Bad Things Are Good

      Встреча завершилась под аккомпанемент масок и лживых улыбок. Ги-Хун едва держался на ногах, пока охранники в розовых костюмах сопровождали его обратно в гостевую комнату. Тело рефлекторно шло, словно было поставлено на автопилот. Голова же отказывалась анализировать подступающую информацию, которая была получена во время встречи со спонсорами. Конечно, разум хотел взвесить все факторы и найти выход из положения, однако моральное и физическое состояние не позволяло подступиться ни на шаг к истине. Дилемма того, насколько человек слаб, когда его ломают изнутри.       Если достать хоть одну шестеренку, хотя бы один винтик из системы — все перестанет работать. До боли и клинков в желудке очевидный фактор, который стал недопуском к правде, а ведь она колола глаза, когда Ги-хун проходил все те же коридоры. Вот и проходят пешком они место, где на его же глазах убили близкого друга, но он ничего не почувствовал. Да, ничего внутри не зашевелилось. А чему там двигаться, если все гниет и чахнет в душе, когда мужчина полностью отрекся от своих предубеждений где-то на подсознательном уровне, желая поскорее обрести вечную нирвану.       И такие мысли в его голове не первые сутки. Он мечтает упасть в пропасть, где буквально ничего не будет. Ни чувств, ни ощущений, ни страданий, только вечная тьма, которая холодком по телу будет напоминать о своем присутствии. Ги-хун бы отдал многое, чтобы туда попасть, потому что никакая вещь не приносила радости. Все становится хуже с каждой минутой в этих узких и давящих стенах, которые не отпускали свои лапы от морального состояния мужчины.       Ин-Хо остался со спонсорами, погружённый в их мерзкие обсуждения, а мужчина плёлся по коридорам, чувствуя себя опустошённым. Как он их терпит — одному Богу известно, и то не факт, что Бог вообще с ними. Наверняка давно отрекся от таких противных, жестоких и злых людей, которые не приносят никакой пользы обществу, лишь поганый всепоглощающий вред. Пагубный до жути, от которого не уйти обычному человеку. Он захватит в свои сети и будет издеваться, пока твое тело живет и дышит, пока сам смертный — живой.       И все же что-то привлекало в фигуре ведущего. Наверное, только вера в то, что он не такой, каким пытается казаться. Странно это слышать от человека, который в отчаянии, потеряв всякую надежду на спасение. Однако Хван Ин-хо своим присутствием в его жизни заставляет чувствовать зарождение того проблеска огня, который куда-то ушел от мужчины. Быть может, искра безумия нашла свое утешение и обрекла себя на вечный покой, нежели Ги-хун. И поднял огонь белый флаг, сдавшись и оставив одного человека, который его и зародил.       А когда лидера нет рядом, то и смысл в существовании теряется навсегда. Это покажется чуждым и странным, ведь стоя с кровожадным предводителем нужно бояться и бежать, кричать о пощаде и молить о милостыни, но все было до чертиков не так. С ним было спокойно и умиротворенно, будто его душа находила тот самый покой, которая ищет его сотые деньки. Но стоит учесть, что этакая божественная нирвана была с ним совершенно иной, ибо не являлась пустотой. Вовсе нет, она была полна тепла, словно самый пушистый кот сворачивался у ног мужчины. Кто ж знал, что это не кот, а дикий зверь, которого нельзя приручить. Он либо убивает, либо издевается над подобытным.       Идущий за охранниками с оружием для убийств Ги-хун даже на миг понял, что без Ин-хо у него пропадает несообразное чувство безопасности и едкого уюта. Возможно, он хватается едва за потерянные воспоминания, которые покидают его невидомой скоростью, но мужчина все равно цепляется за них, будто это последние аргументы, поддерживающие веру в добро. Ненормально исключительно то, что эти доказательства носит на своих плечах нелюдь, который проводит смертельные игры.       В голове прозвучало острое: — Ты правда веришь в его способность любить и быть честным?       Другой голос, вопреки всем ожиданиям, ответил с ноткой тоски и с твердым убеждением: — Да, поэтому он не убил тебя.       Но мысль творца рациональности и логики не сдавала позиций: — Он хочет видеть твои мучения. Ты пленник в его цепях. Разве он может быть честным хотя бы перед собой?       И другой вопль больше не стал возражать. Почему он вообще пытается выгородить его от титула самого заядлого хищника, ища хорошее там, где его авось и не было. Еще не хватало быть с Стокгольским синдромом, итак по горло проблем от его былого чувства, что он способен что-то изменить в обществе. Никому давно не секрет, что социальный круг прогнил вместе с ним, но это не дает право убивать людей. Дело не в морали, которые предписаны по закону, дело в человеческих качествах. Это и определяет истиное нутро живого создания.       Когда они свернули за угол, один из охранников резко схватил его за волосы. Сила рывка заставила Ги-Хуна вскрикнуть, но тот стиснул зубы, не позволяя себе слабости.       — Особенный, да? — прошипел человек под маской, кое-как сдерживая себя. — Ты убил моего друга. Он работал со мной.       Тот замер, озадаченный. Мужчина, недавно витая в облаках, совсем позабыл о реальном мире и снизил свою бдительность. Ги-хун же знал, что без ведущего небезопасно. Он даже не мог с твердой уверенностью сказать, что выжил благодаря себе, ведь рядом с ним был тот, кто имел информацию побольше простолюдин. Выжил лишь по прихоти хозяина. К чему внимательность, когда его нет рядом?       Он поднял глаза на безликую маску, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то человеческое, но наткнулся только на пустоту. Она была не приятной, а в какой-то степени омерзительной       — Твоего любовника здесь нет, — продолжил охранник грубым тоном, сильнее сжимая свои фаланги пальцев за загривке мужчины.       Удар в солнечное сплетение сбил дыхание. Ги-Хун рухнул на пол, как марионетка с обрезанными нитями. Боль была острой, но ещё сильнее сжималось сердце, словно у зайчика, которого поймали стервятники. А ведь они всегда летают над головами тех, кто слабее. Естественный отбор природы, до чего уж понятное всем явление. Вот именно люди заполучили высший разум, эволюционировав и став культурнее, создали правила и современные реалии мира. Однако природу не обманешь.       — Какого чёрта ты убил их?! — прогремел с явной агрессией второй охранник, наступая на него. — Разве от этого что-то изменилось?       Ещё один удар. Это начинает надоедать. Не потому что больно, а потому что бесполезно. Нельзя изменить прошлое. Это как начать переписывать историю так, как захочет сам лично человек, но она от этого не поменяется. Противоречие складывается в косу, когда приходит осознание, что он их прекрасно понимает. Сам ведь хотел так отомстить ведущему, ударив его под дых за каждое убийство, порезав грубую кожу ножом, создавая тонкие струнки крови, делать все медленно, мучительно, чтобы до того дошло, что он сотворил.       Но одно он знал наверняка — это лишь имитация исправления. В реальности это едва ли можно назвать инструментом для удовлетворения своих потребностей. Вылить свою злобу, печаль, уныние, вечные проблемы на того, кто это наделал. А после этого легче на душе, словно камень упал с горы и плюхнулся в водную бесшумную гладь. Разве это исправит положение, кроме как утешит неупокоенного?       Сапог впечатался в его бок, лишая воздуха, затем последовал удар прикладом по затылку. Перед глазами поплыло, но сознание не отключалось. Они били его не для того, чтобы убить. А жаль.       — Ты украл у них жизни, — изъявил душевные раны с примесью отчаянья первый, поднимая его за воротник. Вот-вот из его рта пойдет белая пена, Ги-хун готов поклясться этому и поставить ставку, как три года назад на скачки. — У наших товарищей.       Он хотел что-то сказать, но не успел. Язык слишком долго собирался подняться. Все-таки, мужчина до одури устал.       — Я бы стёр тебя с лица земли, эгоистичный ублюдок, — добавил первый охранник, бросая его обратно на пол, как половую тряпку. — Но твоя шкурка понравилась хозяину.       — Всегда помни о том, что ты сделал, — сказал второй, крутя в руках пистолет, наверное представляя, как встреливает из него в тело виновника торвежства. — Пусть твоя жизнь будет полна страданий, мразь.       Он хотел извиниться. Стоя на коленях, он бы взаправду просил прощения. Забыв о гордости и предубеждениях, о своей чести и значимости, мужчина бы просил о искуплении своих грехов, поджав хвост. Зная цену своей ошибки, причем не единственной, Ги-хун готов был на многое, чтобы переместиться в прошлое и исправить все промахи. На него обрущался шквал из вины и полного диреализации, который не хотел отпускать своего создателя в покое.       Боже, как хочется ударить самого себя по лицу, размазать кровь из носа и бесследно исчезнуть с этой земли.        Эти люди такие же, как игроки. У них тоже свои истории, свои причины, свои раны. Однако его гордость ничего не значила по сравнению с их болью, которая превращалась в бесконечную ненависть. Защитная реакция психологического состояния, когда человек бессилен перед временем и жестокостью мира, ему остается лишь найти жертву, которая будет всегда виновата. Козла отпущения, жалкого создания, который сам толком не осознал всей тяжести своего бытия.       — Я... — слабо протянул он, собираясь говорить, но его перебил резкий толчок.       Он упал на пол гостевой комнаты. Дверь захлопнулась за его спиной с гулким стуком. Неожиданное замешательство подняло кучу вопросов в голове, на которых не будет ответа.       Ги-Хун остался лежать на полу. Ему не хотелось вставать с холодного, даже ледяного пола, который въедался своей низкой температурой в кожу человека. Однако тело горело от побоев, что хоть как-то поддерживало в нем жизнь и осознание того, что он не мертв. Он схватился за голову, вырывая собственные волосы, как будто мог вытащить боль изнутри. Из пылкого ядра, которое хотело еще жить обычной жизнью и не знать об играх       Он знал, что поступил мерзко. Он был уверен, что мог всё изменить, но провалился. Если бы не предательство Ин-Хо… Если бы не это, у него бы все получилось. А так результат был предначертан. Изначально не было и шанса на победу. Теперь даже собственная философия казалась ему жалкой иллюзией его мозга.       Мучжина вспомнил счастливые лица друзей, тех, кто поверил ему, кто шёл за ним. И их мёртвые взгляды. Это ощущение было невыносимым. Перманентным. Это будет всегда на его сердце, как неотмывающийся ничем отпечаток.       Ги-Хун ударил себя по голове. Ещё раз. И ещё. Да так, чтобы он понял, что жалок. Песчинка, крошечное строение из атомов и молекул.       Слёзы катились по его щекам, но он не пытался их вытереть.       Что теперь?       Он закрыл лицо руками, чувствуя, как боль и отчаяние поглощают его. Впереди не было ответа. Не было выхода. Только тьма, которая с каждым шагом поглощала его всё сильнее.       Ги-Хун не помнил, сколько времени пролежал на холодном полу, сжимая голову руками и терзаемый болью. Пространство вокруг потеряло очертания, стало вязким, как липкая смола. Он не думал, что поднимется снова.       Его вытащили из этого омута, когда кто-то осторожно подхватил его под руки. Тело не сопротивлялось. Может, это и к лучшему. Сожгут, убьют, оставят на растерзание зверям в этом лесу, где доброта — лишь легенда.       Но его не бросили. Его положили на что-то мягкое. На кровать.       Чужие пальцы коснулись его рук, ловко расстёгивая пуговицы рубашки. На мгновение в его сознании вспыхнуло опасение, что его хотят унизить, растоптать последнюю гордость, изнасиловать. Но прикосновения были… нежными. Ласковыми. Шершавые пальцы пробежались по его плечу, погладили место удара, останавливаясь на каждом синяке, как будто пытаясь забрать всю боль.       Ги-Хун чувствовал, как к фиолетовым следам от побоев коснулись губы. Сначала осторожно, почти невесомо. Затем, ниже, на грудной клетке, поцелуй задержался, даря странное, почти неуместное тепло.       Потом пришёл холод. Что-то липкое и мерзкое разглаживалось по побоям с невероятной чуткостью. По телу пробежали мурашки от резкой смены температуры. Ги-Хуна аж передёрнуло от резкого контраста, но не отторжения.       Он разлепил глаза, тяжело подняв веки, и увидел перед собой Ин-Хо.       Тот, не торопясь, укрыл его пледом и лег рядом, осторожно приобняв его за здоровое плечо.       — Что ты делаешь? — с трудом выговорил Ги-Хун, ведь у него осохло горло.       — Забочусь о больном, — умильно ответил мужчина.       — Уходи, — прохрипел он с полуоткрытыми глазами. — Я не хочу слышать ни о твоих играх, ни о твоих планах.       — Не переживай, — продолжал Ин-Хо, игнорируя его сопротивление. — Просто хочу сказать, что обидчиков больше нет.       Мужчина нахмурился, пытаясь понять смысл слов.       — В каком смысле?       Ин-Хо скользнул взглядом по его лицу, чуть заметно улыбнувшись.       — Тебя никто не тронет, пока я жив.       — Что ты с ними сделал?       — Конечно же я их убил. Нечего трогать моё.       Ги-Хун резко поднял голову, глядя на него с нескрываемым удивлением и отвращением.       — Я не твой, — отчеканил он.       — Ошибаешься, — с укором сказал ведущий. Он легким движением руки положил его голову себе на грудь, водя пальцем по линии подбородка. — Ты стал мне слишком дорог.       — Неужто привязался? — язвительно бросил Ги-Хун с дрожью в тоне.       — Привязался, Ги-Хун. И очень сильно.       — Почему?       — Потому что в тебе горит огонь, в который я верю.       — Во мне уже ничего не горит, — прошептал Ги-Хун, закрывая глаза. — Я потух. Я хочу умереть. Чтобы не приносить больше страданий. Ни себе, ни кому-то еще.              — Неправда, — уверенно заявил лидер. — Не говори так.       Он наклонился и коснулся его лба губами. Это был утешающий поцелуй, словно обещание того, что всё будет хорошо. Данное действие стояло выше, чем клятва на крови или пустые обещания. Такое мимолетное прикосновение заставило его мгновенно утихомириться, ни принять поражение, ни бороться за победу, а спокойно улягсться на его груди.       Не стал сопротивляться, как делал это ранее. Краткая душевность этого лобзания убаюкало его. Он расслабился, позволяя себе забыться хотя бы на мгновение.       — Спи, — методично промолвил Ин-Хо, поглаживая его волосы.       Ги-Хун покорно закрыл глаза, ощущая, как тело утопает в странном, противоречивом покое.       Перед тем как уйти, Ин-Хо мягко поцеловал его в щёку, затем осторожно провёл пальцами по его волосам, будто запоминая каждый миг.       — Я верю в тебя, — шёпотом сказал он.       Дверь закрылась тихо, оставляя Ги-Хуна в комнате, который ни о чем не думал. Хотя бы на пару часов его душа будет спокойна.                                                                         ○△□       Утро наступило, как всегда, без предупреждения, принося с собой холодный свет ламп и раздражающее чувство неизбежности. Ги-Хун открыл глаза, и первым, что он увидел, был аккуратно сложенный костюм, ожидающий его у кровати.       Снова. День сурка.       Его проводили к ведущему, чья фигура в чёрной маске стояла в полном молчании. Лишь едва заметное движение головы указывало на то, чтобы он следовал за ним.       — Куда мы идём? — спросил мужчина, честно не ожидая ответа.       — На верхний этаж, — лаконично бросил Ин-Хо, не оборачиваясь.       Лифт медленно двигался вверх, стены замкнутого пространства отражали напряжение, которое можно было резать ножом. Когда двери открылись, перед ними оказалась новая комната.       Просторное помещение с огромным окном, за которым простирался вид на тёмное помещение. Свет был выключен, пространство казалось бесконечным и угрожающим. В центре комнаты стоял стол, на котором стояли два стакана и бутылка виски.       — Садись, — предложил ведущий, указывая на один из стульев.       — Что ты задумал? — Ги-Хун сел, подавляя свои эмоции, которые могли пойти в атаку.       Хван Ин-Хо молча достал доску для шахмат и разложил фигуры.       — Сыграем?       Он хотел было ответить, но внезапно тьма за окном комнаты исчезла. Огромный зал напротив наполнился светом. Внутри стояли игроки — десятки людей, разделённых на два лагеря. Пол зала превратился в шахматную доску: клетки чередовались белыми и чёрными квадратами, подсвеченные холодным неоновым светом.       Вновь вызов от ведущего. Издевательство. Разочарование. Игра на чьих-то жизнях. Он так хочет показать другую сторону медали, желает о том, чтобы Ги-хун перешел на его сторону? Ведь именно это он обсуждал со спонсорами — о приемнике. Комок в горле сменился камнем, который затруднял проход кислорода в легкие.       — Ты специально? — прошептал Ги-Хун, чувствуя, как его дыхание сбивается из-за высокого давления.       Игроки, словно куклы, автоматически вставали на свои места. Судя по всему, им заранее раздали роли. Параллельно с этим объявление раздалось через громкоговорители:       — Сегодняшняя игра — человеческие шахматы. Первый игрок: ведущий. Второй игрок: Сон Ги-Хун.       В зале раздались шёпоты, вскрики, возгласы удивления. Никто не ожидал, что Ги-Хун жив. Послышались некоторые крики, которые умоляли мужчину помочь им выжить. Кто-то кричал свою причину для того, чтобы жить, другой был в ярости, что эта игра не зависит от него самого, а остальные оглядывались озадачено на друг друга, словно ища ответы во взглядах, которые точно также не понимали, что происходит.       — Ты хочешь, чтобы я играл на их жизни? — мужчина вскочил на ноги, его голос мигом сорвался на крик.       Ин-Хо снял маску и спокойно посмотрел на него, будто ничего особенного не происходит. Действительно, обыденные и повседневные вещи, игры с огромными, даже бессценными ставками.       — Если хочешь помочь им, то должен выиграть. Люди умоляют тебя, верят в тебя, как и раньше. — поставил перед фактом собеседник, наливая себе в стакан спиртного. — Хочу, чтобы ты не унывал, а зарядился снова своим ярким огнем.       — Ты… — Ги-Хун не мог подобрать слов.       — У тебя есть выбор. Если поставишь мне мат, выжившие обеих команд останутся в живых. Если проиграешь… ты сам понимаешь, верно?       Ин-Хо сел, сделал первый ход пешкой, указав на доске. В зале одна из фигур белой масти, соответствующая этой пешке, шагнула вперёд.       — Начинай, — сказал он, поднимая бокал с виски. — Я тоже в тебя верю.       Ги-Хун сжал кулаки, стараясь совладать с эмоциями. Он налил себе полный стакан, осушил его залпом, но сохранил трезвый разум. Впереди была игра, в которой цена ошибки — жизнь.       Он сделал первый ход: тоже пешкой.       Шахматные фигуры двигались в тишине. Каждый ход становился испытанием. Когда одна из фигур съедала другую, игрок на поле падал замертво. Звук выстрела был коротким, но эхом отдавался в сердце мужчины.       — Блядь, — выдохнул он, закрыв глаза, когда первый человек упал.       Но он не мог позволить себе панику. Каждое движение фигуры должно было быть продумано. Он сосредоточился, пытаясь найти способ поставить мат как можно быстрее. Следующий ход. Ещё одна смерть.       Мужчина закрыл лицо руками, но тут же убрал их, заставляя себя не отвлекаться.       — Не думай о жертвах, — сказал Хван Ин-Хо, делая очередной ход. — Ты всё равно их не спасёшь, если проиграешь.       — Заткнись, — процедил он сквозь зубы.       Шаг за шагом пешки двигались. С каждым ходом людей на поле становилось всё меньше. Боль и ярость сжигали Ги-Хуна изнутри, но он продолжал бороться, охваченный былым огнем.       — Мы так похожи, Сон Ги-хун, — добавил ведущий, походив слоном. — Это в тебе мне нравится.       Ги-хун старался не слушать. Уж лучше фокусироваться на игре. Походив дамой, он забрал слона противника.       — Хороший ход, — отметил лидер, когда тот начал атаку.       — Заткнись, — повторил Ги-Хун, сжимая стакан.       На десятом ходу он наконец поставил мат.       Тишина накрыла зал. Люди, оставшиеся в живых, не понимали, что произошло, пока объявление не подтвердило их спасение.       Ги-Хун рухнул на стул, хватаясь за бутылку с виски. Он сделал ещё несколько глотков, но уже не чувствовал вкуса.       — Ты справился, — сказал Ин-Хо, склонив голову. — А еще смеешь говорить, что приносишь страдания людям. Ты только что их спас.       — Ненавижу тебя, — произнёс Ги-Хун, когда посмотрел на оппонента с привычными искрами в глазах.       Он молча плёлся за Ин-Хо. Его голова шла кругом, а внутри всё кипело от злости, вины и ненависти. Игра, которую он только что закончил, продолжала звучать эхом в его сознании: крики, выстрелы, падающие тела.       Он сделал это. Он поставил мат. Но какой ценой?       Когда они вошли в комнату, Ги-Хун больше не мог сдерживать себя. Дверь за ними ещё не успела закрыться, как он вспыхнул, словно порох, брошенный в огонь.       — Ты доволен?! — выкрикнул он, резко оборачиваясь к врагу. — Это то, чего ты хотел? Чтобы я стал таким же, как ты?       Тот снял маску и бесшумно положил её на стол, выдерживая взгляд мужчины.       — Ты чувствуешь себя грязным, запачканным? — предположил лидер, смотря себе под ноги. — Отлично. Значит, ты понимаешь, что это такое.       — Я никогда этого не пойму! — закричал Ги-Хун, срывая всю ярость. — Ты заставил меня убивать! Я должен был защитить их, а не играть с их жизнями!       Он шагнул ближе, хватаясь за грудь другого, как будто собирался его ударить, но руки предательски дрожали.       — Почему?! Зачем ты это делаешь?!       Ин-Хо схватил его за запястья, его взгляд стал тверже, требовательнее.       — Потому что ты напоминаешь мне меня самого, — сказал он тихо. — Того, кем я был несколько лет назад.       Эти слова, произнесённые с абсолютной уверенностью, лишь разожгли ярость Ги-Хуна. Он с недавних пор узнал, что Хван Ин-хо участвовал в играх прошлых лет, но принял их философию. Этот аргумент никак не оправдывал рядом стоящего человека.       — Я не такой, как ты! — выкрикнул он, вырывая руки. — Я никогда не стану таким!       Ин-Хо усмехнулся, шагнув ближе.       — Я раньше тоже думал, что смогу что-то изменить в этой системе, но все оказалось куда глубже, чем ожидалось, — без лишних фарсов продолжил разговор мужчина, пронизывая его взглядом, полной тоски. — Я лишь хочу, чтобы ты понял это раньше, чем это будет поздно. Тебе рано или поздно придется принять реалии нашего мира.       Эти слова ударили сильнее, чем любое физическое воздействие. Ги-Хун замолк, тяжело дыша, взгляд метался, а руки сжимались в кулаки до беления костяшек.       — Замолчи… — прошептал он, нехотя слушать дальше.       Но тот не остановился. Его руки коснулись плеч Ги-Хуна, удерживая его на месте.       — Успокойся, — утонченно заверил он. — Ты устал. Ты не знаешь, что делать дальше.       Ги-Хун снова попытался вырваться, но Ин-Хо был сильнее. Он наклонился ближе, их губы слились в поцелуе, который на пару секунд вырвал из жизни мужчину. Как некоторые люди говорят — нужно найти свое безопасное место в мире, где везде поджидают риски и опасности? Райским уголком и одновременно адом стал этот человек, который целовал его так, словно знал все его слабые и приятные места наизусть. Как алфавит, как первые элементы в таблице Менделеева, как самое очевидное на этой планете, но только для Хван Ин-хо.       Легкие причмокивания раздавались по всей комнате, ведь поцелуй был нежен. Ин-хо сминал верхнюю и нижнюю губу по очереди, облизывая все искусанные области. Слишком много нервов, чтобы они оставались целыми. У другого наоборот были неровные, но пухлые губы без единого изъяна или признака стресса в его жизни. Рука ведущего аккуратно уложилась на шее мужчины, держа его в ежовых рукавицах.       Однако Ги-хун даже не думал сопротивляться. Он, наверное, с недавних пор перестал думать о том, что происходит между ними. Это не имеет ни малейшего значения, правильно ли все, что они чувствуют, или неверно. Есть вещи куда важнее этих догадок.       Особенно, когда Ги-хун на эти мгновения позволяет себе слабость окунуться в этот сомнительный рай с головой, забывая обо всем вокруг. Он лишь подчиняется другому, ссылаясь на свою усталость, скрывая достоверное желание больше пробовать Ин-хо на вкус. Никак не может насытиться его губами и запахом, от которого на душе исчезают черти.       — Чего ты хочешь? — прошептал Ин-Хо, отстранившись всего на пару секунд.       Комната была погружена в мягкий полумрак. Едва уловимый свет настольной лампы пробивался через густую темноту, касаясь тенями мебели и очерчивая силуэты двух людей, застывших напротив друг друга. Воздух между ними был насыщен напряжением, которое нельзя было ни увидеть, ни потрогать, но оно ощущалось кожей, как электрический заряд перед грозой.       — Я… не знаю, — солгал он.       Он хочет его, но не понимает причины возникновения этой фантазии.       Он протянул руку, его пальцы коснулись лица Ги-Хуна, осторожно, будто проверяя, настоящий ли он. Тот закрыл глаза, пытаясь совладать с собственным сердцем, которое билось так громко, что, казалось, заполнило собой всю комнату.       — Скажи мне остановиться, — издевательски предложил Хван Ин-хо, обводя контуры его скул.       Ин-Хо снова поцеловал его, на этот раз глубже, страстнее. Его руки скользнули по спине Ги-Хуна, притягивая его ближе. Он сопротивлялся, но не умом — лишь привычкой. Его тело, измученное и перегруженное эмоциями, отвечало на прикосновения.       — Я не могу, — выдохнул он.       Этого было достаточно.       Ин-Хо медленно скользнул губами к его открытой ключице, оставляя лёгкие следы, одновременно успокаивающие и возбуждающие. Это не был порыв, это было обещание, данное без слов.       Его губы оставляли за собой дорожку из поцелуев, руки мужчины скользнули вверх по спине, касаясь кожи так, как будто она была чем-то хрупким.       Он ощутил, как его тело начинает расслабляться под этим напором, которое исходило от бывшего напарника. Его пальцы невольно ухватились за ткань рубашки, сжимая её, как последнюю опору в этом мире, который он не мог больше понять.       Это было чувство, одновременно обжигающее и невинное, как тёплый ветер, который коснулся кожи в холодный день.       — Ты думаешь, что можешь просто убежать? — спросил легким шепотом лидер, оторвавшись от его кожи, только чтобы скользнуть поцелуем вдоль линии челюсти.       — Я… — он попытался ответить, но язык его не слушался.       — Ты уже не можешь. Я не отпущу тебя, — продолжил Ин-Хо с легким хрипом — Слишком поздно.       Его руки были сильными, но движения оставались удивительно нежными. Он провёл пальцами по груди Ги-Хуна, а затем обхватил его лицо, чтобы снова встретиться с его взглядом.       — Если бы это был кто-то другой, я бы убил его, не задумываясь, — сказал он с едва уловимой улыбкой. — Но не тебя.       Ги-Хун не знал, что сказать. Его голова кружилась, чувства смешались в хаотичный клубок. Ему хотелось ненавидеть Ин-Хо, но он не мог.       Для эмоции ненависти нужно намного больше жизненных ресурсов, которыми не обладал мужчина. Она сжирала бы все, что когда-то связывало его с ним, но энергии для этого попросту не находилось.              Мужчина вновь наклонился, целуя его с новой страстью. Его губы были настойчивыми, но не грубыми. Ги-Хун почувствовал, как его сопротивление исчезает, оставляя лишь странное тепло.       — Ты важен для меня, — сказал Ин-Хо, когда их губы наконец разъединились. — Я не позволю тебе сломаться.       Он прижал его к себе, провёл рукой по волосам, словно пытаясь успокоить бурю внутри.       Ткань болезненно сжимала возбуждение, из-за чего хотелось кричать. Слёзы бесстыдно наворачивались и падали из этих прекрасных глаз. Пальцы всё горячее и скользят всё ниже, аккуратно залезая под резинку нижнего белья, нащупывая стояк у мужчины.       Правая рука начинает движение по головке, оттягивая крайнюю плоть, очень аккуратно надавливая на уретру большим пальцем. Темп всё равно был медленным, таким тягучим, как мёд. Терпеливым.             Ему даже дали волю и право выбора, но он не отказался.       Он растаял в этом нектаре. Расплавился, как воск толстой свечи, такой же, которую зажигал на своём столе каждый раз, когда ночью пытался зарыться с головой в работу, но думал только о нем. Хотел его найти, увидеть, убить. Мокрые поцелуи коснулись гладко выбритой щеки Хван Ин-хо, узорами спустились к шее.       Влажно, мокро, сочно, но нестерпимо хочется ниже, и пальцы левой руки Ин-хо сами вплетаются в отросшие волосы, надавливая — Ги-хун намёк считывает мгновенно, оказываясь на коленях в этих черных престижных штанах, обтягивающих бёдра.       — Открой рот, — приказным тоном отчеканил ведущий.       Медлит специально, но уже не взвешивая все за и против, растягивая губы в короткой улыбке, чтобы только спустя несколько секунд, якобы нехотя, опустить нижнюю челюсть и показать влажный язык.       И ещё одна секунда, как рука стала нагло и по-свойски проходиться на полу-вставшем органе. От некой неожиданности такой покорноси тот вздрогнул и томно выдохнул.       Ги-хун подался вперед, прижимая влажную головку к своей щеке. Говорить ему было тяжело, поэтому такой жест был для Ин-хо ответом. Движения выдавали, а по его глазам было видно, что он очень-очень хотел продолжить.        И видеть, как плод твоих фантазий оказывается между ног… Наверное, одурманивающее чувство       Кожа нагревается от возбуждения, мозг перестаёт функционировать в обычном режиме и концентрируется только на Ин-хо перед собой. Его жажда близости, граничащая с сумасшествием, заразительна       Ладонь не сжимает шею, но и не даёт дернуться. Большой палец гладит пульсирующую под ним сонную артерию, а он слышит, как его сердце ускоряется наравне с его.       Солоноватая головка касается языка, и Ин-хо не сдерживается — едва слышно стонет от картины перед глазами: на него не смотрят, его пожирают взглядом, подкрепляя ощущения мелкими движениями языка, а в следующий момент Ги-хун плотно обхватывает член губами, втягивая щёки — и это… это лестно.       Мужчина старается дышать ровнее, помня о зубах, двигается медленно, но языком успевает рисовать на горячей коже настоящие узоры, что вызывает одобрительные стоны сверху. Это приятно.        Когда становится тяжело держать голову в одном положении, то приходиться пустить в ход руки. Ги-хун облизывает головку раз за разом, пока ладонь сжимается у основания, лаская горячую и влажную от смазки и слюны кожу.       Хван Ин-хо выгибается навстречу, неосознанно снова сжимает волосы, с трудом держа себя ещё в трезвом уме.        Тяжело оставаться таким, пока твоё отсасывает тебе, даже не представляя, насколько в этот момент выглядит потрясающе и возбуждающе       Размашистое движение назад и такое же вперёд с ускорением — головка касается глотки, заставляя его на секунду зажмуриться и сжать горло в порыве закашляться, и, боже, если бы он только знал, что так для Ин-хо ещё лучше.        Стоны вырываются сами собой, и взгляд оторвать, судя по всему, невозможно — Ин-хо откровенно наслаждается данной картиной.       Он отстраняется и тут же проходит языком по всей длине, капая густой слюной на пол — она стекает по его подбородку, идет мелкими пузырьками от интенсивности движений, а он с закрытыми от удовольствия глазами целует, облизывает, причмокивает, тут же возвращаясь распухшими алыми губами к члену — такой он очаровательный, что сил сдерживаться нет, и Ин-хо слитным движением входит в горло, и снова, и снова, пока тот не закашливается окончательно и из его глаз не текут самые сладкие в мире слёзы. Кадык Ин-хо медленно поднялся. Он сглотнув, чуть приподнял подбородок, тяжело вдыхая. Выгнулся в спине. Член уперся в заднюю стенку горла.       Ги-хуну не хватало воздуха. Дыхание перехватывало от подступающего возбуждения. Положив обе ладони ему на бедра он надавил на них и повернул голову в сторону, освобождая себя. С краешка губ стекала слюна, а ото рта к головке тянулась паутинкой тонкая нить.       Он продолжил спустя короткий перерыв. Старательно ласкал языком. Тщательно сжимал орган губами, постепенно увеличивая темп, который был ранее. То выпускал, то заглатывал опять, чуть посасывая, создавая легкий вакуум.       Он обхватил двумя руками голову мужчины и толкнулся в последний раз, чуть резче обычного, упираясь в горло и замер, закатывая от удовольствия глаза и запрокинув назад голову.       Из его груди вырвался какой-то утробный глубокий стон прибывшей эйфории и облегчения. Теплая сперма заполнила рот мужчины. Он попытался сглотнуть. Еще раз, но она потекла вязкой полупрозрачной струйкой с краешка губ.       Пара секунд бесстыдного момента и он медленно отстранился. Последний раз проведя языком по тонкой горячей коже, мягко коснулся верхними зубами по уже не особо чувствительной головке, нежно собрав губами остатки спермы с нее. Облизав их языком, он проглотил.              — Сделай правильный выбор, Ги-хун.