Hunger. (Голод.)

я бы хотел поесть даже всего один прием пищи без чувств пристыженный (исцеление продолжается) - тпшито Разговор с Айзавой был, за неимением лучшего слова, мучительным. Ему, человеку, который никогда не говорил о своих чувствах, который держал всё в себе, пока это в конце концов не вылилось в бурю, было трудно говорить о том, что он чувствовал и что с ним происходило. Кацуки рассказал Айзаве о своих проблемах с питанием, о том, что он никогда не чувствовал голода, о том, что когда он всё-таки чувствовал голод, ему было приятно отказывать себе в еде, которую он хотел. Он сказал Айзаве, что ему нужен этот контроль. Но когда Айзава спросил его почему, Кацуки не знал, что ответить. Айзава старался не давить, но сказал, что не сможет помочь, если Бакуго не откроется ему. Кацуки не привык делиться подробностями своей жизни, но он вспомнил грустные глаза Киришимы, слёзы Мины — и искренний вопрос Тодороки («ты в порядке?») и опустошённое выражение его лица, когда Кацуки успокоился после своего унизительного срыва. Ему потребовалось некоторое время, чтобы набраться смелости, но Айзава был терпелив и спокойно сидел, держа в руках чашку с чаем. В конце концов Кацуки смог признаться, что причина, по которой ему нужен был контроль над этой частью его жизни, заключалась в том, что он не мог контролировать ничего другого. Айзава был терпелив — он не торопил Кацуки и не упрекал его за заикание. Кацуки, наконец, смог рассказать Айзаве о своей матери. Кацуки не отрывал взгляда от пола, рассказывая ему о том, что его мать была моделью, что она хотела, чтобы он был идеальным, что она позаботилась о том, чтобы он знал, что у него неидеальное телосложение, и что ему нужно было исправить это — чего бы это ни стоило. Слёзы, катившиеся по его лицу, смущали его, и он пытался их вытереть, но они всё равно продолжали течь. Он медленно, запинаясь, рассказал Айзаве о наказаниях, которым его подвергала мать, когда он не худел, о том, как она постоянно говорила ему, что он толстый, что ему нужно больше заниматься спортом, бегать, сидеть на диете. Как он почти постоянно сидел на диете с тех пор, как научился есть твёрдую пищу. Он рассказал Айзаве о том, как это стало его проблемой, а не чем-то, что он сделал для своей матери, но он не смог сказать ему, что послужило катализатором, и, к счастью, Айзава не стал спрашивать. Он не думал, что когда-нибудь будет готов говорить о том, что случилось с фотографом и Тогой. Если подумать, то забавно, что это случилось дважды с двумя совершенно разными людьми. Был ли он просто своего рода маяком для тех, кто хотел силой получить сексуальное удовлетворение? Неужели он выглядел как человек, у которого нет ни одной границы? Как человек, чьи границы были нарушены так много раз, что они лежали у его ног в осколках? Может быть, именно тот факт, что он так отчаянно пытался заставить их подчиниться своим гневом, показал людям, насколько они на самом деле хрупки. Когда Кацуки закончил говорить, Айзава обнял его за плечи и крепко прижал к себе. Он не смотрел на своё лицо, пока не смог взять себя в руки. Это было странно. Он так долго скрывал от других людей всё, что происходило в его жизни, так долго создавал образ дерзкого, злого и талантливого будущего героя, что спрятал всё неприглядное глубоко внутри и использовал это как топливо, чтобы поддерживать свой образ. Но это означало, что его имидж был отчаянно нестабилен. Ему было так грустно, так одиноко и так страшно большую часть времени, и теперь это стало очевидно всему миру. Пришло время всё исправить, потому что больше всего на свете Кацуки хотел доказать, что все ошибаются — доказать, что его родители ошибаются, доказать, что люди, которые говорили, что его не стоит спасать из Камино, ошибаются. Доказать, что голос в его голове ошибается. Айзава сказал ему, что это не подлежит обсуждению — ему нужно будет начать ходить на терапию и больше есть. Айзава будет следить за его тренировками, чтобы убедиться, что он не переутомляется. Ему было больно от того, что с ним обращаются как с ребёнком и что ему не доверяют заботу о себе, но я знала, что это необходимо. По правде говоря, он не мог и уже давно не заботился о себе. То, что он называл заботой о себе, было просто наказанием. Рассказать Айзаве было всё равно что наконец сбросить груз, который он с трудом носил всю свою жизнь. Он почувствовал легкость. Когда Айзава ушёл, Киришима и остальные члены команды Баку вошли в общую комнату. Когда они увидели, что Кацуки сидит там, закутанный в одеяло, с глазами, вероятно, красными от слёз, их лица сморщились, как бумага, и они подбежали, чтобы сесть рядом с ним. Они тут же начали извиняться перед ним. Киришима плакал, называя себя «не мужчиной», говоря, что он должен был заметить, что его лучший друг не в порядке. Мина плакала и говорила, что она заметила и позволила ему запугать себя, чтобы она ничего не делала. Она видела, что он худел и худел, но никогда не говорила с ним об этом. Серо и Каминари просто молчали и смотрели на него со слезами на глазах. Они выглядели такими расстроенными — все они — и Кацуки чувствовал себя виноватым. Он никогда не хотел причинить боль кому-то другому — он всегда хотел причинить боль только самому себе, наказать себя, мотивировать себя, чтобы стать лучше, стать лучшим, стать идеальным. Он никогда не думал, что его поступки могут причинить боль другим людям, потому что считал, что никому нет дела до того, что с ним происходит. Его откровенно шокировало, что у него было так много людей, которым было не всё равно, и теперь они грустили из-за него. Он пытался не обращать внимания на голос в своей голове, который говорил, что это лишь доказывает, что он злодей, пытался не обращать внимания на то, что он требует немедленно наказать его за содеянное. Он попытался представить, что почувствовали бы люди, сидящие рядом с ним, если бы узнали, о чём он думает. Что он использовал их сочувствие и заботу о нём (не жалость, это не могло быть жалостью) как повод причинить себе вред. Кацуки хотел, чтобы они почувствовали себя лучше. — Я в порядке, неудачники, — сказал он. — Я рассказал Айзаве обо всём, так что со мной всё будет в порядке. Вам не нужно обо мне беспокоиться. Киришима усмехнулся, но это был водянистый смешок. Кацуки знал, что ему придётся потратить много времени, чтобы доказать, что с ним всё в порядке, и чтобы эти люди перестали беспокоиться о нём. Но… было приятно, что обо мне беспокоятся, что обо мне заботятся. Внезапно он почувствовал, что больше не плывёт, не тонет, не захлёбывается водой в одиночестве. Они плыли рядом с ним, предлагая свою помощь — они не могли вытащить его из воды, но могли придать ему сил, чтобы он мог сам выбраться. Впервые за очень долгое время он почувствовал надежду. Он увидел свет в конце уродливого туннеля, в котором оказался. Он нашёл в себе силы держаться на плаву в волнах, которые постоянно пытались утянуть его под воду. Глядя на своих друзей, сидевших рядом с ним, он понимал, что, хотя это никогда не будет легко — еда всегда будет даваться ему с трудом, еда всегда будет казаться ему врагом, — он думал, что с этими людьми рядом ему будет (надеюсь, может быть) легче. Он знал, что они изо всех сил постараются приготовить для него, знал, что у них ничего не выйдет, потому что никому из этих идиотов нельзя доверить кухню, но он также знал, что это согреет его сердце и он попытается съесть несколько кусочков. Он даже подумал, что, может быть, в будущем, когда у него будет время подумать об этом, осмыслить это, он сможет рассказать им о фотографе и о Тоге. Они были худшим, что когда-либо случалось с ним, — тот факт, что у него отняли так много: контроль над его жизнью, над его телом, над всем. Фотограф объяснил, что просто хотел вернуть контроль и не знал другого способа сделать это. Но он знал, что сначала ему нужно будет поговорить об этом с психотерапевтом, которого Айзава собирался ему найти. Сначала он должен был смириться с этим в своём сознании, прежде чем смог бы рассказать незнакомцу о том, что с ним случилось. Он до сих пор просыпался от кошмаров, чувствуя руки на своём теле, во рту, внутри себя. Определённые запахи, звуки или даже ощущения вызывали у него воспоминания о том, как фотограф... Он поискал информацию, потому что хотел знать, что, чёрт возьми, с ним не так, и в интернете это назвали триггерами , одним из основных симптомов ПТСР. Щелчок фотоаппарата заставил его вздрогнуть, потому что фотограф обычно одевал его в нижнее белье и фотографировал до и после «игры». Каждый раз, когда одна из девушек смеялась, он на мгновение замирала, думая, что это Тога, что она снова нашла его, что он очнётся в баре, прикованный к стулу, с её руками на нём и его кровью на её зубах. Но он знал, что в какой-то момент ему придётся кому-то рассказать, потому что он не хотел, чтобы это случилось с кем-то другим. Он не хотел, чтобы фотограф причинил боль другому маленькому ребёнку. Он не хотел, чтобы кто-то ещё чувствовал то же, что и он. Постоянно чувствовал себя грязным, нечистым, принимал обжигающе горячий душ, чтобы смыть ощущение жадных рук, тянущихся к его коже. Он бы не пожелал такого своему злейшему врагу. Большую часть времени он всё ещё чувствовал, что это его вина — его вина в том, что он был милым ребёнком, его вина в том, что он так легко нарушал границы, его вина в том, что он сидел и не сопротивлялся. Он также понимал, что это не его вина. Он пытался сказать матери, что не хочет оставаться наедине с фотографом, но она не поверила ему, не послушала его. А в Лиге Злодеев его приковали к стулу, и его жизнь была в опасности. Но его сердце и чувства были иррациональны, и они говорили ему, что он мог бы что-то сделать, мог бы предотвратить это, если бы был умнее, быстрее, сильнее, лучше- И он знал, что именно такие мысли должны его беспокоить. Выздоровление не обещало быть лёгким ни при каких обстоятельствах. У него всегда будут эти воспоминания, эти шрамы на коже, эти мысли в голове, но он должен научиться лучше справляться с ними. Разберись с ними. Он не смог бы быть героем, если бы постоянно недоедал. Он не смог бы быть героем, если бы у него случались провалы в памяти каждый раз, когда он слышал щелчок фотоаппарата. Он должен был научиться справляться с этим, если хотел жить. И что самое забавное — он больше не думал о том, чтобы покончить с собой. Он смотрел вперед и действительно видел для себя будущее. Он видел себя становящимся героем. Может быть, он никогда не станет самым любимым героем — всегда найдутся люди, которые будут вспоминать его прошлое, его отношение и то, как он себя вёл, но теперь он понял, что ему всё равно, что о нём думают незнакомцы. Он был там, чтобы спасти их, защищать и выполнять свою работу. Пока он делал это и делал хорошо, не имело значения, что его не любила публика. Важно было то, что о нём думали люди, которые его знали, и его друзья снова и снова доказывали, что он им небезразличен. Ему давно пора было начать им верить. Киришима и Мина обняли их впятером, и Кацуки почувствовал их слёзы на своих плечах и понял, что его собственные слёзы тоже намочили их одежду. Как ни странно, он не чувствовал себя слабым и жалким из-за того, что принимал их любовь и заботу. Он не чувствовал, что заслужил это, может быть, он никогда этого не заслужит, но он смог это принять. Он смог обнять их в ответ, смог остаться, не оттолкнув их, и, хотя их руки касались его кожи, хотя они были близко к нему, он не чувствовал рук фотографа на своих бёдрах или рук Тоги на своей груди. Он знал, что они были его друзьями и что они не причинят ему вреда. Бакуго Кацуки собирался стать героем номер один, и ничто — ни проблемы с питанием, ни Лига Злодеев, ни какой-то педофил-фотограф и уж точно не его мать — не могло помешать ему достичь своей цели. Он мог бы это сделать. Он мог бы решить свою проблему. Он мог бы научиться утолять свой голод.