Машины не умеют любить

      Люциан сидел на операционном столе и чувствовал отчётливый запах выпечки. Слайз, человек, который пытался сплавом починить разодранную кожу, тоже ощущал этот запах. Это значило одно: Молох на кухне, и он разъярён. Чем злее становился Молох, тем ароматнее выпекались пирожки.       — Тебе следовало быть осторожнее, — наставнически произнёс Слайз. — И не позволять Рауху так издеваться над собой.       — Я ничего не мог поделать, я его собственность, — со вздохом ответил Люциан. — Он купил меня и теперь может делать со мной всё, что ему захочется.       — Но должны же быть какие-то границы! — Слайз снял очки с носа и махнул рукой, быстро и эмоционально, едва их не выронив.       — Сам знаешь, для него не существует никаких границ, — хмыкнул Люциан, наблюдая, как проводка и стальной экзоскелет скрываются за натянутой плавленой кожей.       Запах жжёной кожи распространяется не так сильно, как аромат пирожков. Моргенштерн чувствует, как ему хочется есть. Всё-таки еда — одна из малых радостей киборга. Она превращается в биотопливо и питает всё тело. Вкусовые рецепторы совершеннее человеческих, поэтому вкус еды усиливается многократно.       Слайз поднял глаза и горько усмехнулся.       — Раух тебя даже не кормит?       — Я ем, пока готовлю, — пожал плечами Люциан, мол, он и не обязан меня кормить, наоборот, это мой долг.       — Ты ничего ему не должен. В том-то и прелесть киборгов с сознанием, что они имеют право выбора.       — Право выбора наказания за своеволие, — проворчал Моргенштерн. — Я создан служить, как бы ни обидно это прозвучало. Для Рауха я говорящая стиральная машинка.       — Даже у стиральной машины выбор куда богаче, чем у тебя, мне кажется, — Слайз вернулся к работе и сосредоточился на коже: стал щипцами соединять расплавившиеся края и соединять их. — Они могут работать, а могут послать хозяина куда подальше и сломаться.       — Сломаться… — в задумчивости повторил Люциан, ни на кого не глядя. — Если я сломаюсь, он будет вне себя. Я думаю, он даже в ремонт меня не отведёт. Так, добьёт, что осталось, и всё.       — А как же потраченные деньги? Такие модели киборгов, как ты, стоят о-о-о-очень, о-о-о-очень недёшево. Я даже удивлён, что у него нашлись такие деньги. Хотя, наверное, когда имеешь на руках такие суммы, характер поневоле портится. Не хотел бы я иметь никаких дел с такими, как твой Раух, — подытожил Слайз и отложил щипцы, став любоваться своей работой. — От шрамов я тебя, конечно, не избавлю, но починить защитный слой — всегда пожалуйста.       — Ох уж эти проблемы домашних мальчиков, — проворчал Молох, когда вошёл в комнату и поставил тарелку с пирожками на соседний стол.       Это была настоящая машина для убийства. Это можно было определить по двум визорам, установленным на глаза, — совершенная оптика, какой нет ни на одной винтовке. Сам по себе Молох был огромен: высок и широк в плечах. Люциан всегда с восхищением смотрел на мужчину, поскольку у того было совсем иное предназначение. Пока он сам развлекал людей своим существованием, Молох истреблял род человеческий на потеху заказчикам. Совершенный киборг-убийца, который ничего и никому не должен. Собранный не вылизанной до блеска компанией, а каким-то сумасшедшим учёным-мизантропом.       Молох был волен делать всё, что захочет, но неясно, сам он придерживался своих взглядов или это была такая своеобразная программа. Если бы не визоры и размеры, это был бы обычный человек со своими желаниями и потребностями. Свободный и независимый. Иронично, учитывая то, что для свободы был рождён Люциан, а не он. Вообще непонятно, зачем секс-киборгам свобода — это же пятое колесо, но, видимо, разработчикам так захотелось. Вот и отдувайся теперь.       — Я не домашний мальчик, — упрямо заявил Люциан и нахмурился. — Это ты здесь в фартуке стоишь, весь такой хозяйственный.       — Хочу и стою, и если у тебя проблемы, то давай выйдем поговорим, — Молох демонстративно похрустел костяшками.       — Спокойно, мальчики, не ссорьтесь, — встал между ними Слайз. — Если вы начнёте драться, то всё кончится моей смертью, ведь я тут единственный, кого действительно можно легко убить. Вас-то соберут обратно, а вот я не казённый.       — Он прав, — кивнул Молох. — Ты не стоишь моих усилий. Тебя собирали такие же пидоры, как ты сам, поэтому убить тебя можно просто свернув тебе шею. Такую хрупкую и длинную лебединую шейку.       — Я что, только что услышал от тебя комплимент, Мо? — съехидничал Моргенштерн и засмеялся.       Слайз закатил глаза.       — С ремонтом я закончил. Ведите себя так, чтобы мне вновь не пришлось браться за инструменты, ладно? — и пошел за пирожком.       — Подстилка, — бросил с презрением Молох и пошёл на кухню.       — Ревнуешь? — заухмылялся Люциан и встал со стола, чтобы успеть коснуться хотя бы руки Молоха.       Бегло так провести пальцами по безжизненной синтетической коже плеча, такой приятной и гладкой. Люциан обожал прикосновения, это был для него второй язык общения. Лишись он дара речи, обязательно бы всё перетрогал, всего перекасался. А уж Молоха затрогал бы до смерти.       Молох сделал вид, что не заметил этого. Жилки на его висках пульсировали. Никто не знал, насколько сильно ему хотелось отвесить Рауху от имени всего рода кибернетического. Но особенно ему хотелось воздать за Люциана. Несмотря на их внешнюю вражду, Молох ощущал потребность в том, чтобы защищать этого непутёвого робота-подстилку: сам ведь не справится. Он был свято уверен в том, что конец гнёту Рауха сможет положить он один. Конечно, это незаконно, но если провернуть всё достаточно ловко, то можно выйти из воды сухим.       — Не ревную, — твёрдо произнёс Молох. — Ты ЕГО игрушка по праву владения.       — Но у меня есть право выбора, — сладко заулыбался Люциан, пока Молох заваривал себе чай. — Да, я его игрушка, но я сам выбираю, к кому питать чувства, а к кому нет.       — Только не говори мне, что ты что-то испытываешь ко мне, недомерок, — Молох хотел нахмуриться, но вместо этого он скорчил какое-то непонятное лицо, и Люциан из этого ничего не понял.       — Может быть, и испытываю, кто меня знает, — пожал плечами Моргенштерн. — Скорее всего, нет, потому что кто полюбит такую тучу, как ты, — и отмахнулся, и закусил губу, потому что на самом деле ему очень хотелось оказаться на коленях Молоха.       Люциан давно мечтал о том, что когда-нибудь кошмар с Раухом закончится. Чем? Счастливой свадьбой двух машин, которая никому не снилась. Даже ему самому. Всё это происходило только в мечтах. Молох приходит, размазывает Рауха по стене, и все кошмары заканчиваются. Киборг-убийца предлагает ему свободу, а вместе с ней руку и сердце. Люциашка ломается-ломается, а потом даёт своё манерное согласие, будто не хочет. Но Молох чувствует, что на самом деле Моргенштерн только и ждёт момента, лишь бы поскорее оседлать его. Весь ворох вышеописанных мыслей происходил у двоих в головах, но никто не пытался заговорить об этом. Попытайся — словил бы пулю в лоб, потому что…       — Машины не умеют любить, — хмыкнул Молох, с прищуром глядя на Люциана, стоящего у окна, — так что не забивай себе голову всякой ерундой.       — Но мы почти такие же, как и люди, просто начинка другая, — развёл руками Моргенштерн, повернувшись к Молоху так быстро, словно тот наступил на его любимую мозоль.       Свадьба двух машин? Что могло быть нелепее?       — Но мы не люди, — резко и с нажимом ответил Молох. — Напоминай себе об этом почаще. Тебе не свободу выбора впаяли, тебе ввели какой-то ген святой наивности и доверчивости, а сверху приправили всё розовыми очками с линзами, как у полуслепого учёного. Мы не люди, Люциан, поэтому выкинь весь этот бред из своей головы.       — Если я выкину это из своей головы, то что останется? Я выкину свою личность на помойку, как ты всё советуешь сделать, и останется лишь тушка, которую кому-то иногда нравится трахать. Так себе существование, знаешь ли, — Люциан сел за стол напротив Молоха.       — Ты и есть тушка, которую кому-то иногда нравится трахать, Люциан, не больше.       — Ты не имеешь права так говорить, у тебя тоже есть личность! — потом Люциан добавил чуть тише. — Хоть я в этом и не уверен…       — Я не уверен, что это личность. Скорее всего, талантливо разработанная программа. Ты это хотел сказать холодильнику, так мило к нему отвернувшись? У него-то точно личности нет, вот на кого тебе стоит ровняться. Просто живи и делай свою работу, тогда, возможно, проживёшь жизнь счастливо.       — Счастье в том, чтобы быть подобным холодильнику? У тебя перегрев что ли? Счастье в том, чтобы выбирать!       — Комплекты белья, которые прилагаются к выпуску твоей модели, — съязвил Молох. — Расслабься и просто делай свою работу, Люциан. Тогда, быть может, и только тогда, ты приблизишься к счастью.       — Но я не могу быть счастлив с Раухом! Ты видел, что он со мной делает!       — Формально ты сам с собой это сотворил, он тебя лишь надоумил, — пожал плечами Молох.       — Если бы я ослушался, он бы опять меня избил, — Люциан сложил руки на груди и погрустнел. — Он только и делает, что бьёт и унижает меня…       — А как же твоё славное право выбора и счастье? Выйди из-под контроля, включи режим полной ликвидации и уничтожь его, но погодите-ка… Ты же всего лишь игрушка для сексуальных утех, у тебя нет режима полной ликвидации. Что у тебя вообще есть в арсенале? Реактивное дилдо?       Люциану стало до слёз обидно после этих слов. От одного любителя унижений он перешёл к другому. С одной лишь разницей, что другой любитель унижений ему до дрожи в коленях нравился. Слышать такое от киборга, в которого влюблён, больше, чем больно. Это мучительно.       — Сам ты дилдо… Я могу убить, если захочу, — тихо произнёс Моргенштерн.       — Да ну? И что это будет? Смерть от оргазма? Мило, ничего не скажешь, — хмыкнул Молох, допивая свой чай.       — Дурак ты, Мо, — Люциан поднялся из-за стола и собрался выйти, как Молох ухватил его за запястье. — Ну, что?!       — Ничего. Иди.       «Мне просто до смерти нравится твоя кожа».