Defamed flower

      Стыдливо пряча взгляд из-под низко опущенного черного козырька кепки и стараясь лишний раз не задеть нижние полки с хлебом и булочками, он тянулся руками к самому неудобному верхнему отделу дешёвых полуфабрикатов. Кусая кончик языка, пришлось подниматься на цыпочки, снова ломая носки обуви, чтобы как можно аккуратнее дотянуться до пачек с лапшой. Покрываясь с ног до головы мурашками, Хан всё же дотянулся, а затем дрожащими руками запихнул несколько пачек под объемную серую кофту.       Колени дрожали и болели от холода, нервозность ползла от плеч до голеней. Полки опасно пошатнулись, плечи облило холодным потом. Щёки, ладони и лоб покрылись испариной от стыда, а маска на лице и козырёк кепки только усугубляли ситуацию, вызывая крупные капли пота и лёгкое головокружение от духоты. Желудок неприятно свело в предвкушении ужина, во рту скапливалась отвратительная на вкус слюна, а спина ныла от усталости. В голове набатом звучали мысли о порочности того, как он добудет этот ужин.       Пришлось поспешно вытирать ладони об одежду — лапша из мокрых рук то и дело выскальзывала.       Джисон, ты ублюдок.       Магазин полупустой: в такое время люди обычно проводят время с семьёй за ужином и тёплыми разговорами, а младших отправляют по кроватям. Подходя к кассе с некоторой настороженностью, он плотнее натянул кепку и положил на кассовую ленту жвачку — самую первую, до которой смог дотянуться. Лицо кассирши из-под козырька не видно, и пусть. Ему не так важно, какими глазами на него посмотрят сегодня. Желание выйти за пределы невыносимо давящего помещения преобладало.       Жвачку пробили, и, кое-как двигаясь, Хан заторможенно забрал её с ленты, оставляя мелочь на кассе.       На улице легче не стало. Его морозило, а в виски били прохладные, режущие вспышки, переходящие в протяжную, ноющую мигрень. Он снова прошёл мимо пустых, темных окон пустого здания, искоса заглядывая за забор. Пустая территория, подсвеченная иногда мигающим дворовым фонарём.       Голубого цвета побелка традиционных стен зданий ярким жёлтком блестела в свете окон над ними. С карнизов крыш вниз, прямо с острых, смотрящих вверх концов, всё ещё капала вода. Джисон задержал взгляд на собирающейся крупной капле и дождался, пока она сорвётся вниз. Затем он сразу отвернулся, натянул маску ещё выше к переносице и большими шагами начал спускаться вниз, пока не получил по шее от хозяев.       Мимо проходящие, наверное, смотрят, косятся. Странное чувство, заставляет сжимать губы, прятать руки глубже в глубокие карманы и царапать ткань изнутри, цепляясь за все возможные ниточки, лишь бы отвлечься. Тяжёлый, протяжный шелест листьев раздаётся где-то за спиной, впереди, повсюду, куда бы он ни шел. Сырой ветер треплет волосы, выбивающиеся из-под кепки, и забивает пыль в уголки глаз. Одежда после такой погоды становится пыльной и противной, возможно, стоит отнести её в общественную прачечную.       В лужах мерцают отражения, и Хан мимолётно собирает взглядом каждое, находя в этом частичку себя. Вот отражение треснутой оконной рамы, а в другой заметна отколотая часть стены — совсем маленький кусочек. Джисон в который раз останавливается, задерживает взгляд: отколотый кусочек сейчас лежит прямо в этой же луже, сырой и потемневший. Краска уже совсем слезла. Хан отворачивается, продолжает идти и больше не разглядывает лужи, только изредка опускает взгляд. Зачем-то.       Когда нога проваливается во что-то рыхлое, парень вздрагивает, взглатывает и неуверенно поднимает глаза.       На фоне тёмного неба, в свете полнолуния, дети играли в песке, пока родители заботливо тянули их домой.       Парень щурил глаза, оставаясь молчаливым наблюдателем.       Каждый раз, проходя мимо детских площадок, Хан с завистью и детской обидой смотрел на детей и родителей. Где-то глубоко внутри, у сердца, ему становилось немного грустно. Но он щурился, отворачивался и старался заглушить эти мысли. Ему хотелось помнить, каково это.       Дорогу до дома он провёл в компании шелеста листьев и приглушённого, скрытого облаками лунного света.       Два оборота входного замка словно разделяли две реальности. Пока общество, социум, человечество оставались там, за дверью, Хан позволял себе вздохнуть полной грудью здесь, в своём немного замкнутом и неуютном персональном мирке. Здесь ему нечего стыдится, и нечего прятать — разве что от собственного отражения, хотя даже к нему он начал по-немногу привыкать.       Тело ныло притуплённой усталости, а к горлу подступала голодная тошнота. Хан поджимал губы и с грустью смотрел на разноцветные пачки лапши на столе — с говядиной и луком, поверх которых лежала нетронутая арбузная жвачка.       Не такую жизнь он себе представлял.       Около трёх лет назад, когда его положили на длительное обследование в одну из больниц Токио из-за проблем с памятью, мать в один из своих визитов принесла ему толстую, аккуратно перевязанную упаковку его детских рисунков. Ей тогда пришлось долго уговаривать сына хотя бы взглянуть на некоторые из них, но Хан отнекивался, смеялся и стеснительно краснея, отворачивался, отпихивал их от себя. Он рисовал их в детстве, и теперь смотреть на собственные каракули, да ещё и при матери, казалось чем-то невыносимо стыдным. Когда часы посещения закончились, женщина, крепко поцеловав сына в макушку, покинула здание больницы. Хан с улыбкой помахал из окна на прощание, провожая взглядом до самой остановки. Сердце дрогнуло. Глаза сами нашли связанные в плотный свёрток бумаги. Он нервно дышал, развязывая бантик из старой верёвки, а когда развернул — улыбка померкла и уголки её дрогнули вниз. Хан едва понимал, что было нарисовано, но одно он видел точно — радость.       Он рисовал себя круглыми фигурами, с овальным лицом и глазами-точками. Туловище было продолговатым, неровно выведенным рыжей линией, а ноги и руки — длинные палочки с такими же палочками-пальцами. Он держал что-то зелёное, с белой головкой, выделенной чёрным карандашом, а вокруг восемь фиолетовых лепестков. Цветок. Кажется, это был цветок. Солнце в форме треугольника, пушистые полукруги облаков — и больше ничего. Джисон перевернул лист. Мама с лицом-треугольником, у папы лицо было крадратным, они держались за руки, а цветы, которые Хан держал в руке на первом рисунке, теперь росли на коротких зеленых полосках травы внизу листа.       Хан пролистал почти все рисунки с мягкой улыбкой на лице, и где-то в середине, на обратной стороне обычного рисунка его семьи и дома было еще одно творение. На нем он и кто-то ещё. Другой мальчик с круглым лицом, глазами-черточками, нарисованный синим карандашом. Он не улыбался, рот у него был жирной точкой. Хан прищурился, пытаясь чётче разглядеть второго мальчика, но в конце концов просто оставил эту идею. Какая разница, кто это? Может просто друг из садика или какой-нибудь секции, если он когда-нибудь посещал их, конечно.       В конце концов, там было огромное множество других, более интересных его рисунков. Он рисовал себя тем, кем хотел быть когда-то. Врачом, например. Хан понял это по белому халату, изображённому на нарисованном себе. Хотел быть учителем, вот он, прямо на листе, стоит в очках с перевёрнутой улыбкой и чёрными нарисованными углами вниз, якобы сведенными к переносице, чёрными бровями, с указкой в одной руке и книгой в другой. Учёным он тоже хотел быть.       Хан монотонно вздыхает, впитывая горечь воспоминаний на самом корне языка и стекающую с него кислость на кончике.       Губы саднит, пока Джисон сонно жмётся к прохладной батарее, носом зарывается в согнутые локти, выдыхая тепло в голые колени. Он много лет пытался честно вспомнить, восстановить параллель между снами и прошлым, но всё каждый раз рушилось. Он ведь не помнит совсем ничего, связанного с его жизнью в Токио, и уже, наверное, не вспомнит никогда.       Говорят, ночь — обитель демонов.       И Хан не спорит.       Подушечки пальцев скользят по телу, вдавливая синяки фиолетового, зелёного окраса глубже в кожу. Тупая боль только напоминает о его нынешней жизни, потерянной где-то на страницах детских рисунков.       Хан ведёт руками выше: болезненный вид, бледная и тонкая кожа, выпирающие кости, впалый живот. Руки касаются тёплой шеи, ведут вниз к ключицам, затем медленно, прощупывая пульс и другие едва заметные, зелёные венки на горле.       Этот вечер не первый и не последний такой. Он вспоминает о своей годами разрушенном будущем, жизни регулярно — не меньше трёх раз в день. И каждый раз кормит себя и, разгрызающих череп, чертят обещаниями, что завтра он возьмёт себя в руки и вспомнит всё, хотя бы на миг.       Когда пальцы находят изгибистые хрящи ушных раковин, он замирает.       Маленькие, пустые, твердые дырочки прямо снизу мочек.       У него были проколы в ушах?       Будильник можно было не заводить. Джисон проснулся на семь минут раньше. После очередной тяжёлой ночи в холодной, немного тесной комнате из-за недавно наступившей осени, в приоритете Хана стояла чашка чая и чтобы его никто не трогал ещё как минимум час. И если второе осуществимо и, более того, неизбежно, то для чая требовалось, для начала, встать с кровати. «Сука» — впервые за утро в голове пронеслось что-то осмысленное. Не то что бы у него был выбор: вставать с просевшей кровати, в которой, как не крутись, всё равно было до ужаса некомфортно (Хан пытался какое-то время подкладывать под прохудившийся матрац свою одежду, но так она быстрее грязнилась и рвалась), или нет, но мысль о кипятке с запахом и вкусом бергамота въелась настолько, что Хан на самом кончике языка почувствовал терпкий, обжигающий привкус.       Кофе, пусть и однозначно был бы куда эффективнее, жёг горло и горьким был до ужаса. Джисон не любил кофе.       Он по-прежнему клевал носом в чашку, только теперь баюкал горький запах бергамота. Сонную атмосферу разбудил звонок того самого, оставленного будильника. Джисон с раздражением вскочил, и несколько раз ударил по экрану, случайно открыв приложение с прогнозом погоды. «Температура утром составляет 4°C» — первое, что пришлось прочитать на разбитом дисплее телефона. Для Японии это было довольно холодно. Батареи в домах всё ещё не включили, из-за этого большинство людей было вынужденно мёрзнуть в этой глуши. Хана даже пробило на улыбку. Домик был сам по себе маленький и тесный: низкие потолки и деревянные, раздвижные двери, разделявшие пару совсем маленьких комнат. У владельца скоро закончится и так шаткое терпение к отсрочке выплаты. Джисон, конечно, платил за него, но каждый раз под угрозой вылететь в тот же день после месяца пустых обещаний. Не стоит лишний раз испытывать терпение человека старше тридцати, особенно если это женщина, особенно если это твой арендодатель.       С внезапной мыслью о том, что тёплой одежды у него как не было, так и нет, Хан, тяжело передвигая ноги, двинулся на поиски временной альтернативы. Для Хана холод никогда не предвещал ничего хорошего, придётся искать нудную подработку, из-за которой он пропустит уроки. А ещё…       В затылок как будто что-то ударило, и перед глазами разлилась молочного цвета пелена. Он зашипел, резко дёрнулся в сторону, разливая на себя горячий бергамот. В голову мысли не лезут, в глазах будто блёклая плёнка и смутные, такие непонятные и очень шумные воспоминания. Картинки без смысла, сюжета.       Нет, он ещё не совсем сошел с ума, это скорее… нервное.       Обычно, когда холодно, в голову приходят дурные образы. Перед глазами плывет одна и та же мутная картинка человека, но Джисон никогда не был знаком с ним, даже лица не видел. А образ стоит тёмной фигурой перед глазами. Хан открывает глаза. Промелькнула мысль, что этот человек из его сна который он не запомнил. А может, порча. У него было достаточно времени перебрать все возможные варианты.       Его завтрак закончился слитым в раковину так и не тронутым остывшим чаем с бергамотом. Застёгивая на себе самую теплую кофту, потёртости на которой появились ещё пару лет назад, храня в себе множество историй, Джисон повернулся к треснутому зеркалу в прихожей, рассматривая на шее свой любимый кулон. Хан понятия не имел, откуда он его взял, но помнил только одно: мать не хотела, чтоб Джисон оставил подвеску и пыталась её выкинуть, придумывая бредовые сказки о том, откуда взялось украшение. Но Хан не такой олух и ему не пять лет, чтобы верить в эти бредни, поэтому спрятал её у себя. Подвеска точно была связана с его прошлым, иначе поведение матери не поддавалось логике. Да и Джисону она почему-то нравилась, хотя и была не в его стиле, выбиваясь.       Скидывая в чёрный рюкзак, купленный родителями перед его отъездом, учебники, оставаться больше не было смысла. Он покинул дом, не заботясь о беспорядке, который стоит уже вторую неделю. Джисон плёлся медленно. Воздух не горчил на языке и не душил при вдохе, как это было вчера. Утром он чувствовал себя другим человеком. Чистым даже, в какой-то степени. Хану легче дышать, он не скупился на глубоком вдохе, пропуская прохладный утренний воздух, пробирающий дрожью через всё тело.       Не то что бы Джисон был обозлённым на мир придурком, готовый уничтожить каждый окрашенный природой куст на своём пути, определённо нет, он просто слишком устал в свои семнадцать. Проходя по уже порядком, надоевшей улице, Хан задумался о том, что как бы он не искал причину своего состояния, все попытки были тщетны. В какой момент всё пошло не так? Даже после полного курса у нескольких психотерапевтов и кучи таблеток, его голова не начала работать должным образом, единственное, что он знал — врачи никогда не говорили причину такого состояния.       Эта мысль не давала ему покоя уже несколько лет, забираясь под кожу через поры и оставаясь в ранках на искусанных губах. Как бы он не расспрашивал своих близких, все поголовно молчали или отнекивались, утверждая, что сами не знают и всё появилось само собой. Джисон в какой-то момент сам поверил в эту теорию и стал спать намного крепче, но его спокойствие не продлилось долго. Может, он не знал причину, но все от него что-то скрывали — от этой мысли в жилах закипала кровь.       Из потока гнетущих мыслей его вывел сдавленный вскрик в конце широкой, светлой припарковой зоне. Хан пошатнулся, инстинктивно шагнул назад. В горле пересохло, хотелось закрыть глаза, развернуться и убежать, тело сотряс потливый страх, кончики пальцев закололо. Любой зрячий сразу заметил бы светлую макушку длинного парня, усердно втаптывающего в сырую землю ученика, немного щуплее и меньше его самого. Хан спустился взглядом по фигуре человека, возвышающегося над лежачим, до ботинка, подошва ощутимо и больно, на один только взгляд, прижимала голову мальчика, вдавливая грязную, затоптанную насыпь в нежную кожу. Джисон предпочёл бы закрыть и уши тоже, но привлекать к себе внимание не хотелось.       — Я смотрю тебя жизнь ничему не учит, гадёныш. Сколько раз мне ещё нужно повторить такому отбросу вроде тебя? — Звонкий голос резал ушные раковины, отчего губы непроизвольно сжимались в узкую полоску.       Парень поднял ногу с головы мальчика и занёс её ещё выше, чтобы почти сразу наступить снова. Лёжа неподвижно, одноклассник едва слышно вздыхал, пока тот снова и снова втаптывал его голову в землю, смешивая волосы с грязью. Слышался только сжатый скулёж, но даже он был слишком коротким.       — Какого ты там бубнишь себе под нос? — Хан пересилил себя, поднял взгляд на одноклассников. Сынмин больше не держал тяжёлую подошву на лице жертвы, он терпеливо опустился и схватил парня за волосы, без стеснения дёргая вверх, заставляя подняться. Старший смотрел со скукой, дёрганные рваные вздохи и избитые до кровавых подтёков скулы не доставляли былого интереса, метавшиеся в глубинах зрачков искры страха не возбуждали. Скучно! Сынмин показательно зевнул, прикрывая рот ладонью и несводя глаз с бледного парня в свой руке. Кровь из его носа, ушей и рта стекала по подбородку и, не успевая впитываться в рубашку, капала с лица прямо на белую обувь Сынмина. Когда второй проследил за неторопливо стекающей полоской крови, нос Хана инстинктивно сложился в гармошку от подступившего отвращения.       — Урод вонючий, ты хоть знаешь, сколько они стоят? Блядский выблюдок!       Со стороны смотрелось так, словно Сынмин искал повод для потасовки, в прочем, так и было. Он медлительно занёс кулак и сжал губы, специально растягивает момент приближающегося удара, наблюдая витающее в воздухе ощущение скованности, страха. Наконец, бьёт. Снова и снова — удары были не столько сильными, сколько звонкими и многочисленными. Парень не защищался совсем: кривил разбитые губы и даже почти не плакал. Не пререкался с обидчиком, в целом вёл себя покладисто, тихо.       Джисон напряжённо взглотнул, когда голос Сынмина стал громче, а удары — выразительнее. Левой рукой он сжал в кулак грудки школьной формы, пока замахивался другой.       Джисон закрыл глаза, опуская голову настолько низко, что подбородок доставал до ключиц. Но лезть Хан не стал. Тяжело взглотнул и позволил воздуху наполнить тяжёлые, ставшими будто двумя большими булыжниками, лёгкие. Он уже усвоил этот урок однажды и больше не встревает в то, что его не касается. Даже если кулаки его лучшего друга сейчас оставляют багровые синяки и гематомы на лице и теле его одноклассника.       Он прошёл мимо, не позволяя себе возвращаться взглядом ни к Ким Сынмину, ни к Чхве Йону.

***

      — Эй, ты что завис? Я до тебя уже минуты три пытаюсь докричаться, — перебил его поток мыслей старый друг хорошим ударом локтя в бок, остановившись рядом с Джисоном. Весьма безобидно в сравнении с тем, что Хан видел десять минут назад.       Ким Сынмин — круглый отличник, идеалист. Хотя, в отличии от ботаников, этот парень успел крупно выделиться. Курить за школой и трясти деньги с учеников, чей социальный статус ниже, попутно сравнивая с землёй может себе позволить ни каждый, но из-за великолепной успеваемости и влиятельного отца этому типу все сходит с рук. Хан, конечно, не отказывал другу в затее покурить где-нибудь по-тихому за углом школы, но в унижении слабых он не принимал участие — для него это было слишком грязно.       — Блять, оставь меня в покое, — дёргаясь и спешно поправляя свою мятую форму у входа, резко развернулся Джисон.       — Говорят, у нас будет новенький, — шатен невзначай бьёт друга в бок. — Ходят слухи, что из богатенькой семьи, — закончил Сынмин, внимательно изучая реакцию парня, пока они поднимались по лестнице.       Старший искоса взглянул на улыбку Сынмина и нахмурился пуще. Когда прозвучала короткая негласная мелодия о начале урока, Ким даже бровью не повел, обогнал друга на лестнице и положил руку на плечо, от которого Хан почти сразу отпрянул не глядя, поджимая нос.       Он просто не мог опустить взгляд на эти руки, зная, что они с таким диким рвением способны избивать человека.       — Плевать я хотел, Сынмо, дай пройти, — пробубнил Хан, отпихивая друга локтем в сторону. Сейчас хотелось откровенно и впредь игнорировать все отчётливо выраженные идиотским тоном и поведением подколы Мина.       — Ты сегодня дерзишь чересчур, не находишь? — хмуря брови, подленько усмехнулся Ким, хватая Хана за плечо уже настойчивее и не дав оттолкнуть себя. С силой утянул вниз, только чтобы как следует взъерошить его и без того растрёпанные волосы, игнорируя недовольное ворчание где-то в районе подмышки.       — Двоечник, так ещё и ворчун! У тебя нет шансов ни на одну красотку! — продолжил он, слегка смеясь.       — Да завались ты… — Хан дёрнулся, и будучи зажатым рукой, сам схватился за мягкие короткие волосы друга, как их потасовку прервал звучный голос учителя английского.       — Сынмин, Джисон, вы не забылись? У вас, вообще-то, урок. Я жду вас в классе, — его сухой звонкий голос прошёлся зловещим эхом по полупустым коридорам, пока молодой учитель, скрестив руки на груди, стоял у распахнутой в класс двери. Он хмурил брови и выразительнее поднял подбородок, крепче сжимая тряпку для меловой доски.       — Если у вас есть конфликты друг с другом, вы можете решить это разговором, но только после уроков. Не забывайте, если число ваших прогулов составит треть от количества уроков в неделю, мне придётся уведомить ваших родителей.       Сынмин скривил губы и отпустил старшего, привычно закатывая глаза. Хан дёрнулся и, оступившись, попятился в сторону, поправляя пушистые, наэлектризованные волосы. Учитель Бан по-прежнему стоял у двери, когда Ким, сунув руки в карманы, двинул в сторону класса.       Джисон нагнал его только в самом кабинете, успевая в качестве скромной мести поставить подножку. Младший чертыхнулся, но не упал. Наверное, только посмотрел косо, и уголки губ опустил, но Хан этого точно не увидел. Да и не обязательно ему это видеть, он знал этот взгляд до прозрачных морщин. Он почти сразу отвернулся к окну, скрывая улыбку в пальцах.       Сегодня что-то определённо было иначе: тусклое осеннее солнце проиграло негласный бой, и весь горизонт, заслонили серые тучи. Блеклый свет попадал в класс, покрывая старые деревянные парты у окон. Джисон вдохнул полной грудью, цепляясь взглядом за голые ветки, царапающие окна, и громко откинулся на спинку стула. Рубашка натянулась на плечах, а волосы неприятно легли на мокрый лоб.       Даже когда под серьёзным взглядом учителя Бана гул класса стих, в ушах по-прежнему звенели голоса. Одноклассники обсуждали всякие сплетни и новости, которые можно было поднять только в узких кругах. Он вернулся обратно к столу, сонно поджимая губы и привычно укладывая подбородок на ладони. Утро — рассредоточенное, неприятное и сырое. Не хочется не то что думать — не хочется быть.       Что делать, когда глаза сами ползут в сторону одноклассников? Хан следил за мерными, движениями множества рук вокруг себя? и это казалось ему забавным. Они все такие сосредоточенные, такие уверенные в себе. Будто действительно думают, что их ждёт достойное будущее. Выводя красным маркером по буквам слово за словом, он улыбнулся шире. Это место просто создано для того, чтобы быть ничтожеством. Возможно, Хан был слишком категоричен, однако таковыми свои выводы он не считал.       Эта школа была не самым приятным местом, мягко выражаясь. Здесь собраны лучшие из худших, и даже деньги — ни гарантия хорошей школьной жизни и жизни в целом. Ну а не счастливцам вроде Джисона жить здесь…       Джисон оборачивается, с горькой насмешкой на губах, смотрит в сторону парты наискось от себя.       Невозможно       Он иногда ловил себя на мысли, что ему следовало оказаться в компании этого мальчишки, однако такие мысли делали его ещё более уязвимым, что совсем не нравилось Хану.       Пожалуй, только благодаря Сынмину его по-прежнему считают человеком.       От мыслей о Сынмине стало спокойнее, и старший повернул голову к парню рядом. И хотя другом он был хорошим, даже немного замечательным, человеком Ким был абсолютно невыносимым.       Залог его высшего аттестата был загадкой для всей школы, включая учителей, которые, откровенно говоря, устали с ним бороться. Хан и сам готов поклясться, что ни разу не видел Сынмина что-то упорно записывающим на уроке. Даже сейчас, когда казалось, что он весь во внимании, сосредоточенно разглядывает доску, Джисон знал, что он смотрит совсем не на неё. Он почти не слушает Чана. О каких записях речь?       Когда голос Бана замолчал, парень моргнул несколько раз, а затем встретился взглядом с учителем. Теряя уверенность в подскочившем пульсе, он вернулся к пустой тетради с одним только голым числом на полях. Учителя всегда снижали ему баллы за неопрятный почерк и нечитаемый текст, на что он только корчил рожи за их горбатыми спинами. Раз не нравится — Джисон может вообще ничего не писать.       Возвращаясь к воспоминаниям.       Хан был человеком несобранным, и Сынмин частенько приходил к нему домой, чтобы помочь с подготовкой к экзаменам, и каждый раз удивлялся, как Хан вообще может жить в таком помещении. И тем не менее, бессонными ночами и тяжёлыми вдохами Сынмина с фразой: «Придурок, ещё раз…» им удавалось вытянуть Джисона на проходной балл. Именно благодаря этому разгельдяю-отличнику Хан всё ещё в этой школе, учится, невредим. И Джисон действительно был ему благодарен.       — Всем встать, поклон. — Весь класс замолчал, а девочки начали перешёптываться между собой.       Карандаш сорвался с зубов и со стуком укатился под парту. Парень скривился, останавливая руки, чтобы не закрыть ими уши. Голос старосты такой высокий и противный.       Когда всем было разрешено сесть, он понуро уселся обратно, показательно складывая руки на груди, из-под ресниц одним глазом наблюдая, как дверная ручка класса звонко дёргается.       А, это тот, ещё один. Джисон открывает второй глаз и в оба смотрел за реакцией Сынмина. Тот казался довольным, даже отрывается от ненаглядной спины спереди.       Хану не то что бы было интересно — ему скорее всё равно. Он даже не удосужился одарить нового одноклассника взглядом, предпочитая ему чирканье где-то на полях мятой тетрадки, из которой Сынмин неделю назад, в очередных попытках объяснить новый материал, выдрал половину страницы.       — Меня зовут Ли Минхо, я недавно переехал сюда из родного города. Надеюсь, мы поладим, — сказал молодой парень, оказывая низкий поклон в знак уважения. Хан лениво поднял взгляд на незнакомое лицо, которое почти высокомерно улыбалось новому классу, как вдруг в его голове что-то пошатнулось. Нервный страх холодным потом осел на спине, пока на лице читалось что-то непонятное. Хан чувствовал липкий страх на затылке, но при этом до дрожи хотелось заговорить.       У меня дежавю?       Смутное воспоминание примерно похожей картины прервалось сильной мигренью в висках, и уже через пару секунд Джисон уже не мог восстановить этот секундный отрывок.       Мы раньше встречались? Голова гудела в бессознательных попытках вспомнить ещё раз, повторить. Было ли это частью потерянных воспоминаний? Это ведь оно, оно, правда? Он не знал и вспомнить не мог. Пожалуйста, ещё раз, ещё секунда! Хан смотрел на него не отрываясь, копал, перекапывал, рвал слипшийся комок забвения снова и снова. Бесполезно. Секундный отрывок его памяти исчез вновь.       — Эй, всё в порядке? Выглядишь паршиво, — где-то рядом послышался знакомый голос, вытаскивая Хана из бездны саморефлексии, в которую он сам же себя и загнал. Поганенькое чувство где-то под шестым с конца ребром — он неосознанно потянулся рукой к животу и скривился.       — Да тошнит просто, — буркнул Хан спертым дыханием, пытаясь вернуть самообладание и отвлечься. Ким по глазам видел его ложь — на уровне детских оправданий. Но ещё больше подтвердил свою догадку, когда дрожащие руки Хана спрятались под парту, накрывая живот, а сам он сложился пополам на краю стола, укладываясь щекой на тетрадный лист.       — Чувак, ты зелёного цвета, —хмыкнул Сынмин, не отказывая себе в обыденной издёвке.       Хан окинул его хмурым взглядом из-под прикрытых век, разглядывая задорные, немного хмельные даже глаза. Если бы только он нашёл в себе силы, этот придурок оказался бы десять метров под уровнем школы. Но не сейчас. Несмотря на раздражающую рожу соседа, эта насмешка частично привела его в чувства.       — Ты пил таблетки этим утром? — Тон Сынмина внезапно изменился на серьёзный. От неожиданности даже замереть захотелось. Ким почти всегда говорил всякую «крутую» чушь, не замолкая, заставляя Джисона приткнуться и упоённо слушать все его истории и хвастовство. Теперь же, когда в его словах и действиях проглядывалась реальная забота, эти моменты обретали свою ценность. Старший собирал их золотыми крупицами и оставлял на затворках памяти.       — Типа, — ответил он неоднозначно. Хан на всякий случай сильно прикусил язык. Сегодня он нагло пропустил приём препаратов впервые за полгода. Врачи обещали со временем вернуть ему память, поэтому пропуски были редкостью — только по действительно серьёзным обстоятельствам.       Неужели это из-за пропуска? Боль отозвалась в боку, пока он пытался отмахнуться от очевидных мыслей о том, что ему попросту врали. Сынмин был единственным человеком, который знал о состоянии Джисона на протяжении долгого времени — около трёх лет, что старший провёл в этой персональной тюрьме.       — Ты можешь сесть на любое свободное место, — доброжелательно указал на пустующие места классный руководитель.       Минхо выглядел как столичная звезда: привлекательная внешность, хорошее телосложение, идеально выглаженная форма и уложенные чёрные волосы, спадающие на тёмные, чарующие глаза. Как будто сама Афродита заключила с ним пари и с позором провалилась. Сынмин улыбался, наблюдая, как девушки с первых парт очарованно смотрели вслед, а парни с интересом пялились и посмеивались.       «Да ну бред же!» — уже порядком искрутившись на стуле и проехавшись обеими щеками по столу, ныла совесть Джисона, пока сознание пыталось отвлечься на привычные каракули в углах тетради. Уперев взгляд в парту и хватаясь руками за пылающее лицо, Джисон изо всех сил старался не вслушиваться в раздражающе медленные, приближающиеся к его ряду, к его парте шаги. Однако, когда солнечный свет за окном загородила чья-то массивная спина, а взгляд упёрся в тёмный затылок, парень сдался.       «Из всех свободных мест он выбрал именно… Блять, что за чёрт» — разглядывая соседа спереди из-под густой чёлки и выдумывая всё более бредовые и сумасшедшие варианты причин его переезда. Со стороны выглядело странно: он просто, подперев щеки до самых век, зло пялился в его спину. Но уже спустя пару минут внимание Хана привлекло что-то куда более интересное, нежели спина очередного новенького. Его старый, «приятный» одноклассник и «дружелюбный» староста — Ян Чонин. Этот тип часто ошивался неподалёку с Сынмином, являясь одним из членов их компашки. В одной и той же одежде, с одним и тем же выражением лица. Хан питал к нему исключительное отвращение. Он пусть и не выделялся ничем «таким», но и обычным его назвать сложно. Он был просто очередным мутным типом, которого и любить не за что, и ненавидеть тоже не за что. Единственное, что знал о Чонине Джисон, — его страсть к религии, христианству. А так староста как староста: нудящий и слишком умный.       — Извините, могу я отлучиться в медпункт? Я случайно поранился, — донёсся чей-то голос.       Джисон сначала даже не понял, чей это голос, поэтому просто повернулся туда, куда повернулись все.       Минхо, скромно подняв руку, обращался к учителю Бану, привлекая к себе всего взгляды класса. Хан едва сдержался, чтобы не закатить глаза, заметив добродушную улыбку, расплывшуюся на лице учителя.       «Да ладно, ты не успел прийти, а уже срываешь урок, гадёныш»       И не то чтобы Хану действительно был интересен урок, просто Джисон не любит тех, кто излишне настойчиво привлекает к себе внимание.       Михно встал со своего места, тем самым заслоняя Хану единственный путь побега из этой дыры, а сам «беглец» в это время пытался придать себе как можно более естественный и безразличный вид.       — Прижми палец к рукаву пиджака и можешь идти. Пусть тебя проводит, — с той же улыбкой оглядел класс учитель Чан, уже выбирая счастливчика, которому выпадет шанс прогуляться по школе во время урока. Но его прервал спокойный голос Ли:       — Спасибо, думаю, Джисон может меня проводить. Он как раз ничем не занят, — развернулся к Хану новенький, сохраняя на лице холодную невозмутимость. Джисон даже не смотрел на него, уткнувшись в тетрадь, но взгляд новенького он всё равно ощущал затылком. И это было не волнение. Неожиданность, страх? Скорее, животный ужас.       «Да черта с два я пойду с тобой, козёл» — опираясь онемевшими руками о парту и наконец осмелившись поднять глаза, Хан медленно поднялся, глядя сквозь Минхо нечитаемым взглядом. Передвигая ногами в сторону выхода, он последовал за новеньким.       Хан отказывался признавать свой страх. Этот резкий, внезапный страх, которому не находилось объяснения. Нервная улыбка коснулась губ, и он прикрыл рот рукавом.       Почему-то стало жарко. Даже смешно. Страх перемешку с адреналином, ударил в голову зарядом необъяснимого веселья. Прожигая взглядом удаляющуюся по коридору спину, Хан закусил губу. Этот парень определённо нечто.

***

      Возбуждающий заряд веселья и необъяснимой, но чертовски заводящей тревоги сошёл на нет сразу, стоило Джисону сократить дистанцию на пять с половиной метров, оставаясь понуро плестись позади одноклассника, волоча ноги по недавно вымытому с хлоркой полу. Широкая спина впереди загораживала дорогу, из-за чего Хану приходилось наклоняться в сторону, разглядывая коридор впереди. Несмотря на попытки сохранять спокойствие хотя бы на лице, подумать об этом было куда легче, чем сделать, особенно из-за противно-тянущего чувства где-то в левой груди. Пока что-то в его подсознании ныло, отдавая прохладным страхом в животе и тёплой пульсацией в висках, парень, идущий впереди казался донельзя спокойным. Его шаг был уверенный, руки расслабленно лежали в карманах чёрных брюк, да и сама походка выдавала полный контроль над своим телом, ситуацией и Ханом. Джисон бы соврал, скажи сейчас, что его это не пугает. Неужели его многочисленные кражи в магазине и долговременное уклонение от налогов наконец не ушли от глаз кого-то свыше? И сейчас, впереди него уверенной походкой идёт сам дьявол, с такой подходящей ему фамилией «Ли».       Новенький шёл так, словно знает это место, не задумываясь, заворачивая во всё новые и новые коридоры, так ни разу не взглянув на плетущегося сзади Джисона, который изначально должен был его направлять. Эмоции сменяли одна другую: сначала удар адреналина, затем страх, потом принятие и нервная скука, а теперь Хан злился. На кой чёрт его выдернули из вполне комфортной атмосферы в классе? Чтобы как собачку потаскать за собой?       Брови уплыли к переносице. Хан, собирая остатки собственной гордости, показательно отвернул нос от мельтешащей перед ним спины.       «Да ну его…» — в целом, он никуда не торопится.       Тишина останавливала время, растягивая мгновения, и в какой-то момент Хан явственно ощутил неприятное морозное покалывание в области лица и плеч. Он поднял взгляд и заметил едва уловимый поворот головы Минхо. Он смотрел на него, даже не смотрел, а пялился. Мысли словно прошибло декабрьским морозом. Хану не нравилось место, Хану не нравилась атмосфера и, что более важно — Хану не нравился этот человек, холод от которого пробирал до костей. Головой он понимал, ничего хорошего ему этот самый холод не светит, и всё равно, что-то до последнего манило Джисона, вводя в транс, вынуждая идти за новым одноклассником, и терпеливо дожидаться, когда тишина перестанет быть давящей и липкой.       В какой-то момент Хан поймал себя на мысли, что непростительно долго рассматривает идеальные черты, которые казались до ужаса знакомыми. Он даже шаг прибавил, чтобы стараться идти гораздо ближе, почти вровень. Почему он смотрит? Это интерес? Джисон, как ребёнок, на мгновение замер, не понимая собственных чувств и ощущений. Последние минут пятнадцать его бросает из чувства в чувство, а мысли струятся настолько живые и пропитанные эмоциями, что это становится ощутимо каждой клеточкой тела. Он боится этого человека, но при этом его тянет. Да что происходит? Что за неуместные игры разума? Ощущая как колит в сердце, Хан снова поднял взгляд на затылок Минхо. Боже. Его бросает из крайности в крайность. Знакомое ощущение разливается холодом по спине. Он явственно ощущает, что сильно соскучился. И снова непонятно, по кому и с чего вдруг. Хан сглатывает и тянется ко лбу. Корни волос его чёлки очень мокрые, и по шее сбежала струя пота, лоб сырой, хотя в горле так сухо.       Так не должно быть.       Кажется, ему стоит снова пропить курс таблеток.       Это всё, о чём успел подумать Джисон, прежде чем красиво впечататься лицом в чужую шею. Сильный аромат, знакомый аромат. Подбирая руки под себя, ладонями он вцепился в чёрный выглаженный пиджак и снова сделал вдох. Он точно знает этот парфюм, он точно…       — Может, отпустишь? И долго ещё ты собираешься пялиться на меня? — Глухо раздалось спереди, улыбкой одними уголками губ. Его голос лёгким эхом разносился по всему коридору, кажется, будто вся школа разом затихла.       Хан отпустил его и отпрянул почти сразу. Брови сдвинулись к переносице, он почти фыркнул. Мало того, что вытащил его посреди урока без надобности, как оказалось, так ещё и кобенится. Но нюхать незнакомцев в первый день тоже не стоит.       Терпеливо поднимая взгляд, Джисон пытается улыбнуться, а губы разъезжаются по разным сторонам. Сегодня без улыбки.       — Да нет, просто ты так уверенно идёшь, что я засомневался, нужен ли тебе сопровождающий, — парень на выдохе провёл рукой по волосам. Странная привычка, которую он за собой раньше не замечал. Ли ничего не ответил. Если Хан пусть и заметил что-то, то это едва вздернувшийся немного выше, на секунду, правый уголок губ. Они прошли по коридору, дойдя до травмпункта, остановившись у пошарпанной стены, на которой два года назад тегнул Сынмин, а потом провёл всю ночь в школе, оттирая её, так еще и заставив Джисона сидеть рядом с ним, лишь бы Его Высочество «Насрать мне на дежурство, лучше зацени, чё нарисую!» не умер от скуки.       — Что ж, вот, — сказал парень, указывая взглядом на надпись «медкабинет»       — Интересный ты парень, Хан Джисон, — ответил Ли, заходя в кабинет и тихо закрывая за собой старую дверь, оставляя парня позади себя в звенящей тишине.       «Интересный» — слово эхом отдавалось в голове Хана, который всё ещё стоял в пустом медкрыле как оцепеневший, чувствуя резко нахлынувшую на него усталость. Как только за Минхо закрылась дверь, Джисон даже задней мыслею не рассматривая вариант «подождать», сгрёб в охапку пришибленную гордость и дёрнулся вглубь коридора в обратную сторону.       В класс Хан плёлся неохотно. Идти по, казалось, бесконечным коридорам было уже невыносимо, когда он в последний раз хорошо высыпался? В течение всего похода обратно до класса атмосфера стояла зловонием поперёк горла. Это было… ну просто было. Чувство недосказанности, будто липким осадком осело на коже рук и лица. Но какая к чёрту недосказанность? Он видит его впервые в своей жизни! Тишина была неправильной, но и сказать было нечего.       Переступал порог кабинета Хан с облегчением таким, что уголки губ ползли вверх. Сынмин не сводил с него глаз, губы кривил и подозрительно насупился.       — Он тебе горловой за дверью оформил, что ли? Довольный до жути, — Ким руки держал за головой, качаясь на стуле. Хан показательно фыркнул, задрав нос.       — Рот закрой, а, — в ответ, на удивление, тишина. Подозрительно. Джисон аккуратно, невзначай поворачивает голову к Киму. Он смотрит: увлечённо, долго.       Староста? Хану хотелось показательно закатить глаза, но он ещё раз вглядывается в движение зрачков друга и действительно натыкается на черноволосый затылок их старосты. Он выглядел сосредоточенно, и в каждом движении руки, сжимающей ручку, чувствовалась твёрдость. Хан скривил губы и неуверенно повернулся к Сынмину в пол-оборота.       — Чувак, подотри слюни, — с нахальной усмешкой буркнул Джисон. Нет, он всё понимает, конечно, но смотреть без перерыва просто в чужую шею это…       — Завали… нахуй, — старшему хотелось смеяться. И что только Сынмин нашёл в этом четырёхглазом заучке? Точнее, Ян Чонин не был самым обычным заучкой, ботаном или кем-то вроде, он даже имел хорошую связь с Хёнджином и их компанией, в которую, к слову, входит и Сынмин. Однако Чонин всё-таки отличается. Хан снова смотрит исподлобья на гаденько-идеальную, ровную осанку Яна и топит в себе желание в который раз закатить глаза.       — Сынмо, это называется сталкерство.       — Если не завалишься, я перестану покупать сигареты на тебя, — Джисон смотрит волком и, насупившись, остаток урока проводит демонстративно уткнувшись в тетрадь, почти не замечает вернувшегося из медпункта новенького. Гадёныш, и ведь спокойный, как удав. Неужели была необходимость срываться в медпункт, так ещё и тащить ради этого незнакомого ему одноклассника, лишь бы тебе замотали и обработали ранку размером с букашку.       Джисон хмуро подпёр рукой голову, взглядом возвращаясь к его чёрному затылку, а потом губы скривились в осознании. Вот уже насрать о чём думать, лишь бы не о поднасравшем настроение Минхо. Минхо? Хана передёрнуло. Даже имя стрёмное. Отстой!       Когда поёт звонок, Хан хмурится ещё больше, потому что приходится выполнять уже вошедшее в привычку «встать, поклон», и Джисон не против, если бы только не противный, всё такой же звучный голос старосты.       — Пойдёшь сразу домой или, может, поторчим где-нибудь после школы? — Улыбнулся Сынмин, расплетая закрутившийся ремешок сумки.       — Как хочешь, — сонно кивнул Джисон, медленно промаргиваясь и пальцами растирая глаза. Его сумка, грязная и потрёпанная валяется у парты. Старший одним движением поддевает её средним и указательным пальцами, а затем ставит на стул.       — Тогда пойдём и прогуляемся по пустырю, — улыбаясь, Ким рвано коснулся его плеча ладонью и двинулся к выходу, замедляя шаг у порога, позволяя Хану догнать его.       Выходя из школы, Сынмин дурачился, а Хан смеялся себе под нос. Холодный ветер обдувал лица, трепетал тёмные и чуть светлее волосы на макушках. Всё было как тогда, два года назад, когда они только познакомились: Сынмин ещё не ошивался с Хёнджином и Чонином, а состояние самого Хана было куда стабильнее, вот бы так было всегда. Старшему нравилось слушать друга, он правда умеет поднимать настроение одним своим голосом, присутствием заполнял голову приятными мыслями. Хан взглядом скользит по профилю Мина, замечая глупый брелок с каким-то пушистым животным, который болтался на рюкзаке Сынмина с самой первой их встречи, то ли щенок, то ли медведь, непонятно, хотя младший и сам был похож на щенка, вредного и озорного пса, с богатым и жестоким хозяином.       — Бошки летают, ну а потом туда-сюда, кровавая баня, — бурно рассказывал какую-то очередную историю Сынмин, жестикулируя во все стороны, да так, что казалось, одно неверное движение, и бошка отлетит уже у Джисона, хотя Ким, вероятно, даже глазом не поведёт.       «Ну что за идиот», — подумал Хан про себя, неловко улыбаясь и стараясь не попасть под горячую руку. Его взгляд привлекло движение со стороны и перед глазами показалась интересная картина: в углу, за школой, он увидел знакомые лица. Так… Хван Хёнджин, Со Чанбин и этот Минхо? Серьёзно? Так вот, чем он занимался всё это время? Он засматривается и понимает, что ни разу не видел Минхо на переменах. Ещё не успел нормально познакомиться с классом, а уже ошивается с группой «классных» парней школы? — подумал про себя Джисон, стараясь присмотреться, в то время как его друг, не замолкая, молол ебейшее продолжение. Ли протяжно затягивался сигаретой, выдыхая концентрированный дым, Хан мог поклясться, что почти почувствовал этот до жути знакомый запах. Он болтал с новыми приятелями, будто знает их вечность, Хан не мог оторвать взгляд, сам того не замечая, рассматривая всё в мельчайших деталях: длинные чёрные ресницы, выглаженный пиджак и то, как красиво золотистые листья падали у чистой обуви. Как ему удаётся держать все это в таком опрятном виде? Но, не успев собраться с мыслями, он поймал на себе пронизывающий взгляд Минхо, который устремился прямо на Джисона — голова опустела, и брюнет нахмурился, смотря в упор в глубокие чёрные глаза. Сам новенький с интересом наклонил голову в бок и едва заметно улыбнулся ему.       Блять, ну не больной ли? В пару секунд отведя взгляд, он развернулся на подошвах кед и, делая вид, что он даже не дышал в ту сторону, вернулся к Сынмину. Какой позор.       — Так, пошли быстрее, уже так поздно, — мысли немного рикошетило, оттого Хан резко схватил друга за плечо, почти на буксире потащил его в сторону дальнего пути развилки. А ведь Ким только начал развязку своего невероятного, точно не-придуманного-на-ходу-за-десять-минут-на-уроке, рассказа.       — Эй, к чему такая спешка? — удивлённо моргнул Ким, едва успевая за нервным, даже в какой-то степени раздражённым другом.       — Да так, неважно, просто идём уже, — Сынмин, тяжело взглотнув, смирился и просто последовал за ним, чёрт знает, что у этого придурка в голове.       Небо заливает персиково-розовый туман, и облака в зареве заката обливаются румянами рыжими, красными, светло-карими. Дышать напитанным влагой воздухом легко было, и хотя раньше, скажем, вчера, Сынмин бы предпочёл табачный дым свежему влажному воздуху, то сейчас даже руки из карманов доставать не хотелось. Лучи закатного солнца тягучей карамельной нугой окутывали небо их глухого города.       — Я всё равно не понимаю, — Хан на ходу срывает стебелёк красной космеи и догоняет Мина, от которого уже успел отстать на три пары шагов. Тёмная макушка оборачивается, и младший руки из карманов вытаскивает. Жарко.       — Староста, почему именно он? — Ким отворачивается, носом воротит, губы сухие поджимает, ведь уголки в улыбке тянутся, и становится больно.       Джисон пальцами мусолит лепестки раскрытой головки цветка, пока вторая, небольшая, болтается снизу. Закрытая, зелёная ещё. Старшему грустно немного оттого: он даже раскрыться не успел, а уже отделён от своих корней.       — Это сложно объяснить,— начинает Мин, а ладони невольно потеют, он снова складывает их в карманы, а чёлку с глаз скидывает ветер.       — Чонин… Это всё правда случилось слишком быстро. Я сам не помню и половины, — он смеётся, а глаза блестят, их с порывом ветра скрывают волосы на глазах и пушистые ресницы.       Джисон смотрит внимательно, пока в руке держит две мёртвые головки цветков. Сынмин тянет время, вдыхая глубже.       — Мы познакомились в вязальном клубе. Он помог мне, показал, как нужно держать спицы в руках, и, взяв мои ладони в свои, мои пальцы своими, объяснял так тихо, так медленно и вкрадчиво показывал стежок за стежком. Шептал прямо на ухо, — он замолчал, а Хан большими глазами уставился на друга.       Ким атмосферу чувствовал, осязал, оттого сгорбился и головой уткнулся вниз, и будто в собственное оправдание бросил: — Родители посчитали, что я должен преуспеть ещё и в вязании. — А Хану не это интересно. Он догоняет Кима, снова наклоняет голову и заглядывает в лицо. Красное, как куст боярышника и Хан смеётся.       — Ну, раз он настолько хороший в твоих глазах…       — Он идеален! — Мин встаёт во весь рост, спину выпрямляет, и Джисон в светлом закате не понимает, то ли холодный туман, то ли от друга пар хлещет. Мокрые волосы он откидывает, всё ещё бордового цвета щеки пытается незаметно прикрывать ладонями.       — Ты не поймёшь меня, придурок Хан-а, знал ведь, не поймёшь, — а старший улыбается широко, голову наклоняет и дружественно похлопывает.       — Так расскажи мне, придурок Сынмо-о, — холодный ветер завывает и мурчит в водосточных трубах.       — Он идеал. Идеал, которого я добивался всю свою осознанную жизнь, понимаешь? Он сдержан, он преуспевает во всём, абсолютно. Нет ни засечки, ни провалов. Я никогда не видел никого ему подобного. А его внешность, его тело, оно симметричное, — он замолкает, замедляя шаг. Джисон останавливает на пару шагов дальше и говорит с ним уже в пол-оборота.       — Всё в порядке?       — Колокола. Ты слышишь? — старший прислушивается. Где-то далеко звенит девятый колокол.       — Я слышу, и что с того? — Мин опускает взгляд себе под ноги. Ладони вспотевшие, не достаёт из карманов, и оттого жар давит сильнее.       — Слушай. Иди сегодня один.       Младший брови домиком строит и улыбку из себя давит. На Хана такое действует с сомнительной эффективностью, но ругаться не хочется.       — Ты пойдёшь на службу? Не помню, чтобы раньше в тебе просыпался фанатик, — Сынмин смеётся. Он прав. Мин раньше действительно не предпочитал службы дружбе.       Он задумчиво поднимает взгляд и снова улыбается. Хан подавляет желание фыркнуть.       — Сегодня на службе будет Чонин. Так что не дуй обиженные губы, придурок Хан-а. Мое внимание — бесценно, — Сынмин тянется к его волосам, треплет их, и Джисон из последних сил держит себя в руках, едва не влепляя Киму плевок в ботинок.       — Ну и проваливай.       Смотря на отдаляющуюся фигуру друга, где-то в траве, в сторону старой белой маленькой церкви.

***

Ян спускается на деревянную ступень и встаёт на самом краю, едва влезая под низкий навес. Ночной воздух холодный до безумия, в глазах стоящие слезы замерзают и моргать больно. Парень с выдохом выпускает изо рта клубни теплого воздуха — пар. Вокруг него сырая после ливня трава невыкошенного поля, такая высокая и густая, что стоит достать до поясницы, как ноги становится не видно вовсе. — Сегодня холодно. Ты не взял ничего по-теплее, Чонин-а? — младший поворачивает голову и долго, внимательно прикрыв как-будто сонные глаза, разглядывает лицо друга, пока Сынмин, терпеливо сомкнув губы смотрит и разглядывает в ответ. — Я не думал, что успею на сегодняшнюю службу. Не рассчитывал задерживаться. — Ким держится, чтобы не нарушить хрупкую нить их разговора и не засмеяться. Чонин задумчиво смотрит вниз и проводя взглядом по собственной груди замечает не спрятанный под рубашку крестик. Ким замечает длительную заминку друга и тянет руки. — Я могу помочь. — Не нужно. Лучше, пожалуйста, подержи мою сумку. — Сынмин кусает себя за язык. Придурошный, о чем он только думал? Хотел сам заправить крестик под его рубашку? Чем он собирался помочь? Он делает шаг и забирает сумку из белых худых рук, вешает на второе свободное плечо, про себя отмечая, насколько опрятно она выглядит. Чистая и даже дно с внешней стороны не испачкано. Младший бережно заправляет серебряную цепочку с небольшим поблескивающим в пальцах крестиком. Он, как и в школе, выглядит сосредоточенным, терпеливо преподнимает цепь на уровень шеи и пальцами другой руки оттягивает высокий ворот школьной формы. Сынмин с ощутимым вздрогом резко опускает голову вниз. Жар поднимается стремительно, начиная с горла он окольцовывает шею и бьёт в светлую макушку сзади, заставляя картинку перед глазами расплываться белыми линиями и цветными точками. Мочки ушей позорно колит, а сумку чонинову Ким невзначай переворачивает вертикальной стороной к своему тазу, ибо низ живота начинает потягивать. — Я закончил. — Хорошо, тогда пойдем? Староста держит руки на перилах, и задумчиво оглаживает взглядом горизонт, Сынмин готов поклясться, что видел, как черты его лица расслабляются, выглядят мягче и остро очерченные линии скул разглаживаются, становятся мягкими и плавными. — Да, идём. Ты можешь отдать мне мою сумку, если тебе тяжело. — Сынмин внезапно вскидывает взгляд и губы сжимает. Пальцы сразу находят плотную лямку чужой сумки и теребят между собой. Вещь, принадлежащую Чонину, отдавать не хочется. До рыжих щек, до боли в груди от силы ударов сердца не хочется. Сейчас эта сумка закрывает его весьма плотно стоящее непотребство в штанах, открывать вид на которое Мин не станет даже под угрозой смерти. — Нет. Я помогу, у тебя ведь шея… больная. — последнее слово Сынмин пробубнил под нос, неуверенно и тихо. Чонин поднимает на него большие глаза и косится с удивлением, на что старший заразительно смеётся. — Как ты узнал? А говорить не хочется. Потому что тогда придется признаваться, что на уроках Сынмин смотрит не на записи на меловой доске, а на то, как Чонин циклично тянется к шее каждый раз, когда поднимает взгляд на учителя. Это такая мелочь, но ведь у Сынмина хорошая наблюдательность и внимание к деталям. — Да так, ты ее мусолишь постоянно. — Смех становится чем-то больше нервным, чем приятным или заполняющим собой атмосферу и дальше они идут в тишине. Где-то позади темное небо затягивается черными грозовыми тучами и гром прорезает горизонт. Ян замечает это периферийным зрением и морщиться, после чего на плечи ложиться теплая, нагретая уже чьим-то телом, ветровка. Младший поворачивается и морщинка меж его черных бровей разглаживается. Для Сынмина это лучше любой благодарности. Пока дождь их не настиг, парни прибавляют шаг и хотя через высокую траву идти тяжело, они успевают пересечь половину. — Кстати… Чонин-аа… Ты уже разговаривал с этим…— Сынмин дышит тяжело, утирает со лба пот и говорит с длительными паузами и остановками, так что голова Чонина ни с первого раза обрабатывает незаконченный вопрос. А незакончен он потому что Сынмин запыхался и сгоряча забыл имя. Тем не менее, Чонин размыкает сухие губы, делая рваные вздохи, выдохи через рот, прежде чем ответить. — Ли Минхо… Он весьма занимательный. — Ким хмурит брови, но не отвечает ничего, что только подталкивает Яна продолжить односторонний диалог. — Я не говорил с ним пока, однако я видел, как между уроками он стоял с Хенджин и Чанбин хенами. Они общались и я подслушал краем уха. Хенджин хён рассказывал ему об иерархии и о главенстве групп. — Сынмин задумчиво сжимает руки в кулаки и возвращается в реальность только после того, как позорно запинается о собственную штанину. Оглядевшись по сторонам, старший сглатывает. Их пути расходятся. Сынмин живёт с восточной стороны, если отмерять от церкви, а Чонин с западной. И хотя Сынмин мог срезать в самом начале, тем самым сэкономить время, он не стал этого делать. Уж очень не хотелось пробираться через поле по ненатоптанной тропинке. Чонин сам озирается, и в самом конце возвращается взглядом на друга, который мнительно переступает с ноги на ногу. Ладони тянутся к распахнутым грудкам синей замшевой куртки, которую сам Сынмин накинул на его угловатые плечи часом ранее, но не успевает: его останавливает рука хена, накрывшая тыльную сторону ладони. Едва он касается нескольких фаланг пальцев Яна, вдохнувший ветер прерывисто бьёт в красивые, лисьи глаза напротив. Ким не отрывает взгляда: пальцы у Чонина худые, холодные и белые. В углах ногтевая пластина отсутствовала, из-за чего иногда кутикула и кожа под ногтями в этих местах сильно кровила. Сынмин хмурился, разглядывая то потрескавшиеся руки тонсена, то возвращая взгляд на покрасневшие от холодного свистящего ветра, щеки. Высокая трава согнулась навзничь и легла поперек, поднимая в воздух глязную песочную пыль. Чонин вновь поёжился от рези в глазах, но стойко продолжил стоять под рывками ветра. Глаза заполнили слезы, но даже так Ким заметил, как он аккуратно взглянул на их руки. Ноги онемели и приросли к земле, заставляя смотреть куда угодно, например туда, откуда они только пришли. Белую маленькую церковь уже давно не видно из-за черного тумана и грозовых туч, которые все ближе к ним. Чонин ясным, но до того холодным расслабленным взглядом смотрит сначала на накрывшую его ладонь руку, а затем и на ее владельца. Ким наконец в себя приходит, резко отдергивает ее и громко втянув побольше воздуха носом, одним движением протягивает сумку Яна. Тот берет ее задумчиво, на плечо закидывает и ветер рывком распахивает незастегнутую куртку. Сынмин нахмурился, за ухо убрал растрёпанные волосы со лба и подошёл вплотную. Он взялся за грудки куртки, свёл вместе и потянул вверх за собачку. — Вернёшь завтра. Ты выглядишь таким ребенком, когда тебе холодно, Чонин-а. — и смех его разбивается о гулкий прерывистый ветер. Руки сжимаются в кулаки, надеясь как можно дольше ощущать фантомное тепло чужой ладони. Ян улыбается одними уголками губ, вторит снова: — Единственный ребенок среди нас, это ты, Сынмин-а. Давай по-скорее разойдемся. — и Сынмин кивает. Однако, что-то по прежнему тревожит Кима где-то внутри, он останавливает себя и через несколько секунд срывается вслед за Чонином. — Чонин-а! Стой, стой. — младший, находящийся в трёх метрах оборачивается и терпеливо дожидается друга. — Насчёт Минхо. Ты… Точно больше ничего о нем не знаешь? — Ян задумчиво смотрит в нераскрытую головку колоса рядом с собой, а затем отвечает. — Несчастно тело, которое зависит от тела, и несчастна душа, которая зависит от них обоих. Он раб божий, кто знает все, нуждаясь в самом себе, нуждается во всем. — Сынмин не особо разобрал его слова, но был искренне согласен.

***

Хан ещё пару минут смотрел на переливающуюся рыжим блестящим огни́вом макушку кимову, пока она вовсе не скрылась в глубине высокой травы. На небе, в глубине, за окрашенными закатом розовыми облаками, толпятся, подгоняемые ветром, темные тучи. Ветер гнет траву и блестящие в последнем свете заката верхушки красиво блестят, прогибаясь. Ветер усиливается. Ему нужно идти, а ноги будто сковала цепь, уходящая глубо в землю, он почти, едва ощущает фантомный металлический холод вокруг лодышки, и второй. Судорожный вдох, по спине раскат мурашек и завывание ветра в левом ухе. Шумный выдох. «Соберись, осталось только дойти до дома» — говорит он себе же, бубня под нос. Раздражающий гул со школы постепенно отдалялся, оставляя наедине, позволяя снова услышать мысли. Он нервно теребит нижнюю губу передними зубами, и протяжно мычит себе под нос. Курить охота. Хан тянется к своей сумке, долго копошится с собачкой на замке, прерывистыми движениями распахивает самый дальний карман, в попытке достать тот самый заветный лучик надежды на хорошее завершение дня в виде небольшой картонной пачки, без нее вечер кажется сухим, скомканным, нервным, и жить не хочется. Но в последнем Хан себе признаться пока не готов. Как же это жалко, проживать день за днём ради табака в бумажке и тяжёлого черного пятна отдушины в сердце. Иногда, когда мысли, обычно засевшие снежным комом в мозжечке подтаивали, позволяя Хану рассуждать здраво, он задумывался о том, чтобы бросить. Но в такие моменты, как сейчас он осознавал, что это нереально. Не для него. Ведь только никотин способен угомонить беснующихся чертят на подкорке, игнорировать снежную прослойку инея в мозжечке и не возбуждать странные воспоминания событий, которых никогда не было. Пальцы находят вторую маленькую собачку замка и резво выуживают из кармана сигареты, затем опасливо оглядевшись, что вокруг ни души, Хан с облегчением достал слегка помятую сигарету, первые пару секунд наслаждаясь легким шлейфом дешёвого табака исходящим от нее, каждый раз как в первый. Запах, который в итоге останется на кончиках пальцев, волосах, и одежде, будто проникая в каждую клеточку тела окутывая целиком и полностью, будь то любящая мать в детстве когда пыталась уберечь от кошмаров. Следом, из кармана брюк он вытягивает старую зажигалку, она почти закончилась, и Джисон уже давно обещает себе ее заменить, вот только подожжет ещё одну… В пачке осталась пара сигарет, одиноко лежавшие друг на друге, Хану стоило бы быть экономнее, растянуть, оставить на потом, подумать о будущем, но как? Когда пожирающие его мысли вкупе с дикой усталостью заставляли плевать на то как «стоило бы» даже понимая, что потом будет до ужаса плохо, нет, не просто плохо, невыносимо. По крайней мере, пока он не достанет новую и все не откатиться в самое начало. Звук железного колесика чиркнул несколько раз, заглушая мысли, забирая на себя всю концентрацию. «Хан Джисон ты полный придурок.» — Звучит в ушах голос, прерываемый шумом ветра. Ощущая подступающую боль в подушечках пальцев, но не оставляя попытки поджечь сигарету. Хан Джисон. Хан Джисон? Еще несколько безрезультатных чирков, он опускает руки, продолжая сжимать табачный свёрток в одной руке и зажигалку в другой. Тишина играет на нервах, Хан жмуриться, снова губами обхватывает фильтр и подносит зажигалку к концу. «Откуда он знает мое имя.?» он снова крутит колесико. Огонь. бинго. Зажигалка выскальзывает из внезапно занемевших рук, отчего сигарета так и не зажигается. Черт. Отстой.

***

Тяжёлое дыхание рвется с хриплым кашлем из сухой глотки, ему приходится дышать не открывая рта. Лишний звук, лишний треск половиц — он боится каждого раската грома. Ким готов поклясться, что слышит дыхание матери в прихожей, а это кровь стучит в ушах. Свежий полевой воздух внезапно становится кислым и лимонным соком оседает на языке. Мину не нравятся лимоны. Тяжело так, в груди болит и тянет булыжником к полу. Он почти плачет, признаваясь самому себе простым, детским: «я не хочу домой.» но нужно собраться. Ким ведь давно не ребенок. Верно? Белой, холодной и такой по-гаденькому мокрой ладонью с посиневшими от осеннего ледяного ветра, кончиками пальцев, он обхватывает дверную ручку и тянет в сторону. Дверь податливо распахивается. Тишина, только приглушённый свет горит из дальней комнаты — кухни. Он топчется на месте, мнет зубами нижнюю губу и шагает, неуверенно потянув за собой дверь. — Как дела в школе, сынок? — тело Сынмина прошибает ледяной пот. На колючих и внезапно обострившихся рефлексах он отскакивает, ладонями прижавшись к холодному металлу закрытой двери. Голова пустеет в пару мгновений, а язык — как желейный мармелад, сухой такой, не тянется и на вкус противный, во рту ощущается инородно. А сказать нужно, потому что брови родительницы вниз ползли краями, все больше и больше сползая к переносице. Понурив голову, Ким как на духу отвечает: — Я справился с пробными экзаменами, мама. — зябко вздрогнул голос, на что мать внимание обратила. — Ты замёрз. — Сынмина душит теплый домашний воздух, хочется обратно за порог. Рука так и тянется к ручке, но детский страх пригвоздил его к полу, а руки скрутил за спиной. — Нет, мама. — — Где твоя куртка. — — Я не брал ее сегодня, мама. — Сынмин заглатывает вязкую слюну и дышит большими вдохами. Его мать видела его утром уходящего. Идиот, не подумал, соврал, не сообразив. — Ты врешь. Сынмин, где твоя куртка? — Это конец. Ноги начинает потряхивать, начинается сильная мигрень и живот звучно крутит. — Простите, Мама. — Он глаза прикрывает, страх ощущает самыми венами, вплоть до атомов. — Я спрашиваю тебя, Сынмин, где твоя куртка? — Нервы на пределе, а вздувшаясь венка на лбу, кажется, вот-вот лопнет. Холодно, жарко, цвета в темноте кажутся резкими, а в затылок стучит набатом. — Я отдал ее другу. На вечер, на один только вечер, ему было холодно, мама. — взгляд из-под полуприкрытых ресниц сам собой падает на пол прихожей и подниматься не хочет, даже когда к нему подходят в плотную. За ломкие, сырые волосы на затылке больно хватают и тянут вниз. Шею больно сводит, а вода с ледяных волос стекает прямо за шиворот. Хочется поёжиться, но все будто онемело. — Друг? Твой друг? Ещё один из тех ублюдков? Смотри на меня, Сынмин, смотри, когда я говорю с тобой. — рука подбородок больно хватает и язык бьётся о нёбо. Зубы сводит от давления на челюсть, но Ким глаз открыть по-прежнему боиться, ведь не сдержится — заплачет. Она бьёт больно, наотмашь, так, что щеку дрет огнем. — Нет, мама, он… Он другой. — она скверно сводит брови, все ещё держит руку на его лице. — Как его зовут. — плакать хочется. От того в горле сухой комок. Сиплым голосом Сынмин выдыхает. — Чонин. Ян Чонин. — тяжелое молчание, с давящим ощущением на висках, Мин выдыхает спертый воздух, как вторую щеку снова прожигает боль, затем предыдущую, и снова, снова. — Вот значит как, Сынмин. Ты связался с семьёй Ян? С выблюдком этих наркоманов? Раньше таскал домой сигареты, а теперь будешь таскать порошки в зип-пакетах? Шприцы? Маленький ублюдок, грязный неблагодарный щенок! — она изо всех сил вцепилась пальцами в темные растрёпанные волосы, на что Сынмин только с болезненным скулежом обхватил запястья матери. — Мерзкий грязный ублюдок! Мы с твоим отцом столько впахиваем, чтобы ты был лучше, чтобы ты стал человеком! — сжимая его волосы у самых корней, она таскала его из стороны в сторону, как щенка. Ким почти опустился на колени, изредка хныкая. С него будто снимали скальп. — Больно, пожалуйста, мне больно, мне нехорошо, мама, мне больно. — он был готов умолять отпустить, лишь бы это безумие прекратилось, он не мог остаться в тишине ни на секунду, пусть это было необходимо настолько же, насколько необходим был ещё один вздох. — Пожалуйста, пожалуйста, больно, мне больно, больно. — его не слышали. Болью сдавило грудную клетку, а сознание требовало, вторило одно: вдохни, вдохнуть, дышать, дышать, воздух, умоляю, вдохнуть, плохо, так плохо, пожалуйста, вдохнуть, пожалуйста! Первый осознанный вдох за вечер случился только тогда, когда Сынмин понял, что оказался в длительной тишине. Шум в ушах уже не казался таким давящим. Было больно. Немного. На плечах виднелись темные длинные пряди. На груди, на лице тоже. Они облепляли весь его верх, электризовались к одежде большими клочками, а за шиворотом были целые, густые, толстые пучки. — Жалкий ублюдок, жалкий грязный ублюдок. — колени жгло, кололо, боль прожигала до самых костей. А она продолжала бить. Бить бить бить бить. Больно больно больно больно. Одной рукой сжимая темные, ранее густые, но теперь изрядно поредевшие волосы, второй хлестала по щекам. Ее пыл не угас даже когда по щекам разлеталась кровь с разбитого носа смешанная со слезами и слюной. Удар замирает на правой щеке, окатывая лицо диким жаром. Хруст позвонка, его голова оказывается вздернута вверх, волосы облепили лицо, прилипнув к размазанный по лицу крови. Она смотрит дико, не моргая. — Ты пойдешь к отцу и расскажешь ему, кому ты отдал свою куртку, ты понял меня? Ты, блять, понял меня? — Сынмин голос ее слышит плохо, эхом, слова не доходят сразу: он понимает, но осознавать не хочет до последнего, пока его за шкирку не поднимают на ноги. Колени снова горят, а затекшие ладышки ломит. Не приятно. — Я не слышу, Сынмин. — Он держится за вешалку, сжимает ледяное железо до белых костяшек, смотрит не моргая, пока в краснющих глазах собираются слезы. — Да, мама. — Под тяжёлым несмываемым взглядом матери, он сжимаясь изнутри, делает шаг. Теплая кровь бежит по губе, оставляя за собой длинную дорожку, в ушах — белый шум, который каждый раз разрывал колокольный удар. Шаг — удар. Шаг — удар. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой. Ровно восемь шагов ему потребовалось сделать, чтобы дойти до кабинета отца. Сынмин делает вдох: последний шаг — девятый шаг. Девятый удар церковного колокола где-то на периферии сознания. Ким даже не осознает, что звон колоколов слышит один только он, ему так даже лучше. Он старается не думать много. Когда думаешь, кровь слишком обильно приливает к голове и становится больнее. Но сейчас, даже когда он не думал, в его сознание будто врезался окрещенный в святой воде, перочинный нож. Он резал больно, резал прямо по гладким мозговым извилинам настолько, что вырезанные им слова кровоточили на языке, обливая кровью зубы, которые Ким стиснул настолько, что десна начинали кровоточить тоже. «Блаженные милостливы, ибо сгнивать они будут под царствием небесным, в пучинах зыбучих владений мертвых, а опостолы их, ангелы трехкрылые, воспевать отче вашего Иисуса станут. И тогда очи ваши сле́пые откроются, а солнце уже давно за горизонтом и кликать бессмысленно». И Сынмин верил. Он знал, что так и есть и не придет ему на помощь расхваленный матушкой, батюшкой, монахами и попами, Бог. — Сынмин. «Хватит». — Ты подружился с наркоманом? — «ПРЕКРАТИТЕ». Сердце суматошно бьётся в груди до глубокой боли в рёбрах. — Это не так, отец. — Он смотрит не моргая, почти так же, как смотрит мать. Пугающе. Жестоко. А затем Ким снова проваливается в томный, приятно-покалывающий коматоз. Пока с носа его хлещет кровь, в его ушах воспевают ангелы погребения. Словно блуждая среди собственных галлюцинаций он касается руками волос, спин, шей человекоподобных не то демонят, не то чертей. Они так милы с ним, играют своими пальчиками-копытцами на арфах и поют так душевно, что горло сводит у самого Сынмина. А потом он понимает — его тошнит. Тошнит долго, больно и с кровью. В глазах стоят десятые слезы, а запахов он не чувствует вовсе. Он все ещё слышит их пение, а затем отец бьёт наотмашь опять. Голоса все громче, трубы все писклявее. В глазах рябит, а затем темнота. Нету ни голосов, ни чертят. Никого нету. — Сынмин, вставай. Сынмин… Он слушается. Встаёт послушно, ни с первого раза, конечно, но головой трясет и в себя приходит. Темно, горит лишь три восковые свечи. Впереди него небольшой золотой алтарь, а рядом лежит толстое издательство Библии и Сынмин знает, чем он займётся этой ночью. Он молится. Потому что надо. Потому что этого хочет матушка, батюшка. Потому что благодарить Господа надо. Благодарить за свою жизнь… Благодарить за свою жизнь, такую бессмысленную и ненужную. Благодарить за то, что он вообще здесь есть. Есть. Зубы скрепят от ненависти и глаза подло слезятся. Господь их отвратителен в естестве своем, во всех личинах своих. Отвратителен. Отвратителен. Отвратителен! И Сынмин презирал его, презирал все что связано с их Богом. Он ненавидел, как же он ненавидел его. Мерзость, лицемерие, абсолютное лицемерие, которое наивно пытаются выдать за искренность, в то время как сами пекуться лишь о собственных амбициях и желаниях. Твари. Умрите наконец, каждый, каждый! По холодной от выступившего пота, спине бегут мурашки. От самой пояснице вверх до шеи, обрамляют горло спускаются к животу. Сынмин кусает губы, языком касаясь разбитого их уголка и глубоко вдыхает тяжёлый свечной дым, заходясь глухим кашлем. Лишь на секунду отвлекшись от молитвы, он взглядом водит по лицу святого и усмехается. Все святые рождены во грехе и уродством своим прокляты? Позор. Позор всем апостолам. Ведь будь они не во грехе рождены, не во грехе упокоены, выглядели бы чуть лучше мерзких, уродливых дождевых червей. Глаза застелила пелена непонимания и праведного гнева. Он столько раз был в церквях на разных концах Японии, столько наблюдал за ними, читал святые книги и других религий тоже и не нашел…ничего. Тысячи слезливых историй, как добрый Бог помог людям, как мило протянул руку своему народу несмотря на предатества. И Сынмин не почувствовал ничего, кроме презрения. Жалкий. Все их Боги просто жалкие. И верующие их жалкие. Верить в…ничто. В буквальное ничто, как это…ничтожно? Как можно приносить себя в жертву тому, кого нету? Как можно тратить каждую секунду своей жизни на того, кого не существует и не существовало никогда? И ведь Сынмин их понимал, понимал каждого. Он ведь, в конце концов, тоже был верующим. Вот только Бог его реален. Он смотрит на него. Берет за руку и согревает нутро одним своим присутствием. Ким сжимается, ощущая жар в груди. Вот только в отличии от жалких, неспособных на реальную преданность, идиотами, Сынмин действительно был верующим и приносить себя в жертву он был готов регулярно, ежедневно раскладывать себя на серебряном подносе для ритуального распятия только ради не то дьявольской забавой, не то творением божьим — Ян Чонином. «Чонин-а.Не будь ты адской розой, моим личным эшафотом, мой милый искуситель, то стал бы я молиться на тебя? Если и есть на этой прогнившей земле кусочек святыни, то это ты, Ян Чонин.» Сынмин согнулся пополам, лбом доставая до согнутых коленей, в приступе громкого, похабного смеха. «Жалкие жалкие жалкие» Мало, здесь так мало воздуха, что на глазах выступают слезы, а картинка двоиться. Из-за гипоксии мысли расползаются тараканами между извилинами, он думает обо всем и ни о чем одновременно. Хватаясь за горло он закрывал нос ладонями, стараясь прийти в себя, но запах церковного воска, окислился до маслянистого остатка на стенках лёгких, который не вымыть теперь уже ничем. Сынмин злиться сам на себя: он не должен рыдать, он не должен вести себя так несдержанно сейчас. Он должен собраться и терпеливо дочитать эти сраные четыре главы Библии. Но он так устал сдерживаться. Ким жмуриться, руки обжигает кипящий металл подсвечника, который он спешно наклоняет над «священной» книгой, снова захлебываясь кашлем. Растопленный воск выливается прямо на пожухлые страницы, на иконки святых. И Сынмину не жаль, ни секунды не жаль ее.