На самый главный вопрос ответ

Выключив проклятущий говорящий ящик, Антон наконец чувствует, какой спертый воздух тугим, мутным молоком наполняет квартиру. Как непрозрачной дымкой заслоняет зрение. Как тяжело дышать. В квартире темно и тихо — тихо и на улице. Снег, нарочито медленно плывущий в таком же застывшем воздухе снаружи, глушит звуки, как вата. Из-за резкой тишины после телевизора в ушах звенит — высоко, противно, на одной ноте. А может, по другой причине, а может, так только кажется — кто ж разберет. Взгляд упирается в точку. Знакомая мебель в темноте приобретает зловещие очертания. Мир вокруг — неподвижен, как на фотографии. Ничего не воет, не скребется, не грызет, не мечется — все медленно, издевательски медленно покрывается слоем пыли и с садистским облегчением сдается вездесущей энтропии. Сколько прошло — полгода? Наверное, больше. Стало значительно легче — уже не снятся кладбища, потому что, когда удается уснуть, сон выходит мертвый, похожий на черную дыру без сюжетов, без цветов, без образов. Больше не преследуют мысли о смерти — потому что голова пустая и как скомканной проволокой набитая. Наверное, сейчас уже даже не больно — потому что сложно сказать, что чувствуешь боль, когда не чувствуешь уже вообще ничего. В призраках прошлого хорошего было мало, но и они совсем перестали приходить — наверное, им тоже тяжело в Антоновой квартире находиться. Ушло все, что рвало и тянуло, камень с груди грузно ухнул в пятки и рассыпался в мелкую гальку. Вернулись навсегда оставленные привычки. Не пристегивать ремень безопасности в машине. Пить, чтобы уснуть — психотерапевт говорит, что содержимое тонких серебристых блистеров, сваленных в кучу на кухне, нельзя мешать с алкоголем. Резко возвращаться в реальность из сомнамбулического состояния и замечать, что успел, задумавшись, отсыпать целую горсть рецептурных транквилизаторов (которые, впрочем, отпускают без рецепта, если убедительно и щедро попросить). Тщательно пересчитывать седые волосы в зеркале — год назад было четыре, сейчас порядка семнадцати. Лежать без какого-либо упоительного, забивающего голову монотонного дела, и колоть себя мыслями, как иголками, будто проверяя собственные эмоциональные реакции, как нерадивый студент-медик тыкает разрезанную лягушку. И, конечно, цепляться за каждое жалкое, бесполезное упоминание — например, смотреть «Битву Медиумов» — какая глупость. Иными словами — ковырять раны, отдирая корочки раньше времени — как в детстве. Мама ругалась беззлобно и заботливо, и еще были пластыри с Гарфилдом, а теперь уже никто ругаться не будет — обо всех, кому было дело, уже сняли целую телепередачу. Думать о горе (фу, слово-то какое) — всегда странно. Обличенная в слова, в мысли, клокочущая и кипящая, и не дающая покоя эмоция сразу кажется мелкой, жалкой, пошлой, посредственной. Наверное, потому что как бы ни хотелось представить свою жизнь исключительной, утрату все переживают примерно одинаково. Оттого и тошно: и вина, и тянущая нежность, и ненависть, и фантомные руки на лице, и запах чужой, улетучившийся, и ноты случайные, будто из его любимых мюзиклов (но, конечно, только показалось), и поступки глупые, и надежды неоправданные, и взгляды тяжелые, и груз чужих чувств, не дающих вздохнуть и разобраться в своих — господи, сколько раз это уже было? Чувства — выжигающие, разрывающие грудь изнутри, но ни капли не новые. И оттого каждая мысль — будто делает все это жалким и пошлым. Олежа не заслужил — ни Антоновой банальной скорби, ни его банальной любви (фу, слово-то какое). Олеже — большое и сложное. Многомерное — одним словом не объяснить. Любовь — это про маму сказать можно, про еду, про музыку, про чужих людей, об отношениях которых известны только сухие факты вроде даты свадьбы и количества детей — это простое и плоское. А это — что это такое? С Олежей сложно — до изнеможения. Страшно — тоже бывает. Холодно и почти физически тяжело — взгляд его, когда он серьезен, попробуй вытерпи. Невыносимо — постоянно помнить, что человек, невольно оказавшийся ближе всех, всегда примет дай бог твою половину. С Олежей сложно, а без него — вообще лучше даже не говорить. Но дело не в этом — нельзя Олежу в это банальное, безыдейное, глупое. Кто придумал сделать из этого целое представление с фанфарами и цирковыми артистами? И, что куда хуже — почему в этом оказался замешан Дима? Антон про Диму помнит не так много — разве что как сильно он раньше напоминал самого Антона. Был его безобидной, не испорченной деньгами версией: дух авантюризма и отчаянное желание вписаться в коллектив, но без пьяного вождения, случайных связей и прочих радостей жизни, после которых до сих пор пригождаются капли для сожженной слизистой носа. А еще — Антон помнит, как Дима до побеления костяшек сжимал пальцы на подлокотниках в его машине. Смотрел бодро прямо перед собой, пряча панику в глазах и не издавая ни звука. Сидеть ему было неудобно из-за торчащего из груди шампура, и не было времени думать, что кровью зальет весь салон. Так и случилось, конечно. Антон не пришел тогда к нему в больницу — струсил, хотя стоило бы прийти, пусть Дима бы сделал вид, что злится на такие сантименты. Ему было бы приятно — в конце концов, оба они друг перед другом отчего-то хотели показаться лучше, чем были на самом деле. Другими словами — Дима был не таким. По крайней мере, раньше. Дима — с его-то презрением к несправедливо богатым, с его без пяти минут пацанскими понятиями и цитатами волка, с обостренным чувством справедливости и притупленной способностью хоть кого-то убедительно обмануть — и «нажиться на чужом горе»? Да черт возьми, как это вообще возможно? Антон вспоминает, как называется эмоция — когда они посещают так редко, волей-неволей фиксируешь каждую — разочарование. Почти такое же сильное, как некогда разочарование в Дипломаторе. Почти такое же сильное, как разочарование в себе. Ощущается всегда одинаково: будто крошится штукатурка над головой, трещины по потолку, и снег за окном сизым пеплом летит откуда-то с неба, и очень тихо — апокалиптично. Смешно — разочарование в Диме ощущается как второе разочарование в себе. Наверное, скрепленная кровью по всему салону связь. Бывает такое — когда заживающая рана чешется так, что хочется разодрать ее ногтями, болезненно отковырять корочку и превратить все в мокрое, воспаленное пульсирующее месиво — лишь бы избавиться от этого страшного зуда. Сжав зубы, с мазохистским наслаждением сделать все еще хуже — Антонова любимая тактика в жизни. Так он приезжал (и продолжает приезжать) на кладбище. Так он размазывает взгляд по собственной физиономии на плакатах. Так он смотрит «Битву Медиумов». Нет, Дима — всегда мятый, улыбка набекрень, похожий на мокрую собаку и простой как три копейки — зачем ему это? Строить из себя экстрасенса в телевизоре, еще и так неумело, судорожно, будто спонтанно — это что, какой-то постмодернистский прикол над культом медиумов? Антон не верит во всю эту чушь (мысли об этом похожи на выкручивание сердца из груди раскаленными плоскогубцами с попутным переломом ребер) — телефон в руке ощущается как импульсивная горсть транквилизаторов. Экран разгоняет темноту, едва ли не до слез режет глаза белым светом. Антон ищет номер долго. Телефон тогда со смехом вырвали из рук. Через полминуты вернули уже с исправленным именем контакта — «Не звони сюда никогда». — Алло? Дмитрий?