Проще подавиться ириской

«Мою первую любовь звали ненависть, Она курила сигареты и всем нравилась, Она смеялась, пока за неё дрались, На выпускной ярче всех накрасилась…» Они познакомились во время работы. Мария, тогда ещё служившая следователем, вела дело об ограблении РосГарантБанка. Она приехала в главное отделение в надежде поговорить с Виктором Исаевым, но секретарша сообщила, что у него сегодня утром обострились проблемы с сердцем и его увезли в больницу. В ближайшее время говорить с ним смогут только врачи. Зато его дочь, Ольга Викторовна, готова ответить на все вопросы госпожи следовательницы. Мария, естественно, согласилась, и секретарша проводила её в конференц-зал. В огромном помещении женская фигура во главе длинного пустого стола выглядела особенно одинокой. Но стоило ей подняться и подать руку для рукопожатия, в глаза бросились её аристократическая стать, стальной взгляд и властность, скользившая в каждом движении. Во время обоюдокрепкого рукопожатия по губам женщин скользнула лёгкая полуулыбка — одна на двоих — и быстро исчезла, уступая деловой серьезности. — Ольга Викторовна. — Мария Андреевна Архипова, майор полиции. Я расследую дело об ограблении вашего банка. Ольга кивнула, жестом предложила присесть и сама опустилась на прежнее место. — Чай, кофе, что-нибудь покрепче? — Нет, спасибо. — Я бы хотела задать несколько вопросов. Ольга молча кивнула. — Одна из версий, что ограбление было совершено по наводке или при непосредственном участии сотрудников банка. Может быть, у вас есть конкретные подозреваемые? — Нет. В наших банках работают тысячи людей. Мария тяжело вздохнула. Придётся пойти по длинному пути. — Можете ли вы предоставить информацию по всем сотрудникам банка? В особенности по тем, кто работает в ограбленном отделении или имеет точные данные об его устройстве. — Будете уходить — подойдите к Кате, секретарше, возьмите у неё папки с досье. Я их подготовила ещё до вашего прихода. — А много ли у вас уволенных сотрудников, которые хотели отомстить банку? — Конечно, — Ольга раздражённо выдохнула и впервые за разговор стала похожа на живого человека. — Мы постоянно стремимся сделать работу наших банков эффективнее и часто увольняем сотрудников, которые не справляются со своими обязанностями. Но они почему-то расстраиваются… — Ольга закатила глаза, показывая, что на самом деле она думает о чувствах своих работников. Мария понимающе улыбнулась, но продолжила задавать вопросы. — Их данные тоже взять у секретарши? — Да. — Может ли ограбление быть связано с недовольными вкладчиками? — Мария чуть было не сказала «обманутыми», следуя распространённому клише, но вовремя удержалась. — Понятия не имею, — Ольга пожала плечами, но, заметив, что следовательница ждёт более развёрнутого ответа, добавила, — я скажу Кате, чтобы она связала вас с отделом, который отвечает за репутацию и связи с общественностью. На этом всё? Я спешу. — Не совсем, — Мария замялась, не желая доставлять затруднения лишними вопросами, но принципиальность победила. — Я хотела бы задать этот вопрос вашему отцу, но, может быть, вы тоже сможете на него ответить? Не могло ли ограбление быть устроено давним врагом, а также основным конкурентом вашего отца — Алексеем Коганом. При упоминании этого имени всё, вроде бы возникшее понимание между женщинами куда-то исчезло. Ольга нахмурилась и с неожиданной резкостью отрезала: — Нет. И не советую вам тратить время на эту версию — она не имеет никакого отношения к реальности. Вам пора. Помня о неприятном окончании диалога, Мария предпочла больше не связываться с Ольгой Исаевой, а работать с теми данными, которые она предоставила. Однако шли недели, а к разгадке преступления её отдел так и не приблизился. Версия про обманутых вкладчиков была отброшена, сотрудников банка действительно было очень много, и проверка затянулась. Мария то и дело в мыслях возвращалась к завершению их с Ольгой диалога: почему она так отреагировала на фамилию Когана? Может быть, несмотря на её заверения, стоит всё-таки копнуть поглубже? Впечатления о самой Ольге у Марии остались двоякие. Она ей понравилась, искренне, но она же заставила её держать ухо востро: Мария чувствовала, что Ольга ещё может преподнести много сюрпризов. Она её заинтересовала и с рабочей точки зрения: первый раз с новым следователем и никаких вопросов «кто виновен? когда его найдут?» Очевидно, Ольга была умной женщиной. Поэтому Мария решила попробовать переговорить с ней ещё раз. »…И сотрётся табуреточка, На которой трёхлетняя девочка Маме читает стих…» Мария позвонила ей утром, не слишком рано, чтобы не отвлечь от срочных дел, не слишком поздно, чтобы не перед обедом. Голос Ольги звучал на удивление дружелюбно. Она сама предложила встретиться, причём не в офисе, а у себя дома. Обычно Мария старалась отвергать такие предложения, но сегодня почему-то приняла. Квартира Ольги была необычной. Огромная, ей больше подходило слово «апартаменты». Однако обжитыми казались только отдельные места, было заметно, что Ольга живёт одна и для неё эта квартира явно великовата. — Здравствуйте. Проходите в гостиную, — кинула Ольга после приветственного рукопожатия. Мария никому бы в этом не призналась, но ей нравилось касаться тёплой и нежной кожи Ольгиной ладони и чувствовать, как крепко, но не по мужски, она сжимает её руку. Гостиная, против ожидания, оказалась вполне современно обустроенной. Мария села на диван и только тогда увидела, что на журнальном столике стоят два бокала, наполненные вином, и открытая бутылка. — Выпьете со мной? Ольга неожиданно не села рядом, а подошла сзади и наклонилась, положив руки на спинку дивана аккурат рядом с плечами гостьи. От неё явственно разило алкоголем, однако Мария не почувствовала желания отстраниться. Ей даже пришлось напомнить себе, что она пришла сюда по делу. — Я не пью на работе. — А после работы? — Ольга обдала дыханием её шею и захихикала. — У вас что-то случилось? — Мария решила, что это всё-таки нужно пресечь. Иначе, чёрт знает до чего можно дойти. — Сядьте, пожалуйста, рядом со мной, — мягко попросила она. — Да, случилось. — Ольга плюхнулась на диван, гораздо ближе, чем ожидала Мария, и взяла в руки бокал. Вино в нём опасно заколыхалось. — Папу выписали. Он принял у меня все дела, а меня отправил, — она сделала глоток и засмеялась, — отдыхать! Пока Мария искала, что ответить, Ольга всунула ей в руки второй бокал и, глядя в глаза, тихо и серьезно произнесла: — Я знаю, зачем вы приехали. Если вы выпьете со мной, я отвечу на любые ваши вопросы. Я расскажу про Алексея Когана. Мария на автомате кивнула: так сильно ей захотелось поддержать эту сильную, но показавшеюся ей сейчас такой уязвимой, женщину. Ольга сразу расслабилась и Мария решила разрядить обстановку. — Но тогда я не смогу вести протокол и использовать ваши слова в суде, — сказала она, улыбнувшись. — Поверьте, вам это и не понадобится, — вновь засмеялась Ольга, теперь намного более искренне и с меньшим надрывом. — В конце концов, сегодня пятница, у вас разве не должен быть короткий рабочий день? — в голосе Ольги вдруг, впервые с момента их знакомства, послышалась неуверенность, и она замолчала, широко распахнутыми глазами глядя на Марию и на нетронутый бокал в её руке. Мария поняла, чего от неё ждут. Она никогда раньше не совершала ничего подобного, и это было строжайшим нарушением дисциплины, но она оправдывала себя тем, что ей очень нужно было узнать про Когана. Пара глотков вина в приятной компании не могла быть слишком высокой ценой за информацию? Она обязательно отработает эту оплошность потом. А сейчас она поднесла бокал к губам, не отрывая взгляда от искрящихся карих глаз напротив, и пригубила вино. Ольга одобрительно улыбнулась. — Спрашивайте. — Ольга Викторовна… — Давайте просто Ольга. Мария? — Да. Вы правы, я приехала, чтобы спросить про Алексея Когана. Я знаю, что он враждовал с вашим отцом. И он практически единственный из врагов Виктора Исаева дожил до наших дней. И сейчас он возглавляет конкурирующий с вашим банк и даже успел уже воспользоваться падением репутации РГБ, чтобы начать переманивать клиентов. На мой взгляд, он мог организовать ограбление и из личных побуждений, и с точки зрения собственной выгоды. — Переманивать клиентов, — Ольга пьяно захихикала, — выкиньте это из головы. Выгоды там никакой, и на его месте так поступил бы каждый. А насчёт, как вы выразились, личных побуждений… Да, мой отец и Коган — они ненавидели друг друга тридцать лет назад. Если бы ограбление, да и что похуже, у одного из них произошло тогда, за этим точно стоял бы второй. Но потом мой папа женился, у него родилась дочь, — Ольга шутовски поклонилась, представляясь. Её волосы мазнули Марию по лицу, и она почувствовала исходящий от них утончённый цветочный аромат. И чтобы перебить его, сделала ещё один глоток вина. — А Коган… — Ольга помрачнела. — Неважно. В общем, с появлением семьи мой отец немного изменил своё поведение в бизнесе, и у него стало меньше неприятелей. Потом… — Ольга махнула рукой. От её игривости не осталось и следа. — Вы же наверняка знаете, мои родители развелись. Меня оставили с отцом по суду, а мать… Ольга замолчала. Мария хотела ей сказать, что об этом она может не рассказывать, особенно, если воспоминания всё ещё болезненные, но не нашла в себе сил прервать тишину. Только коснулась руки Ольги в утешающем жесте. Та взяла её руку в свою и начала нервно мять, а потом отвернулась и глухо продолжила: — Сначала я ненавидела отца за это. В 17 я жила только назло ему. Плохо училась, красила волосы, выпивала в разных компаниях. А он… Ему будто было всё равно. Ругался, конечно, иногда. Пытался контролировать. Ему не нравилось, как это выглядит со стороны. Но он никогда не спрашивал ничего обо мне. Говорил о книжках, только если они для учёбы, о друзьях, если они ему не нравились… Ольга вся как-то сжалась, а опустившиеся плечи нервно подрагивали. Лица её Мария по-прежнему не видела. — В общем, однажды я попала в действительно плохую компанию. Без подробностей, но я влетела на очень большие деньги. У отца они были, конечно, но я не хотела к нему обращаться, а когда он узнал, уже накапали проценты. Мне угрожали, — Ольга больно сжала запястье Марии ногтями, но та не обратила на это внимания. Она сделала большой глоток вина и, поставив бокал, свободной рукой притянула Ольгу к себе, успокаивая, напоминая, что теперь всё уже хорошо. — Мне было опасно находиться в городе. И тогда меня втайне увезли на дачу к Когану. Я сидела там с ним в доме, нашпигованном охранниками, и он рассказал, что узнал о моих долгах по своим каналам и сам предложил отцу помощь. Вряд ли меня стали бы искать на даче у заклятого врага моего отца. А ещё он рассказал мне про маму. Мария чувствовала неловкость от полуобъятий, в которые заключила Ольгу, к тому же без её разрешения, и ждала подходящий момент, чтобы отстраниться, но Ольга сама придвинулась к ней и прижалась лбом к её плечу. Мария, ощутив, что Ольга не против, начала гладить её по спине, иногда задевая волосы и шею. Вздрогнув в первый раз после прикосновения к голой коже, в следующие разы, она, возможно, делала это уже специально. Это было неправильное, украденное прикосновение, но такое приятное и необходимое, что она не могла удержаться. Ольга, тем временем, продолжала рассказывать, и в её словах ничего приятного не было. — Деньги должен был отвезти мой отец. Конечно, те люди рассчитывали иметь дело с ним, а я была только разменной монетой. И мы сидели с Коганом в подвале, чтобы не было снайперской угрозы из окон, было уже поздно, наверное, далеко за полночь, и он вдруг начал каяться передо мной. Он рассказал мне о матери. Сказал, что она никогда не любила меня. Что он нанял её, чтобы она отсудила у отца половину имущества при разводе. А потом родилась я, но они всё равно не могли жить вместе, — Ольга всхлипнула. — Коган помогал моей матери в суде, но он считал её ужасным человеком, которому нельзя отдавать ребёнка. У неё не было ни шанса. Мария почувствовала, что Ольгу затрясло, а рукав, в котором она спрятала лицо, начал намокать. Сквозь слезы, очень тихо, хриплым шепотом, она спросила: — Но если она… никогда не любила… меня, то почему… покончила с собой… когда нас разлучили?.. Это стало последней каплей, и Ольга зарыдала, уже не сдерживаясь. Мария крепко прижала её к себе. Она чувствовала себя очень неловко, хотелось помочь, утешить, сказать что-нибудь ободряющее, но она была для Ольги практически незнакомым человеком, а происходящее было слишком личным. Это смущало, и она не знала, что делать, только продолжала осторожно гладить Ольгу по спине, пока та не начала постепенно успокаиваться. — Может быть, воды? — участливо спросила Мария, когда Ольга совсем замолчала. Ольга помотала головой, не отрывая лица от чужого плеча, но кончики её ушей покраснели. Она некоторое время ещё посидела в объятьях Марии, но потом глубоко вздохнула и подняла заплаканное лицо. — Простите меня… за это. Я думала, я смогу всё рассказать, но… — Ольга виновато опустила голову. — Ольга, — негромко и мягко позвала Мария. — Посмотрите на меня. Всё хорошо. Я не злюсь, и вы ни в чём не виноваты. Ольга долго всматривалась в лицо Марии, ища призраки неискренности, и, не найдя, смущённо улыбнулась и неловко пошутила: — Не виновата? Но я же испортила ваш пиджак. Мария улыбнулась в ответ и заверила её, что это не страшно. После нескольких витков лёгкой беседы к Ольге начала возвращаться шаловливость. Она всем телом повернулась к Марии и торжественно предложила: — Раз мы уже на такой стадии отношений, — она коснулась пальцами своей заплаканной щеки, — давайте выпьем на брудершафт! Но увидев обеспокоенный взгляд Марии, метнувшийся к почти пустой бутылке из-под вина, Ольга вновь смутилась. — Если вы не хотите, я, конечно… — Хочу, — Мария ободряюще улыбнулась. — Просто я беспокоюсь о том, что мы, — Мария хотела сказать «вы», но вовремя сдержалась, — уже и так выпили слишком много. — Да, вы правы. Это будет последнее на сегодня, — хитро добавила Ольга. — Хорошо. Ольга вылила остатки вина в бокалы и подняла свой. Мария зеркально повторила её движение. Они переплели руки и, глядя друг другу в глаза, опустошили бокалы до дна. Мария, малосведущая в алкогольных ритуалах, подумала, что на этом всё, но Ольга вдруг подалась вперёд, застыла и робко спросила: — Можно? Мария, завороженная блеском её глаз, медленно кивнула. Тогда Ольга приблизилась к ней вплотную и аккуратно поцеловала её. Мария почувствовала мягкость бархатных Ольгиных губ, но это сладкое мгновение не продлилось долго: через секунду Ольга отстранилась. — Ну что, теперь на ты? Мария заторможенно кивнула, всё ещё взволнованная неожиданным, но головокружительно приятным поцелуем. — Оля. — Маша. Снова рукопожатие, разорвать которое на этот раз далось Марии с большим трудом. Вдруг у неё зазвенел телефон. Звонил один из сотрудников. Мария посмотрела на время, которого, с её отъезда из отдела прошло немало, на пустую бутылку из-под вина, на улыбающуюся Ольгу и отчётливый, ничем не разбавленный ужас начисто смыл все так не вовремя появившиеся романтические переживания. По спине устремились вверх ледяные мурашки, даже пальцы на ногах поджались от страха. В глазах Ольги отразился Машина паника. Но она не была бы Марией Архиповой, если бы не смогла загнать эмоции подальше и взять трубку. В спокойном голосе, которым она отвечала, не было слышно ни капли только что пережитого. Когда разговор закончился, настало время Оли спросить: — Что-то случилось? Но Мария, улыбаясь, покачала головой. — Наоборот. У меня для вас… для тебя хорошие новости. Пока мы с тобой тут… секретничали, — Ольга ухмыльнулась. Она ожидала, что Мария скажет, например, «пьянствовали», — мои сотрудники всё уже раскрыли. — Значит, ты хорошо подобрала сотрудников, — Оля безмятежно пожала плечами. — Ну и что там? — Одна из ваших работниц. Она собиралась увольняться, вот и решила прихватить увольнительные с собой. Ольга кивнула. — Я так и думала. Эти неблагодарные свиньи всегда выкидывают что-нибудь подобное. — Мне, наверное, пора, — Мария начала собираться. Она планировала ещё заехать в участок, но сомневалась. Вдруг кто-то поймёт, заметит, что рабочий день ещё не закончился, а в ней уже почти полбутылки вина? Она поёжилась. Оля вышла проводить её, а заодно, пока Маша обувалась, достала из сумки визитку и протянула ей. — Пригласите меня на суд. Или угостите кофе. Маша хотела напомнить, что у неё уже есть номер Ольги, но решила не портить момент, списав его глупость на опьянение. Она улыбнулась, взяла визитку и попрощалась. Дверь за ней захлопнулась. »…мальчик с букетом выполнил квесты, тычет в звонок дверной…» На работе всё прошло хорошо. Лёгкого флёра алкоголя, исходящего от Архиповой, никто не заметил или, может быть, тактично сделали вид. В конце концов, в пятницу вечером, после раскрытого дела было уже всё равно, куда пропала начальница на пару часов. Сама же Маша ещё долго не могла выкинуть из головы этот свой поступок. Сколько себя помнила, в выборе между человеком и работой, она никогда не выбирала человека. У неё просто не было такой функции. Даже ради близких. Её последние и единственные отношения закончились, так толком и не начавшись, когда молодому человеку надоело забирать её из ментовки в до безобразия позднее время. Он заявил, что три часа простоял под дождём (хотя Маша много раз говорила, что раньше восьми она всё равно не заканчивает), вломился в её кабинет (десять лет назад за безопасность в здании отвечал один немолодой охранник, который пропустил его, думая, что тот хочет обрадовать невесту) и всучил насквозь промокший букет, забрызгав и её китель, и важные бумаги на столе. Больше Маша его не видела. После этого она решила, что отношения не для неё. Вряд ли существует мужчина, который согласится терпеть жену, которая работает допоздна, не занимается домашним хозяйством и не планирует иметь детей. И на долгие годы, почти на десять лет, Маша выкинула из своей головы любые мысли об отношениях. Это не для неё. У неё есть дела поважнее. Иногда накатывала лёгкая грусть, когда попадались фотографии одноклассниц и однокурсниц в свадебных платьях, но потом они заводили детей, брали ипотеки, ловили мужей на изменах, подавали на развод или продолжали терпеть, и Маша понимала: если они не смогли построить счастливую ячейку общества, то и у неё и подавно бы не получилось. А значит, она была права с самого начала — не стоило и пытаться. На суд Ольга, конечно же, была приглашена. Сам процесс не представлял ничего интересного, но Маша ожидала увидеть, наконец, вживую, Виктора Исаева. Однако, он не пришёл. »…Мне с вами гулять под руку, вспоминать то, что было сказано. Мне нравится Ваша выправка, и я… Я несуразная…» Зато потом, после нескольких часов в душном здании и переглядок украдкой, Маша пригласила Ольгу пить кофе. А потом ещё раз. И ещё. И ещё. В конце концов, это стало приятным ритуалом, после длинного рабочего дня или в субботу встретиться, выпить по чашечке кофе или заказать авторский чай. Чуть позже они выяснили, что Маша обожает горячий шоколад, а Оля — приторные молочные коктейли. Но время шло, и в этих рамках им стало неуютно. И однажды, когда они сидели в очередной маленькой, но уютной кофейне, Оля, плутовато хихикая, предложила: — Давай переписываться? — Как в Онегине? — недоумённо переспросила Маша. Лицо Оли удивлённо вытянулось. — Ты имеешь в виду бумажные письма? Маша, уже поняв, что сболтнула что-то не то, покраснела, но кивнула. — Нуу, — протянула Оля, — это было бы интересно! Но у меня есть вариант получше. В последнее время все, кого не спрошу, начали регистрироваться в новой соцсети. Я вчера даже случайно увидела, как один из моих охранников пытался загрузить себе аватарку, — со смехом рассказала Оля и вопросительно коснулась пальцами лежащей на столе руки Маши. — Вот я и подумала, может, мы… Маша замерла. Её первым порывом было сразу же согласиться, но, к сожалению, это было невозможно. — Мне нельзя заводить соцсети, я же служу в органах внутренних дел… — Да, я знаю. Мы ведь из-за этого и познакомились, — Ольга мечтательно заулыбалась. — Тогда ты была майором, а теперь уже подполковница. А потом станешь полковницей… Но я не об этом. Я узнала, там не нужно вводить паспортные данные и можно зарегистрироваться не под реальным именем. Мне это тоже важно, я бы не хотела, чтобы отец или его шавки… — Я знаю. Давай попробуем. А как называется соцсеть? Оля нежно сжала Машины пальцы. — Вместе. На следующий день, благо, это был выходной, Оля прислала ссылку. Маша, ещё даже не приступавшая к созданию своего профиля, с любопытством по ней перешла. На экране перед ней красовался новый, только что созданный, но ещё полупустой аккаунт. Никаких данных, только имя — Оля, аватарка — нарисованная девушка, возможно даже из какого-то комикса, со светлым, почти белым каре (Мария кинула взгляд на своё отражение в зеркале и усмехнулась). И статус: «С чистого листа — в дикие места, Сосчитай до ста, доживи до ста!..» Это стало последней каплей. Маша кинулась создавать свой профиль, повторяя про себя злорадное «В эту игру могут играть двое». В своём профиле статус она поставила такой: «Ты — белая, светлая. Я — я тёмная тёплая…» Когда они, наконец, встретились, впервые за долгое время не в кофейне, а дома у Маши (её квартира, по сравнению с Олиной, была гораздо меньше и беднее, но им всё равно нравилось проводить там время), Оля долго и с удовольствием смеялась. — Хорошо я придумала? — радостно спросила она. — Так нас точно никто не рассекретит. — Да. Не думала, что в тридцать с лишним лет играть в шпионов может быть так увлекательно. — Шпионок, — поправила Оля. Ей нравилось говорить обо всём, связанном с ними, в женском роде. А Маша, замученная на работе казённым формулировками, никогда её не поправляла. Ей нравилось слушать, как в Олиной речи проявляется она сама. — А почему ты, изображая меня, выбрала эту причёску? Я никогда такой не делала. — Мне показалось, что тебе бы пошло. — Попробуем? — Ольга призывно улыбнулась и начала расплетать волосы. — Но я никогда никого не заплетала! Особенно так! — Мария попыталась её остановить, но безуспешно. — Пожалуйста, Маш! Учиться никогда не поздно! — Ну, хорошо. Но знай, у меня наверняка получится не очень. Ты вообще представляешь, что нужно сделать, чтобы коса шла там, где начинается чёлка? — Нет, — Ольга засмеялась и повернулась к Маше спиной, показывая, что она может начинать творить. Однако, сразу начать плести у них не получилось. Сначала они, путем нелепых запросов в поисковике, выяснили, что такая причёска называется коса-корзинка. Следующим шагом было найти туториал. Но против видео-инструкции начала возражать Оля, ей казалось, что говорящая голова испортит атмосферу и не даст им побыть наедине. Поэтому Маше пришлось плести вслепую, без примеров, ориентируясь только на зачитываемые Олей пункты инструкции, в процессе отвлекаясь на прекрасный цветочный запах, исходящий от светло-русых Олиных волос при каждом прикосновении к ним, на их нежную шелковистость и на её мягкий голос. Оля тоже моментами залипала на Машины ласковые касания её волос и кожи головы, поэтому инструкция читалась с большими паузами. Результат превзошёл все ожидания своей непохожестью на оригинал и растрёпанностью, но Оля напрочь отказалась делать нормальную прическу и заявила, что проходит с этой весь оставшийся день и даже поедет вечером к отцу. Вечером она действительно прислала селфи из квартиры, обстановка которой выглядела настолько пошло и дорого, что принадлежность её главе одного из основных банков страны была очевидна. Несмотря на кричащую безвкусицу фона, Маша поставила эту фотографию себе на заставку, так сильно ей хотелось любоваться Олей, глаза которой горели радостью и озорством. А корзиночка с тех пор стала одной из любимых Олиных причёсок, хотя, к её сожалению, профессиональные парикмахеры делали её Ольге гораздо чаще, чем Маша. »…Я никогда не вернусь домой. С тобой…» Оля была права. Однажды Маша получила полковника. И Оля не смогла удержаться от поздравлений и организовала праздничный вечер в ресторане только для них двоих. Она хотела снять целый зал, но Маша воспротивилась. Тогда они сошлись на приватной кабинке. Оля настояла на том, что за всё это платит она, хотя Маша и отнекивалась, ссылаясь на 290 статью уголовного кодекса. — Понимаешь, — краснея, объясняла она, — если кто-нибудь узнает… Будь это хотя бы знаки внимания от мужчины, были бы варианты, ну а тут они точно решат, что взятка… — А ты бы хотела, чтобы здесь был мужчина? — Нет. Оля торжественно чокнулась своим бокалом о Машин, закрепляя этот момент. Она пила алкоголь впервые с их второй встречи. После неё она извинялась ещё бесчисленное количество раз: за то, что напилась, за то, что вывалила личное на почти незнакомого человека. Маша каждый раз отвечала, что Оле нечего стыдиться, а однажды даже заметила, что не будь того случая, вряд ли бы они сблизились так быстро, а может быть, этого бы не случилось никогда. Оля услышала её и извиняться перестала. Но ни капли в рот она больше не взяла. Потом объясняла: проблемы с алкоголем, ещё с юности. С возрастом стало легче, да и она начала лучше себя контролировать, но предпочитала лишний раз не искушать судьбу. К тому же, общение с Машей гораздо лучше снимало стресс, чем цикл опьянение-похмелье-самобичевание. Но сегодня у них праздник. Сегодня немного можно. — Ты рада? Ты так долго к этому шла! — Конечно, — Маша благодарно улыбнулась, но было видно, что её мысли терзает что-то ещё. — Кто там дальше? Генерал-лейтенант? Отпразднуем вместе, когда ты им станешь? — Вообще-то, генерал-майор. Отпразднуем, если я им стану. — Уверена, тебе светит и то, и другое, — Ольга ослепительно улыбнулась, ни капли не сомневаясь в своих словах. — Спасибо. Но я хотела спросить, — Маша замялась, подбирая, слова. — Спрашивай. — По поводу наших отношений. Мы… Я бы хотела… Но не знаю, вдруг ты не… Маша тяжело вздохнула, встала из-за стола, пересела на диванчик рядом с Олей и, глядя в её золотисто-карие глаза, спросила: — Можно? Оля быстро кивнула и задержала дыхание в ожидании. Между рёбер у неё как будто расцвёл цветок, полностью состоящий из тепла. Но Маша всего этого не заметила. Она до последнего сомневалась, правильно ли поступает, но, наконец, собрала волю в кулак и подалась вперёд. Её губы невесомо коснулись губ Оли. Секунда, вторая… Маша ожидала, что вот сейчас Ольга её оттолкнет, скажет, что это неправильно, что она всё не так поняла… Но этого не происходило. Только Маша почувствовала, как Ольга улыбается в поцелуй. Они оторвались друг от друга совсем чуть-чуть. Максимум, между их лицами можно было вставить руку, сжатую в кулак. — Почему у тебя такие испуганные глаза? — прошептала Ольга, продолжая ласково улыбаться. — Ты боишься, что я сбегу? Или что нас кто-нибудь увидит? Насчёт второго — только если официантка войдёт не вовремя, но разбирательства с ней я беру на себя. — Оля коснулась пальцами белых волос Марии. — А я от тебя никогда не сбегу. Увидев, что Маша перестала дрожать от страха, сомнений и собственной смелости, Оля провела рукой от кончиков волос до корней, оставила руку на затылке, чтобы удобнее было зафиксировать чужую голову, и поцеловала сама, уже по-настоящему. До этого Машу так не целовал никто. Полузабытые поцелуи в двадцать лет, окончившиеся вместе с мокрым букетом, не шли ни в какое сравнение. Впервые Маша поняла, зачем люди занимаются этим так часто и долго, до сбитого дыхания и ноющих губ. Но самым сладким было осознание — её не отвергли. И теперь у них всё будет хорошо. Вместе. Прошло время и первые волнительные прикосновения стали бытом, без которого невозможно прожить. Встречи из редких дружеских посиделок по пятницам превратились в никогда не прекращающийся диалог — то, что не успевали проговорить по телефону — обсуждали лично, тем, для чего не хватало времени при встрече — делились во Вместе. Да и сами встречи из кофеен и ресторанов переместились в квартиры: не все аспекты своих отношений женщины могли и хотели демонстрировать на публике. Про их «дружбу» и так уже начинали появляться фривольные сплетни в узких кругах, которые пока у Ольги выходило пресекать. Вот и в этот раз они сидели в Олиной гостиной, растрёпанные, как искупавшиеся в пыли воробушки, в одинаковых, небрежно запахнутых шёлковых халатах. После секса говорить особо не хотелось, но Маше скоро нужно было уходить: завтра на работу, а оставленные дома рабочие бумаги, к сожалению, требовали её внимания. Но Оле не хотелось её отпускать одну, в ночь, копаться в бумажках. — Может быть, всё-таки останешься? А я завтра утром тебя отвезу. — Я бы хотела, но… Мне, правда, нужно ещё поработать сегодня. У нас завершение квартала, и мы, правда, ничего не успеваем в рабочее время. — Тогда в следующий раз бери эти бумажки с собой, — Оля коварно ухмыльнулась и, задирая полу халата, провела рукой по Машиному бедру. — Обещаю, я буду подглядывать не в них. Маша ахнула, ожидая продолжения, но Оля неожиданно сделалась серьёзной. — И вообще я подумала… Может, съедемся? Ты могла бы переехать ко мне. Или, если хочешь, я к тебе. Или мы могли бы купить свою квартиру. Что скажешь? У Маши сделался такой извиняющийся взгляд, что Оля почти пожалела, что спросила. — Я не знаю. Не уверена, что мы могли бы… Ты же знаешь, у нас проверяется всё приобретаемое имущество и доходы, и всё должно быть кристально чистым. А у тебя охранники и квартира отцовская, он наверняка станет задавать вопросы, если ты поселишь здесь ещё кого-то или съедешь. — Это да, — Оля тяжело вздохнула. — Но давай всё равно об этом подумаем, вдруг, что-нибудь получится… »…Нитью незримой нас намертво сшила игла, Так больно, когда города нас хотят разорвать…» Это случилось накануне очередной их годовщины. Оля позвонила Маше в слезах, сказала, что скоро будет рядом с её квартирой, и Маша сорвалась с работы, благо, ехать ей было недалеко. Когда они встретились, Оля уже не плакала, только шмыгала опухшим носом и не поднимала на Машу глаза, боясь пересечься с ней взглядом. Маша усадила её на кровать, дала стакан воды и салфетки, но Оля продолжала молчать, а Маша всё больше напрягалась. Наконец, она не выдержала, осторожно взяла Олины руки в свои и спросила, пытаясь заглянуть ей в глаза: — Что случилось? Оля протяжно выдохнула и попыталась улыбнуться. — Отец. Решил помочь нам исполнить нашу мечту. Маша не поняла, о чем говорила Ольга, но выбрала не давить на неё. Нежно погладила по руке, легко улыбнулась сама, хоть это и далось ей с трудом. — Почему ты тогда плачешь? Оля бросилась Маше в объятья, спрятала несчастное лицо у неё на плече и прошептала: — Отец приказал мне возглавить северное отделение банка. Я буду жить в Питере. Маша ласково провела рукой по Олиной спине, утешая, и вспомнила. Однажды летом, когда и мозги, и тела плавились от московской жары, а они лежали поперёк Машиной узкой кровати (у Ольги дома был кондиционер, но в тот день они почему-то были у Маши) и лениво разговаривали, Оля предложила: — Может быть, уедем? Маша, не поднимая голову, ответила: — Куда? — Заграницу. Деньги есть. Можно будет получить ВНЖ или гражданство, купить домик где-нибудь в Италии. Или в Греции. Или в любой другой стране. Мы бы смогли пожениться. Оля схватила её за руку и Маша мечтательно улыбнулась. — А отец тебя отпустит? — А мы его не спросим. — Тогда денег не будет. Оля вздохнула. — Ну да, он хотел вырастить наследницу, на которую можно оставить дела в России, а не замужнюю лесбиянку, круглый год пьющую мохито на пляжах Средиземного моря. Внезапно, Ольга хихикнула. — Мне кажется, раньше он хотел выдать меня замуж за сына Когана. Чтобы и с глаз долой, и слияние двух огромных состояний, и чтобы можно было называть его сыном. — А сейчас — уже нет? — с беспокойством спросила Маша. — Тогда он боялся, что я не смогу возглавить банк, промотаю всё состояние на тусовках и выйду замуж за рэпера. Какого-нибудь. Обязательно в татуировках и наркомана, назло ему. А сейчас он думает, что я остепенилась и мне можно доверить дела. Не хочу его разубеждать, но если нужно… — Оля переплела их пальцы, поднесла получившийся замок к губам и поцеловала Машину руку. — Не разубеждай. — Но я больше так не могу. Я хочу жить с тобой. Вместе засыпать каждую ночь, вместе готовить завтраки, отвлекать тебя от взятой домой работы и играть при свечах в карты на поцелуи, когда отключают свет. — Можно и без карт. Маша перекатилась набок и чмокнула Олю в плечо. Та засмеялась. — Щекотно! Но я серьезно. Мы не сможем так жить в Москве. Надо уехать. Пусть не заграницу, но куда-нибудь… — Может быть, в Питер? — Маша предложила наобум, не особо задумываясь над своими словами. Реальные планы они будут обсуждать потом, а сейчас можно пофантазировать. Почему бы и не в Питер? — Петербург… — протянула Оля и тут же оживилась. — А я тебе не рассказывала? В моей бунташной юности папа, благодаря своим связям, запихнул меня после школы в экономический. Я пыталась там учиться, но это было невыносимо: однокурсники косились на меня и перешептывались, а преподы делали поблажки и прощали вообще всё — прогулы, срывы дедлайнов, даже хамство. А некоторые оставляли после пар и в открытую предлагали докупить все работы и экзамены. Когда одна из них сказала, что если оплатить на четыре года вперёд, выйдет дешевле, я не выдержала. Я понимала, что просто так мне документы не отдадут — отец постарался. И тогда я позвонила знакомому, выпросила у него травмат и пошла в деканат. Сначала просила меня отчислить по-хорошему. Обещала дать ещё денег, плакала, пыталась умолять. Ответ был один — как скажет ваш отец. Но тогда для меня было хуже смерти звонить ему и что-то просить, к тому же, он бы не согласился. Он же всегда хотел как лучше… Иии… — Оля смущённо замялась, но продолжила. — Я вытащила пистолет. Я тогда уже не притворялась, правда была на грани истерики. Сотрудницы начали орать, в адеквате остались только аспирантка-секретарь, она, наверное, не поверила, что я что-то сделаю, и деканша. Я на самом деле не хотела никого калечить, только напугать или максимум выстрелить куда-то в пол, — виновато оправдывалась Оля. Её пальцы крепко сжали Машину руку, будто она снова переживала события юности. — Я навсегда запомнила взгляд деканши, спокойный, я бы сказала — стальной, когда она отдавала мне документы. Она ещё так усмехнулась краем рта в конце и объявила, что я отчислена. Так вот, к чему это я? Вопрос был риторический, да и ответить сейчас Маша бы не смогла. Она пребывала в глубоком шоке. — Так вот, после отчисления я собрала вещи, сбежала от охранников и уехала в Питер. Жила у друзей, пыталась работать сама. Это было самое лучшее лето в моей жизни. Но ты не думай, что я… Я потом, когда взялась за ум, сама сдала экзамены в нормальный вуз и сама отучилась. Без папиных подачек. Но жить в Питере, с тобой — я бы хотела. После этого они ни планы, ни Питер больше не обсуждали, было не до этого. И вот теперь… — Не плачь, пожалуйста. Всё хорошо. Ты же говорила, что тебе нравится Питер. — Нравился. Но я хотела с тобой и сама, а не так. — Ничего страшного. Поедешь, обживёшься там, а потом я выпрошу на службе перевод. В Питере же тоже есть полиция. Наверное. Купим там квартиру, обустроим и будем жить как в сказке. — Правда? Ты приедешь? — Обещаю. Но получилось не совсем сказочно. Квартиру в Питере Оле обеспечил отец, рядом с главным отделением банка, чтобы недолго добираться до работы. Причём не только купил, но и обустроил. На свой вкус. Оля еле упросила его убрать из квартиры свой огромный портрет, стилизованный под классицизм. И тяжело вздохнула, когда обнаружила этот портрет в хранилище. Ну, хотя бы не в главном зале. Решила, что отправит его в печь, как только отец о нём забудет. Маша приезжала на выходные. Сначала останавливалась у Ольги. Потом, через некоторое время, купила квартиру в Питере. Не самую большую и не в самом лучшем районе, только на свои сбережения: статьи 290 она всё ещё опасалась. Но им она казалась самой лучшей, Оля помогала её обустраивать, у неё были свои ключи, а когда Маша приезжала в город, ночевали они только там. Оля ждала, когда Маша останется в Петербурге насовсем, чтобы объясниться с отцом и съехать с купленной им квартиры. Но перевод затягивался. Маша подняла все свои связи, согласна была даже на понижение должности. Но недавно ей дали генерал-майора и у начальства были на неё свои планы. Отпускать её из Москвы никто не собирался. Но она не привыкла отказываться от своих целей, и они не переставали надеяться на скорое счастливое воссоединение, теперь уже навсегда. Всё было хорошо. »…Я думаю, что тот из нас, кто не умрёт, Подышит за двоих, А первой быть мне, знаешь ли, не важно…» Когда Чумной доктор только появился, в Москве особого внимания на него не обратили. Показания свидетеля, некоего майора Грома, выглядели просто смешно. Маска, костюм… Ну подумаешь, сумасшедший. Да, как-то попал на охраняемую территорию. Огнемёты? Это уже вообще ни в какие ворота. Выбрали наблюдать и, естественно, стали снаряжать человека в Петербург. Маша просилась и на это задание: вдруг это был их шанс? Но генерал ей быстро объяснил, что для неё это не солидно, да и на это дело уже претендует ФСБ. Но если вы хотите курировать… Маша сказала, что подумает до завтра, всё-таки, у неё и своих дел было достаточно. Вечером она списалась с Олей: на выходных та собиралась приехать в Москву по делам и остановиться планировала у Маши. Пожелала ей доброй ночи и легла спать пораньше. Когда среди ночи телефон пиликнул уведомлением от начавшейся во Вместе трансляции, она не проснулась. Утром всё вокруг кричало о новом нападении Чумного Доктора. Ольга Исаева была мертва. »…Мне кажется, потухло Солнце, Прости меня моя любовь…» Маша не могла в это поверить. Так не бывает, что ты вечером желаешь человеку спокойной ночи, а утром узнаёшь, что его убили. Сожгли. Из огнемётов. Не заходя больше в интернет, она вертела эту мысль в голове, на автомате собираясь на работу. Это было легко, это она делала каждое утро последние двадцать лет. Надела выглаженную форму, заплела волосы, проверила пропуск и банковские карты в сумке. Вызвала такси, не думая, не подозревая, что поступила очень правильно. В автобусах сегодня было хуже, чем в комментариях. Попросила таксиста выключить новости. Не было сил это слушать. На работе царило какое-то нездоровое оживление. Она, не отвлекаясь на коллег, сразу прошла к начальнику. Ей необходимо было узнать, что происходит на самом деле. Пустили дезинформацию? Ошиблись? Но пока шла, почувствовала, что с ней самой что-то не так. Вдруг стало трудно дышать, она не могла сделать нормальный вдох, только судорожно заливалась грудная клетка в тщетных попытках. Стало страшно, но где-то на периферии сознания. Сейчас важнее всего было узнать правду. Уже войдя в кабинет генерала, Маша подумала, что могла бы просто позвонить. Оля взяла бы трубку и сама бы всё объяснила. Может, ей опять угрожали, и она всё подстроила, чтобы скрыться на время? Она бы сказала. Маша могла бы разобраться с её обидчиками сама. Начальник перебил её мысли: говорил про какого-то фсбшника, обещал связать её с ним, если она возьмёт это дело. Маша подумала, что ФСБ наверняка разбирается в подставных смертях. Но генерал говорил всего лишь о расследовании. Возглавлять его Маша отказалась. И, кажется, работать сегодня тоже. Попросила отгул. Когда она вышла из офиса, шума вокруг стало только больше. Галдели птицы, сигналили машины, возможно даже ей, Маше, потому что она вздумала переходить дорогу не там, где надо. Какие-то люди прошли мимо, обсуждая Вместе. Маша села на лавку, чувствуя, что идти дальше она не может. По привычке достала телефон, разблокировала. Долго смотрела на экран. И названия приложений, и их смысл расплывались перед глазами. Взгляд наткнулся на значок с двумя вытянутыми пальцами. Вместе. Почему бы не открыть его? Во Вместе творился ад. Первым порывом Маши было отбросить телефон, сразу взорвавшийся сотней гневных и радостных комментариев. А она даже не помнила, чтобы открывала какой-то конкретный пост. Писали про справедливость и новое правосудие, писали: «по-другому с этими тварями нельзя», «так ей и надо», «она это заслужила», «это только начало», «собаке собачья смерть», «никто не будет горевать об этой курице», «сдохла мразь», «туда ей и дорога», «одной гнидой меньше», «земля стекловатой». Реальность будто навалилась на Машу сразу, всей своей массой. В голове осталась только одна единственная мысль. Оли больше нет. Она умерла. А они — ликуют. Они — злорадствуют. Они — живы. Это нечестно. И Маша наконец-то заплакала. Следующие минуты, часы и дни слились в какое-то невозможное безумие. Маша больше не ходила на работу, но не могла сказать почему. Отпросилась? Взяла отпуск? Прогуливает? Без разницы. В какие-то моменты ей начало казаться, что она сходит с ума. Она вздрагивала от каждого шороха за дверью, ей казалось, что сейчас войдёт Оля. Подскакивала от уведомлений на телефоне — вдруг это сообщение от неё? Ей везде мерещились Олины светло-русые волосы: у прохожих в окне, у кассирш и просто незнакомых женщин в тех редких случаях, когда она выходила из дома. Однажды спросонья Маша отправила Оле сообщение. Пожелала доброго утра. Осознание было подобно потоку ледяной воды, вымывшему её из тёплой кровати. Потом зашла в диалог ещё раз и не нашла сил удалить сообщение. Долго плакала. Иногда она понимала, что ей нужна помощь. Репетировала, как будет говорить «я так больше не могу», «я не справляюсь». Но каждый раз спотыкалась на моменте объяснения что случилось. Никто не смог бы понять, кем была для неё Ольга. »…В вечно тревожном запахе смерти чувствовать кислород. Не представлять, что такое возможно — выстрелить себе в рот…» Игорь не гнался за ней. Он точно знал, где она находится, и не торопился, как бы она не старалась убежать. А она уже и не старалась. Она медленно брела в полутьме. Под ноги попадались какие-то сломанные доски, кирпичи, торчащая арматура. На неё Маша чуть не напоролась, но остановилась в последний момент и засмеялась. Чуть сама не облегчила Грому задачу. Она знала, что впереди — бетонный забор, который она, в форме, пилотке и на каблуках, не перелезет. А Игорь, в своей коричневой кожаной куртке и кепке, уже дышал ей в спину. Они были одни, но она не хотела бы потерять лицо даже перед ним — своим убийцей. Она обернулась, и за её спиной никого не оказалось. Секунда осознания — боль между рёбер, и синяя форменная ткань окрашивается в кроваво-красный. Она падает назад — он ласково ловит её и прижимает к себе, и она успевает увидеть его голубые холодные глаза, прежде чем погрузиться в вечную темноту. Маша проснулась в состоянии абсолютной ясности. Она мгновенно вспомнила, где лежит её табельное оружие. Близко. Несколько движений, в ночи прозвучит хлопок, а ей будет уже всё равно на заляпанные кровью обои. Ей и сейчас всё равно. Зато она наконец-то разгадала эту загадку. Всё это было неизбежным, объективно обусловленным завершением её жизни. Другого варианта просто не было. Она виновата в том, что случилось с Олей, и должна себя наказать. Она лишила её жизни, но почему-то продолжает цепляться за свою. Зачем? И какое она имеет на это право? Мысль на секунду застопорилась, и Маша решила перебрать свои аргументы с самого начала. Она не сомневалась в трезвости и верности своих суждений, но, принимая такое серьёзное решение, нужно было всё проверить. Ольга захотела уехать в Петербург из-за их с Машей отношений. Не будь её в городе в тот день, она бы выжила. Если бы не Маша, Ольга была бы сейчас жива. Но, может быть, она хотя бы была с Машей счастлива? — шептало великодушное подсознание. Возможно. Но жизнь важнее. К тому же, это работой Маши было её защищать. А она не справилась. Стоило завоёвывать столько званий, галопом скакать по карьерной лестнице, веря, что чем выше должность, тем больше пользы она сможет на ней принести, чтобы вся полиция в итоге не смогла спасти единственного важного для неё человека? Лучше бы убили Олиного отца. Это он послал её в Питер. Это он убивал и подставлял конкурентов, выгрызая место для своего банка, он обманывал вкладчиков и не жалел сотрудников, он научил этому Олю и из-за него она управляла банком, а не занималась чем-нибудь другим. Но он любил её? Маша тоже любила. А теперь она планирует разнести себе мозги, как только закончит мысль. Подсознание напомнило, что в насилии всегда виноват насильник, а в убийстве — убийца. Их так учили. А теперь по второй столице ходит маньяк, который убивает людей, с которыми не смогла справиться их система. Кто же на самом деле виноват? Вдруг подумалось — было бы смешно, если бы им действительно оказался Гром. Одни дети Сатурна пожирают других, более удачливых и беспринципных. Она уже знала, что Чумным Доктором является не Гром. Но его образ не желал покидать её головы. Теперь, после победы, он был везде, и ей всё время казалось, что он следит за ней своими синими холодными глазами. Стыдит за ненависть к нему, которая захватила Машу, когда она только узнала, что его арестовали с поличным. За слабость, за женственность, за глупость. За то, что поверила, что имеет право быть счастливой. За любовь к Оле, которую она не смогла спасти. Какая из неё защитница? А какой защитник из него? — ядовито парировало подсознание. Он тоже был слаб. Будь он таким, каким его все считают, Чумной Доктор был бы обезврежен ещё после убийства Гречкина. Гром. Теперь на него молилась вся полиция, даже генералы. Поднял престиж и уважение людей к ментам, бла-бла-бла. Но какой ценой? Его это не волновало, а платить он заставил других. Может, он и сам считал, что без парочки богачей его городу будет лучше? Маша усмехнулась. Видимо, Гром укорял её за дело. Даже теперь, когда она вроде бы решилась на поступок, она снова медлит, переливает из пустого в порожнее, мямлит. Такими темпами скоро наступит рассвет. А она обещала шефу выйти сегодня на работу. При этой мысли передёрнуло. Правильно, Машенька, на работе тебе делать нечего, — гадливо шепнуло подсознание. Ты и так в последнее время не стремилась выполнять её качественно. Отвлекалась на Олю, развлекалась с ней вместо того, чтобы дорабатывать по ночам. Из-за таких, как ты, всё и происходит. Теперь она должна была встать с кровати, найти кобуру и… Но мысль зацепилась за неожиданную, непонятно откуда взявшуюся эмоцию. Она была рада, что всё это закончится? Непорядок. Смысл наказания в том, чтобы человек, понёсший его, страдал. А избавление от боли не может быть наказанием. Загвоздка. Если она хочет уйти из жизни, этого нельзя допустить. Смерть — это милосердно. Смерть — это свобода. А Маша ни того, ни другого не заслужила. Она уже никогда не сможет ничего исправить. Но вдруг у неё получится хотя бы встать на путь искупления? Вдруг Ольга когда-нибудь сможет её простить? Для этого она должна сделать даже невозможное. На следующий день она сидела в кабинете начальника и делала вид, что у неё всё нормально. На хорошо она бы не потянула. — Архипова, можешь мне объяснить, что это было? Врываешься, потом убегаешь, отпрашиваешься на день — пропадаешь на неделю, а теперь приходишь с заявлением, что я должен оформить тебе отпуск задним числом?! Ты в своём уме вообще? Маша сдержала кривую ухмылку и ровным голосом сообщила: — Я знаю, что вы делали так для других. Назвать фамилии? — Это что ещё такое! — шеф всплеснул руками. Его пшеничные усы на красном от возмущения лице смотрелись забавно. — Угрожать мне вздумала? — Просто хочу добиться справедливости. Шеф шумно выдохнул. — Вообще больше не произноси при мне это слово. Был уже один такой, мне теперь начальство мозги полощет, что люди, видите ли, хотят реформу полиции. А хрен без соли они не хотят?! — Может быть, я… — начала Маша, но шеф за потоком замысловатых ругательств её не услышал. — Чего ты там вякаешь? — закончив и надувшись, как перезрелый помидор, который стоит коснуться — и шкурка лопнет, разбрызгав красную мякоть, переспросил он. — Может быть, я проведу реформу? — Ты расскажи сначала, где была. А то может, я тебя уволю сейчас и будет тебе реформа, — пробурчал он, но видно было, что предложение его заинтересовало. — Я… потеряла любимого человека. Большего из себя Маша выдавить не смогла. — В Питере что ль? Маша кивнула. — Мои соболезнования. Шеф помолчал, что-то обдумывая, а потом как бы нехотя протянул: — Ладно, оформлю я тебе отпуск. А насчёт реформы… Мала ты ещё, такими вещами заниматься. Да и не знает тебя никто. А тут без авторитета ты даже пикнуть не успеешь — сожрут. — Так вы за мной. — Нетушки. Я на такое не подписывался. Коли что не так пойдёт, так сразу и сверху на тебя бросятся, и снизу. А может и сбоку кто подтолкнёт. Надо тебе это? Мария кивнула. Она не могла сказать, зачем вызвалась, но чувствовала правильность этого решения. — А сдюжишь? Мария снова кивнула. — Ну тогда придумаю что-нибудь. Хочешь, генерал-лейтенантом станешь? Молчишь. Правильно. Бабы у нас там ещё не было. Первой будешь. На том пока и порешим. Я наверху поколдую, а ты марш работать, пока не передумал. Последние слова шефа Мария уже не слышала. Оля говорила, что она станет генерал-лейтенантом. Смешно путалась в должностях, но радовалась за каждое её повышение. Обещала отпраздновать. Мария же никакого повода для праздника в будущем назначении не увидела. Шеф был прав — её сожрут, но не договаривал: её, наивную дурочку, и поставят, чтобы изобразить бурную деятельность, а потом сместить с позором и повесить на неё всех собак за то, что полиция так и не начала нормально работать. Но предвидеть — значит управлять. И пусть все эти самодовольные скоты, называемые генералами, подавятся костью, которой в их горле станет Мария Архипова. »…Строчки летели вниз, Матом ругались дворники, Я выбирала жизнь, Стоя на подоконнике…» Впервые видео, на котором была запечатлена смерть Ольги, Маша посмотрела через несколько дней после повышения. Она корила себя за то, что пропустила — проспала трансляцию. Её преследовало ощущение, что она могла что-то изменить. Или хотя бы умереть вместе с Олей, потому что её убийство, транслируемое онлайн, она бы просто не пережила. Сейчас тоже не было легко, но Маша почувствовала, что она больше не может его откладывать. Лучше узнать, чем прокручивать в голове сотни ужасных вариантов, каждый день придумывая новые, всё более душераздирающие. Пафосное вступление она пропустила мимо ушей. В прорезях маски Чумного Доктора Маше чудились синие Громовы глаза, хотя она знала, что он не виноват. По крайней мере, Чумным Доктором был не он. Маша предпочитала думать о чём угодно кроме Ольги. Ей было невыносимо больно смотреть на неё — связанную, с кляпом во рту и широко раскрытыми глазами. Почему она была в хранилище в окружении этих уродских портретов? Мария криво усмехнулась, вспоминая, что Ольга и сама хотела от них избавиться самым жестоким образом. Осталась ли она на ночь в банке, чтобы ещё поработать? Или он ворвался в её квартиру и приволок в хранилище? Почему она ещё не спала? Была ли она в отцовской квартире или он откуда-то узнал о Машиной, и в ней до сих пор всё разгромлено? Наверное, хорошо, что Ольга ещё не легла спать, когда он пришёл к ней. Маша не смогла бы смотреть на Олю в пижаме, которую они выбирали вместе, ещё в Москве. Маша и так давилась слезами, сквозь которые она пока могла видеть экран. Но стоило ей услышать Олин голос, изображение расплылось перед ней цветными пятнами. Это было невыносимо больно. А ещё она почувствовала, что скучает. Однако сквозь слезы Маша улыбалась. Она выключила видео, решив, что на сегодня хватит, вскочила и лихорадочно принялась ходить по комнате туда-сюда, натыкаясь на углы мебели из-за заполняющих глаза слёз, будто репетируя речь. — Если бы я произносила эпитафию, — она не проговаривала это вслух, просто не смогла бы, слова лились только в её голове, — я бы сказала, что Оля вся состояла из чистой ненависти. К людям, которые сделали ей больно, к тяжёлым обстоятельствам, к людям, которые ей мешали, и к людям, на которых ей было насрать. Её стержнем был гнев. Только она перед смертью могла обматерить Чумного Доктора. А теперь её ненависть как будто передалась мне, — Мария поднесла пальцы к району сердца. — Она поселилась у меня внутри. И я буду нести её с гордостью. Когда она закончила этот маленький монолог, из её глаз потоком хлынули слёзы, и она рухнула на кровать, пряча лицо в подушку, чтобы не потревожить соседей воем. Как она могла дурачиться, зная, что Оли больше нет? Внезапно у неё в груди похолодело. Она судорожно принялась считать, сколько дней прошло с Олиной смерти, а потом зарыдала ещё горче. Наверное, она пропустила её похороны. Это было ужасно. Она не знала, хотела бы и смогла ли бы она провожать Олю в последний путь, но то, что она забыла об этом и сама лишила себя выбора… Чудовищно. Однако немного успокоившись, она выяснила, что похороны были задержаны из-за расследования. И состоятся они совсем скоро. Завтра утром. Чисто технически, уже сегодня. Всего через несколько часов она увидит Олю в последний раз. Маша решила не ложиться. В последнее время она перестала себе доверять и сомневалась, что сможет проснуться вовремя даже по будильнику. Отец Ольги решил похоронить её в Москве, а не в Питере. Маша не знала, где находится могила её матери, но думала, что Виктор Исаев может похоронить жену и дочь рядом, несмотря на семейные дрязги. Собираясь, она с трудом нашла в разных комплектах формы гражданскую одежду. Чёрный верх — чёрный низ. За пару часов до выхода Маше захотелось причесаться. Она аккуратно расчесала свои тонкие белые волосы, разделила их на несколько частей и, не обращая внимания на то, что ей явно не хватает длины, принялась плести. Зеркала не было, руки дрожали, непослушные волосы так и норовили вылезти из причёски, а в горле снова накатывали судорожные рыдания. Их удавалось сдерживать, пока Мария не увидела в зеркале в прихожей свою причёску. Пальцы сами заплели косу-корзинку. Такую, которую для Оли выбрала Маша. Такую, какая была у неё в день смерти. На церковную службу Мария не пошла. Она не верила в бога, терпеть не могла все эти ритуалы, а хоронили Ольгу в любом случае в закрытом гробу, и посмотреть на неё в последний раз всё равно бы не удалось. Да её бы и не пустили. Виктор Исаев распорядился, чтобы на похоронах были только самые близкие. Но Ольга никогда не говорила, что она хорошо общалась хоть с кем-то ещё. Подозрения Марии оправдались. На кладбище она увидела отца Ольги, Алексея Когана и мужчину лет сорока, стоявшего рядом с ним, очевидно, его сына, ещё нескольких мужчин в дорогих костюмах, вероятно знакомых или приятелей Виктора Исаева. И ни одной женщины. Когда Мария подошла ближе, дорогу ей преградили двое охранников. — Вам сюда нельзя. — Я на похороны Ольги. — Это закрытое мероприятие. Ольга не нашлась, что на это ответить. Умолять? Рассказывать об их личной жизни? Нет. Но, заинтересовавшись происходящим, (или может, получив незаметный сигнал от охраны) к ним подошёл сам Виктор Исаев. — Вы кто? Мария вздохнула. — Я была близкой подругой Ольги. Исаев молчал, как будто ожидал чего-то ещё. Подтверждения? — Можете спросить вон у того молодого человека, — сдалась Мария и указала на одного из стоящих вдали охранников, лицо которого было ей знакомо. — Он часто видел нас вместе. Исаев обернулся, посмотрел на человека, на которого она показывала, но ничего спрашивать не стал, а смерил взглядом саму Марию: её одежду, растрёпанные, незаплетённые волосы, опухшее заплаканное лицо, пальцы, нервно сжимавшие ручку сумки. Он ничего не сказал, но молча вернулся на своё место, жестом приказав охране пропустить её. Наступило самое страшное. Маша смотрела, как гроб, чёрный, из явно дорогого дерева, опускают в землю, и не могла поверить, что внутри него находится Ольга. То, что от неё осталось. В конце никто кроме отца не захотел бросить в могилу горсть земли. Маша поняла, что так распорядился Виктор Исаев, когда она вышла вперёд и охрана дёрнулась её перехватить. Но некрасивых сцен отец не хотел, поэтому дальше Марии препятствовать не стали, и она спокойно возложила землю на гроб любимой. Потом его закопали. После похорон, когда Маша в одиночестве брела по кладбищу и восстанавливала в голове недавние события, её больно резанул её же собственный ответ. Была близкой подругой. Даже здесь, в такой момент, пришлось соврать. Её первым порывом было пообещать себе, что больше о таком она никогда в жизни не будет врать. Но этот порыв быстро остыл. К сожалению, это было невозможно. »…Как забавно, ты расстроен: Я живая пред тобою, Улыбаясь, со всей злостью, Я ломаю твои кости. Ты убивал меня сотню раз…» Погром снился ей не впервые. Взрывы, горящие здания, стрельба, демонстранты с флагами и растяжками на машинах, вооруженные люди в балаклавах. И он. В маске чумного доктора. Мария всегда умирала после того, как он ударял её арматурой. Но дальше сон раздваивался. Иногда она сразу просыпалась, но иногда видела, как он снимает маску. Каштановые усы, голубые глаза, кожанка на плечах. Каждый раз под маской оказывался Игорь Гром. Снова и снова. И снова. Но сегодня был первый вариант. Несмотря на то, что сон этот повторялся постоянно, Мария так и не смогла к нему привыкнуть. Вот и сегодня она проснулась с судорожным вздохом, почти вскриком. Пошла на кухню, чтобы попить воды и попытаться успокоиться. Этот сон вызывал у неё двоякие чувства, она считала его и угрозой и, в хорошие дни, предостережением, напутствием. Руки дрожали и стакан, не первый за прошедший год, полетел вниз. Разбился. Сегодняшний день явно хорошим не был. Осколок вонзился ей в руку, она вынула его, но не стала останавливать кровь. Наоборот, испытала от этого какое-то извращённое удовольствие. Эта боль была социально приемлемой. О ней она могла рассказать, если вдруг спросят, откуда у неё на руке порезы. Ей вспомнилось недавнее совещание. Конечно, генералы были недовольны. Они не думали, что она продержится с этой реформой целый год и даже получит разрешение на воплощение её в жизнь. И уж тем более не хотели, чтобы она воплощалась в Петербурге. В единственном городе, где уважение к полиции было выше нуля. А она приходит и заявляет, что полиция не справляется со своими обязанностями. Немыслимо! Они привыкли не трогать, если работает, а их любимой присказкой было «лучшее враг хорошего». Но и Мария за этот год изменилась. Стала жёстче, вместо молодой, не очень уверенной в себе женщины теперь все видели в ней только генерал-лейтенанта. На совещании один из них посмел ей сказать: «Займитесь чем-нибудь полезным — заведите семью, наконец». Мария привыкла к этому, и одновременно каждый новый выпад в таком духе злил её всё сильнее. Вот и теперь адреналин от страшного сна превратился в гнев. Как бы она ему ответила, если бы могла… Но про свою, когда-то существовавшую семью, она не имела права говорить. А уж использовать её трагедию в таких спорах было бы и вовсе низко. Так что приходилось сжимать зубы и рассказывать про принципы и алтарь правопорядка. Мария почувствовала, что она задыхается в летней духоте. И в бездействии. Но дискредитировать полицию ей запретили. Не то что бы она послушно следовала запретам, но этот вариант решила оставить на крайний случай. Была у неё и ещё одна идейка. — Господин Хольт? Приветствую… В кабинете Прокопенко тоже было душно. Конечно, он не мог просто повиноваться приказам сверху. Архипова слышала, что и с фсбшником в прошлом году у него были проблемы. С другой стороны, общаться с ФСБ обычно было действительно неприятно. Но сейчас он мотал нервы лично ей, и это уже начинало надоедать. — У нас самая лучшая раскрываемость! А Чумного Доктора кто взял? Мы! — А кто его перед этим упустил. Если бы ваш Гром… — Но так Маша, конечно, не ответила, несмотря на огромное желание. Недавно исполнился год со смерти Ольги и разговоры о Чумном Докторе вызывали у Марии не самые приятные чувства. Питер в эти дни на 100 процентов состоял из этих разговоров. А Прокопенко уже озвучивал очередную претензию: — Вам лишь бы уволить, сократить… — И начал жалостливый рассказ о сотрудниках, которые работают тут двадцать лет и живут с шестью детьми в коммуналке. Мария знала, что так будет. У неё даже был готов ответ: — Пока вы жалеете своего сотрудника, из-за его некомпетентности страдают люди. А иногда умирают. Оно того стоит, по-вашему? Но этого Мария тоже не сказала. А потом он предложил сделку. Захотел сплавить надоедливую начальницу в Сибирь. «Может, и неплохо, — меланхолично подумала Мария. — Там хотя бы точно не говорят ни о Чумном Докторе, ни о Громе». Фёдор Иванович явно верил в способности своих сотрудников. Это было хорошо, но сейчас мешало. В любом случае, сегодня ему придётся проиграть. »…Смерть опять стреляет — пуля отлетает Я в союзе с болью — это поневоле…» Оказалось, что в тот день проиграл не только Прокопенко. Наверное, это можно было предвидеть. Но Мария не предвидела. Не то чтобы она доверяла Хольту, но ей казалось, что для него главное — деньги. А минировать метро и требовать смерти Игоря Грома только из-за денег не стал бы никто. В этой ситуации Мария Архипова могла отдать какой угодно приказ, и его бы выполнили. Вот только она не представляла, что с этим можно сделать. Ей показалось хорошей идеей собрать комиссию по чрезвычайным ситуациям. Одна голова хорошо, а много… Оказалось, что все эти головы готовы глотки рвать только за одно — сохранение статуса кво, а на чрезвычайные ситуации, если они не угрожают им лично — им было плевать. Оказалось, что журналистка и ментёнок в тандеме с Игорем, мать его, Громом, работают эффективнее, чем вся многочисленная и уверенная в собственной важности комиссия по чрезвычайным ситуациям. Когда дроны заработали, Архипова подумала, что этот город точно её доконает. Или сделает сильнее. Через несколько секунд после этой мысли радость окончательно испарилась. В реальности начал воплощаться самый страшный сон технопессимиста. В полицейском участке творился ад. Дроны, эти дорогущие жестянки, которые включались и то не с первого раза, вдруг начали расстреливать людей. И это происходило не только здесь, но и по всему городу. Никаких инструкций «что делать в такой ситуации» у полицейских, естественно, не было. Поэтому Мария Архипова поставила перед ними в первую очередь такую задачу: выжить. И помочь выжить тем, кто находится рядом. Сама она действовала на чистом адреналине. Уже через несколько минут полицейский участок изменился: теперь в нём валялись не только разбитое стекло и трупы, но и возвышались баррикады из столов и другой мебели, а в этих импровизированных укрытиях сидели полицейские и гражданские, которые оказались в участке в момент нападения. И дожили до этого мгновения. Мария сидела рядом с Пчёлкиной, которую несколько секунд назад она почти закрыла собой. Не осознанно, просто на инстинктах. Чтобы защитить хотя бы её. Теперь она отстреливалась от дронов из табельного оружия, хоть это и представлялось несколько сомнительной затеей. Однако несколько дронов совместными усилиями им действительно удалось сбить. И за этот бесполезный металлолом она отвалила кучу денег? — мелькнула сердитая мысль, но тут же исчезла. В центр комнаты вдруг вышел молодой лейтенант, напарник Грома и начал толкать вдохновляющую речь. У Архиповой глаза полезли на лоб. Они тут все без инстинкта самосохранения или она что-то неправильно поняла?! Конечно, хорошо, что он пытается поднять сослуживцам боевой дух, но нельзя ли делать это из более безопасного места? Мария не понимала, почему её это так зацепило, но раздражение смешивалось с напряжением и тревогой за безоружного человека, стоящего под прямым огнём, и всё это рождало взрывоопасный коктейль из эмоций. Она облегчённо выдохнула, когда его «речь» подошла к концу, и начала считать секунды до того, как он окажется в безопасности. Казалось: вот сейчас он кинется в укрытие и всё будет хорошо. Но он не успел. Никакого «как в замедленной съёмке» не было. Только звуки выстрелов и лейтенант уже лежит на полу. Ещё один труп. У Архиповой язык бы не поднялся сказать «сам виноват», но во рту появился отчётливый привкус горечи. Его гибели можно было избежать. Юля Пчёлкина отпихнула Марию и, выскочив из укрытия, кинулась к другу. — Он не дышит! — донёсся её панический, на грани истерики, возглас. — Дура! Быстро назад! — хотела крикнуть Мария, но в отделе внезапно воцарилась полная тишина. Пропало жужжание, никто больше не разрезал воздух металлическими крыльями. Не было выстрелов. Но Мария осознала это уже на полпути к телу лейтенанта. Она бросилась к Пчёлкиной ещё несколько секунд назад, решив не тратить время на слова. Она планировала силой оттащить её обратно в укрытие, но теперь, когда дроны валялись на полу кучками металлолома, в этом не было необходимости. Краем глаза она заметила, что кровавых пятен на груди Дубина почему-то не было, хотя пули должны были прошить его насквозь. Его ещё можно было спасти? Позднее свои действия она объясняла исключительно шоком. Делать непрямой массаж сердца через бронежилет… Она совершенно точно была в шоке. Ещё удивительнее было то, что лейтенант после этого ожил. Ну, и слава богу. Хоть кто-то сумел избежать смерти. После суда Архипова не поехала в участок. Не было сил больше смотреть на эти лица, на людей в форме, ищущих в Марии поддержку или видящих в ней мировое зло. Хватит. Она пешком шла в свою квартиру и думала, что потом ей предстоит ещё выслушивать недовольных её речью в суде умудренных старостью и украшенных сединой вышестоящих лиц. Возмущение и брезгливость части из них она уже видела во время заседания. Но это только малая капля в океане того, что начнётся, когда она объявит о своих планах на питерскую полицию. Её реформа с треском провалилась. Но она не пойдёт на растерзание и не даст с позором снять себя с этой должности. Она останется в Питере и проведёт другую реформу полиции. Не эту, с дронами в виде прикрытия для сокращения сотрудников, а настоящую, которую задумывала изначально. Теперь, без Грома, это будет сделать совсем не сложно. Главное, перетерпеть нападки генералов. Мария Архипова сняла китель и понесла его в руках. «Да, — твёрдо решила она, — я собираюсь дискредитировать полицию. Но никто не дискредитирует её сильнее, чем она сама». «И не съест меня голодный-голодный Волк, Не задавит пехотный-пехотный полк, Только сбросите на меня горсть земли, Как прошепчут губы мои: Я переживу, И вас, и нас переживу, И смех, и грех переживу, И всё, и всех переживу»