. Для Люциана вообще было загадкой, почему они занимались сексом. Он просто брал своё, пока дают. Вот и всё.         — Ты ждал, что я тебя выебу? Ты ошибался, — грубо отозвался Венцеслав, сидя в кресле и наблюдая за Люцианом.         — Кто знает, может, посмотришь на меня и захочешь, — мрачно хмыкнул Моргенштерн, садясь на кровати и прикладывая ладони к лицу. Он потёр лицо. Всё казалось каким-то бредовым и глупым сном.         — Всенепременно, — съязвил Раух. Это было его любимое слово.         — Чем я тебе так не угодил? — вымученно и с нажимом спросил Люциан.        Раух промолчал. Скорее всего, его бесила претенциозность киборга. Он создан быть идеальным, любимым, талантливым — и Венцеславу нравилось смотреть на его страдания. Всё идёт не так, как положено, стремится к разрушению. Пожалуй, такой, как Венцеслав, мог бы запросто наблюдать за горящим Римом подобно Нерону. Полыхающий город, как филиал Ада, согревал бы душу отчаянного мятежника.        Нравился ли Венцеславу Люциан? Возможно, в некоторой степени. Той, которая помогает держаться в чёрном теле, несмотря ни на что. Разум до сих пор не подконтролен чувствам. Холодный и расчётливый ум, всегда готовый к экспериментам. Возможно, Венцеслав просто был психопатом и этим притягивал к себе внимание Моргенштерна. Люциан любил всё необычное. Раух уж точно был для него находкой. Где ещё найдёшь такого умного и одновременно симпатичного мужчину, к тому же гея? Сокровище, не иначе. Однако с сюрпризом в виде личностной инвалидности, если это можно так назвать. Психопатам неведома любовь. С ними уж точно всё не так, как в случае с наивной машинкой по имени Люциан.         — Пойду подышу, — прервал молчание Люциан и поднялся с постели. Он с сожалением посмотрел на тряпки, когда-то бывшие его новой одеждой, и направился в комнату одеваться. Попутно мужчина отослал смс-ку Молоху. Телефонный разговор точно бы его спалил. Венцеславу совершенно необязательно знать, куда отправляется Моргенштерн: сам-то Раух никогда не отчитывался.        Вообще, процесс обмена телефонными номерами был забавный. Люциан как-то раз, уходя из гостей, подсунул свой номер в карман плаща Молоха. Прошло около суток, было уже двенадцать ночи, и Моргенштерну пришла смс-ка: «Как дела?». Так и разболтались.         — С кем это ты там переписываешься? — с ревностью в голосе поинтересовался тогда Венцеслав.         — Да так, ни с кем, — попытался соврать Люциан.         — Блядь, — подытожил Раух и отвернулся от Моргенштерна. — Завтра с тобой разберусь.        «Всенепременно», — подумалось Люциану, и он с дурацкой улыбкой стал писать Молоху.        Венцеслав сдержал своё слово, и утром Моргенштерну здорово досталось.        Сейчас Молох писал, что он на крыше одного из зданий и дожидается прибытия цели. Она прибывала только через час, поэтому была возможность увидеться. Люциан быстро добрался до здания. Через домофон он прошмыгнул, когда помог старушке открыть дверь. На пути к крыше красовалась решётчатая дверь со взломанным замком. Он увидел широкую спину Молоха и заулыбался чему-то своему.         — Привет, — хмыкнул Люциан, садясь рядом с Молохом, под свист ветра.        Молох кивнул, неотрывно глядя в прицел винтовки. Он хорошо изучил окрестности и теперь выжидал.         — Выглядишь хреново, как обычно.         — Это такой своеобразный комплимент? — глупо улыбнулся Моргенштерн.         — Нет. Впрочем, как знаешь.        Люциан не мог насмотреться на Молоха. Почему-то его взгляд притягивали поблескивающие на свету медные волосы, собранные в короткий хвост на затылке. Моргенштерну было интересно, как они пахнут. Хотелось запустить в них пальцы. У Молоха причёска была довольно аккуратной, и хотелось его взлохматить и сопроводить это какой-нибудь шуткой.         — Ты так и будешь на меня пялиться?         — А что, нельзя? — с вызовом выпалил Люциан и покраснел, после чего отвёл глаза.         — Во мне нет ничего такого, с чего можно было бы краснеть.         — Хватит комментировать каждое моё движение! — возмутился киборг.         — А что, нельзя? — писклявым голосом передразнил его Молох.        Люциан невольно засмеялся. Молох сдержанно улыбнулся.         — Сколько тебе заплатят за это? — решил вдруг поинтересоваться Моргенштерн.         — Много. А тебе что за дело?         — Думаю, хватит ли у тебя денег сходить со мной куда-нибудь после работы, — придав себе наглости, предложил Люциан.         — Хватит на сотню таких, как ты.         — У тебя таких, как я, сотни?         — Начнём с того, что ничего подобного вроде «ты и я», не существует, — он посмотрел на Люциана, и он едва не утонул в этих двух золотистых омутах.        Замечательное чувство, заставляющее сердце биться сильнее. Чем дольше смотришь, тем шире в голове космос с сияющими звёздами и зияющими чёрными дырами в простыне бытия. Чем дольше смотришь, тем сильнее дрожь в руках и гуще сладкий туман, отравляющий сердце и мозг. Люциан мог бы поклясться, что готов смотреть на две золотые бесконечности вечно. Отдать что угодно за возможность просыпаться рядом с этим златоглазым великаном.         — Но мы ведь друзья? — с надеждой спросил Моргенштерн.         — Как посмотреть, — пожал плечами Молох. — Сам-то как думаешь, малыш?        Люциан содрогнулся. Последнее прозвучало необычайно ласково, хотя никакая ласка не подразумевалась.         — Я думаю, мы приятели, — мягко подытожил Моргенштерн.         — Решивших вдруг посидеть друг с другом на крыше?         — Да, — неуверенно произнёс Люциан.         — На, — Молох достал из кармана платок, — вытри кровь.        Люциан совсем забыл о разбитой брови — подарке Венцеслава, на который он всеми силами пытался не обращать внимания ещё с самого начала.         — Спасибо, — мужчина приложил к ране платок.         — Так не может продолжаться вечно. Рано или поздно он тебя добьёт и выкинет на помойку.         — И мне больно думать об этом.         — Тебе только думать больно? — бросил Молох. — Въеби разок ублюдку, чтобы знал своё место. Кусок мяса, — и сплюнул.         — Я не умею драться, — неловко улыбнулся Люциан. — Мне его не победить. Он сильнее меня.         — Он сильнее тебя, только пока так думаешь ты. Ты машина. Создание рук человеческих. Совершенное и прекрасное творение, так какого чёрта тебя подмял под себя какой-то крысёныш?        Люциан с улыбкой хмыкнул. Ему было приятно это слышать, словно Молох уважал его или, возможно, ставил на одну ступень с собой. «Совершенное и прекрасное творение», ишь! Если бы Люциан не был до этого безнадёжно влюблён в Молоха, он бы влюбился во второй раз.         — Я не создан для боя, этого нет в моей программе.         — Слайз может взломать тебя и перепрошить. Правда, тебя вряд ли возьмут в ремонт после этого, ну да Слайз тебя подошьёт, когда будет нужно. Венцеслав поднимет на тебя руку — и раз! — ты врежешь ему по его ублюдской морде со всей силы. Прекрасно.        И вправду. Люциан невольно замечтался, и его едва не оглушил звук выстрела. Молох был способен вести непринуждённый разговор и при этом наблюдать за обстановкой — прелесть, а не машина для убийства.         — Бежим, — скомандовал Молох и отработанным движением сложил винтовку и положил её в спортивную сумку.        Он накинул на голову капюшон толстовки, что была под плащом, и поманил Люциана за собой прочь с крыши. Моргенштерн сорвался с места и последовал за ним. Дальше Молох поймал такси и затолкал в него Люциана.         — К набережной и побыстрее, — рыкнул Молох и протянул несколько крупных купюр.        Таксист кивнул, сверкнул золотыми зубами и надавил на газ.        Всю дорогу ехали молча. Вероятно, Молох считал, что незачем таксисту знать мелочи жизни киборгов. Поползут слухи ещё. Когда Люциан пытался завести разговор, Молох делал ладонью знак «молчать». Моргенштерн со вздохом начинал смотреть в окно. Вдали от города была одна-единственная набережная, ведущая к бескрайнему и могущественному океану. Вероятно, там Молох должен с кем-то встретиться и получить награду. Что ж, это будет интересно. Люциану было любопытны детали дела, он никогда не был впутан ни во что подобное. У Моргенштерна вообще было мало жизненного опыта. Вся информация, которой он владел, была загружена создателем. Формальное существование Люциана — год. Восемь месяцев испытаний, четыре — жизни с Венцеславом Раухом.        По прибытии Молох вышел из такси, движением руки поманив Люциана за собой, и торопливым шагом направился к воде. Он спустился по лестнице и направился к груде камней. Отодвинув один из них, он нашёл мешок с деньгами, который спрятал в сумку с винтовкой.         — Вот и всё, — хмыкнул он. — Ты, вероятно, ожидал большего.         — Честно говоря, да, — согласился Люциан.         — Зато теперь мы можем посидеть в какой-нибудь из здешних кафешек, — благосклонно хмыкнул Молох. — Я плачу. У тебя, кстати, вообще деньги когда-нибудь водятся? Я заметил, что к нам со Слайзом ты приходишь всегда пешком.         — Вацек мне не даёт денег, а зарабатывать их у меня нет прав, — вздохнул Люциан.         — Что за жалкое существование ты влачишь, — закатил глаза Молох. — Пошли, почувствуешь себя настоящим киборгом хотя бы раз в жизни.         — Думаешь, еда мне поможет?         — Тебе поможет правильная компания, — хмыкнул Молох.        Ничто не помешало им задушевно посидеть в кафе. Люциан почувствовал себя полноправным членом общества и подумал, что хочет перемен.