Танец под небом цвета крови

— Что это? — спросил мальчик, что пах костром и дубленой кожей. — Волки воют. — ответил старик завертая мальца в свой плащ. — Волки?.. Хорошо, что я такой храбрый, а то бы мог испугаться. Правда? — Правда. — усмехнулся седой поддавая костру огня.       Никто из них не шелохнулся, не вздрогнул и даже не охнул, когда по ту сторону укрытой от снега поляны сверкнули два полыхающих янтаря. А после погасли. Зверь повернул на запад. Под лунным свечением виднелись следы волчьих лап.       Полночь угасла, а он продолжал бежать. Ему не нужна луна, не нужны проклятые звезды. Единственное, что надо — она. Соленая, свежая, теплая и чужая.       Когда он нагнал её — не подумал остановиться. Набросился сверху под встревоженный вскрик ворон. Они склюют мясо на белых костях до рассвета. А после от тела, как и от ночи не останется и следа. Он прикончил лань вспоров зубами сосуд на шее, вскрыл горячую глотку и кровь полыхнула фонтаном. Врезался в тело, кромсая, срывая свежую плоть. Оставил. Солнце над лесом взбиралось пробиваясь сквозь туманную пелену, в глазах мутнело, очертания мира терялись.       Он открыл глаза, а вкус крови клубился во рту отравляя собой, будто известью. Он не мог воссоздать в памяти ничего, но одновременно до боли ярко помнил всё до мгновения.       Рассвет был бледным, словно лицо покойника. Промозглым, свежим, сотканным с ярко-белого снега, девственно чистого, ещё неизмараного подошвами сотен сапог.       Жизнь пишется не словами. Чернила ложатся на лист поступками, кривыми и ровными, поспешными или обдуманными на множество лет вперёд. Не важно то, о чем думаешь. Важно только то, что делаешь. И Рикон делает, уже не пытаясь себя оправдать. Оправдания — это ложь, которую преподносишь сам же себе, когда не в силах глотнуть всю правду.       Двор Винтерфелла глядел равнодушно и строго, взирал темнотой на сплошь закрытых ставен, бойниц на башнях и оконцами возле крыш. Рикон смотрит на них в ответ, словно в дурацком сне, будто бы не понимает: больше не будет как прежде. Пути назад для него теперь просто нет. Пути назад не было никогда, он сам уничтожил мосты, выжег все переправы. Когда начинаешь лгать — трясина увлекает к себе и тянет в сторону дна, когда начинаешь играть в игры, в которых тебе места нет — каждый шаг медленно убивает. — Рикон, останься.       Он придержал коня у черной, как бездна, пасти распахнутых настежь врат. Сжал поводья ощущая, как взгляд чужих глаз забирается внутрь прожигая зрачками кожу. — Остаться и запереть ворота, как все южные лорды цена которым ломаный грош? — срывается в воздух с жаром дыхания кружась мутно-серым паром в воздухе дребезжащем от колкой прохлады. —твой отец был не таким, как все, и это стоило ему жизни… — поникшая тень Сары Сноу скорбно кривит тонкие губы, будто бы растеряв всю уверенность и прямоту, даже её твердый голос надрывно дрожал, давал трещину и резал весь мир осколками. — Она предала тебя, на этом пора закончить. Пусть драконы пляшут в одиночестве, пока не уничтожат сами себя. — Беда не в том, что она предала, — проговорил он стараясь не смотреть ей в глаза. — Если бы оно было так, я бы знал, что с ней сделать. Беда в том, что она сама не знает, чего хочет. Про иных людей говорят: «душа из воска», но воск все-таки да застывает, а её душе не застыть никогда. Мне всё равно, считай, что здесь её никогда и не бывало. Я ошибся на этот счет, но сейчас поступаю правильно.       Некоторым людям нужно лгать самим себе больше, чем всем другим. В мыслях можно без конца пререкаться, противоречить себе сотни, тысячи, сотни тысяч раз за день. С одной стороны, так хотелось дать ей уйти, а с другой, лишь бы она осталась. Легче верить той самой, успокоительной лжи, зная болезненную правду, которая делает эту ложь жизненно необходимой. А после вновь, опять и опять наказывать себя за глупую веру, что всё могло быть иначе. Но иначе быть не могло, разве это не было известно в самом начале? — Рикон…       Колючий воздух забрался в горло, прошелся изморозью по саднящей гортани и Рикон ударил шпорами лошадь в бок. Если бы простоять ещё миг — понимание того, что прав здесь не он, а тетушка Сара, разнесло бы в щепки тяжелую голову и разметало мозг.       Тракт присыпало снегом. Устлало белой периной, что неохотно скрипела под тяжестью лошадиных подков. Он оглянулся вокруг. Его люди на низких, курчавых коньках держались порядка и строя. Все не старше его, юнцы— старики его не поддержали. Он и сам бы себя в этом не поддержал, но отступать сейчас казалось позорно и поздно.       Знамена вились по ветру, на белоснежном шелке несся вышитый гладью волк. Всадники гордо глядели на землю с седла воображая себя героями сотни сражений. Они смеялись, шутили, представляли победы к которым ещё далеко. Которым, быть может, не суждено случиться взаправду. Охмелевшие от песен и сказаний, почитали себя бессмертными смельчаками, может так же, как и он сам. Они не знают, во что им придется ввязаться, слепо верят его словам. А Рикону, нет, ему просто не хватит духу сознаться и рассказать взглянув в глаза каждому, как глупо и неразумно втянул Север в южные расприи трона и короля.       В нём нет горячего сердца, но есть холодная честность. Или была когда-то, он так яро себя в этом всегда заверял. Эта история началась, когда двенадцатилетний мальчик впервые вытащил меч. Меч сверкал чистой сталью и не был знаком с свежей кровью. Мальчик учился сражаться. Мальчик хотел быть героем и поступать так, как надо, никогда не ошибаться, не сходить с намеченного пути, не предавать мечты и себя. Быть таким, как отец, северянином, лордом, героем. Что же с ним случилось сейчас? Ничего, просто теперь он похож на пса с тугой цепью обвившей шею. Власть опасна. Она привлекает худших и развращает лучших. Рикон больше не верит в долг, справедливость и честь. Ведь то, что должно случиться, — неприменно случится.       Страна получит правителя, даже если прольется кровь. Невинные будут гибнуть во имя высокой цели виновных. В жизни подобное случается сплошь и рядом. Рикон здесь не герой. Больше нет. Глупо было мечтать о том, что совсем невозможно.       Через два дня пути за Рвом Кейлин лошади мерно сменили рысь на неспешный галоп, тракт стал шире, а лес вокруг зеленей и кустистей. Солнце опять светило ярко, призывно, а небо переливалось ласковой синевой. После пришел закат. Красивый, золотисто-лиловый, а у кромки самого горизонта переливающийся нежно-фиалковым. Будто глаза глядящие на него при свете свечи в полумраке его покоев, светлые и блестящие. И внутри опять заскребло, словно кто-то схватил наждак и принялся свежевать воспаленную кожу.       Сумерки опустились, как наваждение, оплетая седой, окутывающей весь мир паутиной верхушки столетних кедров, обвивая стволы и корни высоких, будто шпили от башен, елей. Лес молчал… Лишь чуть-чуть играли изумрудные листья дубов у дороги, купаясь в осколках солнца, что ронял уходящий день. — Желаете взять комнату у трактирщика, милорд? — спросил гвардеец подсыпая овса лошадям у стаен. — Нет. Заночую внутри шатра. — бросил Рикон двинувшись вдоль разведеных у тракта костров, где перебрасывались шутками северяни, шагал прочь в освещении алых всполохов, что ненасытно пожирали тлеющие поленья.       Под темным пологом шатра царила глубокая ночь, сумерки правили здесь вовсю очерчивая свои владения от земляного, холодного пола к мрачному своду, что не был слишком высок.       Рикон стянул с плеч плащ. Устало отбросил меч висящий в кожаных ножнах. Где-то снаружи звучала скорбная песнь о зиме и прекрасной деве, что исчезла среди мороза. Пусть поют, пока не наступит рассвет, пока тысяча миль ещё отделяет их всех от поля грядущего боя.       Он неумело убивал время, которое мастерски, с знанием дела и осторожностью медленно убивало его. Заползало под череп тысячью вопросов, что не имели ответа и скопищем мыслей, которых никак не отбросить прочь. И какое его оправдание? Что он никогда не желал проливать чью-то кровь. В итоге прольётся её ещё больше.       Старое зеркальце у сундука казалось ничтожно мелким в его огрубевших ладонях. Отражение было мутным и кривоватым, а быть может, просто стекло оказалось дурным. Человек перед ним подчинился тщеславию. Но это ведь не так плохо, о славе нужно заботиться, а это тоже — отрава. Отрава, которая может за миг уничтожить всё.       Он зажег оплывший огарок свечи. Медленно выудил из кармана пожелтевший лист исписанного пергамента. Принялся читать, десятый, а быть может и сто десятый раз — совершенно неважно. Смысл не менялся ни от света свечи, ни от количества.       «Помните ли, милорд, как мы с вами клялись на ладонях с кровью перед богами и Вестеросом, перед королём Эйгоном и Железным троном? Вы оступились с тех пор, что поделать… рассудок мужчины способна помутить женщина, тем более наделенная такой дурманящей красотой. Верните мне её, лорд Старк, верните живой или мертвой. Принцесса Рейнис — угроза, и поверьте, долг советников и верных подданых устранять врагов короля намного раньше, чем те обратят свой взор в сторону его трона. Заслужите своё прощение. Всё готово, ловушка вот-вот закроется стукнув засовами и уничтожит всех противников нашего короля. Гавань давно осаждена с моря, но чтобы вытравить крыс из боченка замок необходимо окружить, взять в тугое кольцо, удавить и бастарда и его обезумевших псов, пока они сами не сгрызли друг другу глотки. Не подведите меня, иначе… Иначе мне будет тяжело, печально и скорбно огласить во всеуслышанье, что именно Вы были причастны к смерти старого короля. Да хранят Вас Старые, а с ними и новые боги. Мы будем вас ожидать.

Десница его величества, Лорд Аддам Веларион

»       Он покачнулся, когда свет в глазах вдруг погас, растворился как сахар под закипающей в чане водой. Словно в кошмаре, то же лихорадочное затмение и ускользающий окружающий мир, в ноздри ударил запах чащи, снега и свежей крови, запах хвои и елей, что вздымались то тут, то там, будто под наваждением        Но в этот раз он все держал под контролем, в этот раз он сам был кошмаром…