Hunger. (Голод.)

вы потратили достаточно времени в состоянии войны с самим собой. После спортивного фестиваля Кацуки то и дело чувствовал на своей спине обеспокоенный взгляд Киришимы. Напряжение между ними было почти невыносимым. Но Кацуки знал, что говорить об этом будет ещё хуже, поэтому он молчал и надеялся, что Киришима тоже будет молчать. Выпускные экзамены были ужасны — Кацуки не только пришлось работать с Деку, но он ещё и отключился, как слабак , и его несли на финишную прямую. Это не было победой. Ни один из них Катсуки не мог принять. Не из-за того, что он заслуживал еды. За подобное унижение все, чего он заслуживал, - это наказания. Кацуки не мог вспомнить, когда ему впервые рассказали о наказании. Он знал только то, что всякий раз, когда он совершал ошибку — ел что-то, чего не должен был есть, недостаточно усердно тренировался, плохо отвечал на экзамене, — он наказывал себя, чтобы этого больше не повторилось. Сначала он использовал свои взрывы, чтобы обжигать ноги, но его кожа от природы была более устойчивой к его причуде, и со временем он почти ничего не чувствовал, когда направлял силу на свою ногу. Поэтому он обратился к другим методам. Лезвие бритвы легко пряталось в его комнате, в сумке, где угодно, и ему было невероятно приятно знать, что он может наказать себя, когда ему нужно, — молча. Лезвие не издавало ни звука, и боль была намного сильнее, чем от взрывов. Это стало частью распорядка дня Кацуки и частью его проблемы, как и его пищевые привычки. Что-то, в чем он нуждался , каким бы слабым оно ни было. Поэтому после того провального выпускного экзамена, который в сознании Кацуки стал катастрофой, он наказал себя. По пять на каждой руке. Достаточно глубоко, чтобы причинить боль и сойти за наказание, но недостаточно глубоко, чтобы потребовались швы. Теперь это стало обычным делом. В конце концов, он это заслужил. Дело в том, что раньше никто не замечал, что с Кацуки что-то не так. Его дымовая завеса гнева хорошо служила этой цели. До того, как Киришима начал бросать на него обеспокоенные взгляды, никому не было дела до того, какие у Кацуки острые скулы или что он всегда носит длинные рукава. Люди видели только то, что Кацуки хотел, чтобы они увидели. Кто-то, от кого нужно держаться подальше. Кто-то, кто собирался стать великим. Ирония судьбы, на самом деле: первыми, кто разглядел за его позёрством и защитными масками слабого, напуганного ребёнка, была кучка мелких негодяев, одержимых идеей заставить его присоединиться к ним. Как бы странно это ни звучало, но Кацуки на самом деле с нетерпением ждал летнего тренировочного лагеря. Всё, что отвлекало его от всё более вспыльчивого характера матери и всё более апатичного отца, было для него благом. Тот факт, что это был тренировочный лагерь, был преимуществом — он мог устранить свою слабость, о которой узнал, сражаясь с Всемогущим на выпускном экзамене. Конечно, это также означало, что он будет находиться в тесном контакте со всем своим классом, в котором были очень любопытные ученики. Ему придется быть осторожным во время еды и переодевания. Но это не имело значения. Этот лагерь был бы очень кстати. Что-то, что сделает его сильнее, улучшит его, излечит его от слабости. Он позаботится об этом. Серьёзно, подумал Кацуки, бежавший через горящий лес, мне стоит перестать делать такие заявления самому себе. Я ни в чём не уверен. Слова Деку все еще звучали у него в голове. “... один из злодеев нацелился на… Каччана!” Черт. А потом- В какой-то момент он следовал за случайной группой, оглядываясь по сторонам в ожидании нападения, а в следующий момент он был… Ничего. Все. Его лёгкие разрывались, сердце билось, как игла, пронзающая кожу, всё было маленьким, крошечным, бесконечно малым… Внезапно он снова смог дышать, но успел сделать лишь один прерывистый вдох, прежде чем почувствовал, как обжигающая рука схватила его за шею, потянула назад, и увидел, как избитый Деку бросился на него. НЕТ, в отчаянии он подумал: только не снова! Почему именно Деку всегда видел его самым слабым? — Не… — успел он сказать, прежде чем его поглотила тьма, похожая на вязкую жижу, и только огненная рука на его шее удерживала его на плаву. Боже, как Катсуки устал. Его сковали наручниками и приковали к стулу в тот момент, когда он прошёл через портал, пока он ещё был слишком дезориентирован, чтобы сопротивляться. Но ему всё же удалось пнуть парня со шрамом по яйцам, так что он счёл это победой. Синеволосый парень, которому отчаянно не хватало гигиенической помады, Шигараки, часами разглагольствовал о том, какие ужасные эти герои, пытаясь убедить Кацуки присоединиться к их… «Лиге». Если не брать в расчёт, как больно было настоящим злодеям верить в то, что он стал одним из них, Кацуки до сих пор не пострадал, и это его настораживало. Все, что они сделали, - это надели на него наручники. Черт возьми, его мать была более изобретательной, чем в хороший день. Какова была их точка зрения? “... если ты присоединишься к нам, никто больше не причинит тебе вреда!” Услышав это, Кацуки снова прислушался к речи Шигараки. “Какого хрена ты имеешь в виду?” Они же не могли знать о старой карге, верно? Верно? — Я имею в виду героев, которые заковали тебя в цепи и надели на тебя намордник, как на животное, на глазах у всех этих людей! Мы бы никогда так не поступили, если бы ты присоединился к нам. Они не знали. Хорошо. Но… Спортивный фестиваль? Они тоже думали, что это ... неправильно? Боже, подумал Кацуки, что это говорит обо мне, если единственные люди, которые оказались на моей стороне в этой ситуации, — это кучка злодеев? — Пошёл ты, — выплюнул он, но в его словах не было той злобы, которую он хотел бы выразить. Когда Шигараки сделал вдох, чтобы начать, несомненно, очередную тираду, в углу комнаты зашевелилась тень, выйдя на свет и оказавшись светловолосой девушкой примерно одного возраста с Кацуки. Она сразу же вывела Кацуки из себя. Что-то было в ее глазах. “ Шигги, позволь мне попытаться убедить его! Кацуки был совершенно уверен, что не хочет знать, в чём заключается её способ убеждения. Он был уверен, что не хочет знать, в чём заключается её способ убеждения. — Тога, он должен сам решить, присоединяться ли к нам, — сказал Шигараки, но выглядел неуверенным, и Кацуки внезапно понял, что он здесь не главный. — Конечно, Шигги, но я ведь могу подтолкнуть его в нужном направлении, не так ли? Пожалуйста? Кацуки действительно не нравилась эта девчонка Тога, ни капли, и в приступе истерики он поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы Шигараки запретил ей приходить. Но он не стал, просто почесал шею и в конце концов просто кивнул ей и вышел из комнаты, бормоча что-то о «сэнсэе» на ходу. Остальные злодеи тоже вышли из комнаты, а Тога хихикала и танцевала вокруг Кацуки, её глаза горели лихорадочным весельем. Это действительно было нехорошо. К сожалению, его дурные предчувствия быстро подтвердились, когда Тога первым делом срезал с него рубашку и разорвал брюки так, что они едва прикрывали верхнюю часть бёдер. Кацуки боролся с цепями, отчаянно пытаясь прикрыться, ненавидя Тогу за то, как она смотрела на него, за странную жадность в её безумных глазах, от которой Кацуки тошнило. Это слишком сильно напоминало ему о- Нет. Он не мог думать об этом прямо сейчас. — Ух ты, Кэт, ты такая худая! — воскликнула она, проведя ножом вдоль его рёбер, погружая его в углубления между ними и разрезая кожу. Катсуки прикусил губу, решив не издавать ни звука. Он испытывал боль и похуже. — И посмотри на всё это! Как красиво, — проворковала она, проводя холодными кончиками пальцев по его бёдрам и ягодицам, покрытым шрамами от многочисленных наказаний. Катсуки почувствовал, что его сейчас стошнит. — Кажется, я хочу увидеть твою кровь, Кэт! Думаю, это сделает тебя ещё красивее! В этот момент Кацуки кое-что понял. Тога вовсе не собирался «убеждать» его вступить в Лигу. Она просто делала это ради забавы. И следовательно, у него не было возможности заставить ее остановиться. Ни рычага давления, ни ответа, который положил бы конец тому, что должно было произойти. Тело Кацуки автоматически напряглось: за эти годы он много раз получал удары, и его — к счастью, прикрытую — изуродованную спину было видно. Оно знало, какая боль должна была прийти. Когда Тога начал резать кожу на его груди, маниакально хихикая, его мозг наконец-то понял, что происходит. Приближалась боль. И все, что он мог сделать, это принять это. Катсуки не был уверен, сколько времени это продолжалось. Часы? Дни? Его мир определялся болью, её ослаблением и присутствием. Отсутствия никогда не было. Тога приложил нож к каждой неповреждённой части его тела и окрасил его кожу в красный цвет. Она получала огромное удовольствие и продолжала слизывать кровь, что беспокоило Кацуки больше всего остального, что она делала. Её язык то и дело оказывался слишком близко к тем частям его тела, которых он предпочёл бы избежать. Казалось, она замечала его беспокойство каждый раз, когда её губы опускались слишком низко на его торс или слишком близко к соскам, и улыбалась, когда он невольно вздрагивал. Он ничего не мог с собой поделать. Эта ситуация слишком сильно напоминала ему другую, которую он предпочёл бы никогда не вспоминать, если бы мог. Но затем Тога наклонилась к его лицу, её губы всё ещё были в крови, и поцеловала его — и воспоминания хлынули в его разум. — Мама, пожалуйста, я не хочу, чтобы он меня фотографировал! Маленький Кацуки изо всех сил старался сказать матери, что боится фотографа, которого она выбрала для его последней съёмки, боится его жадных глаз и больших рук, из-за которых он чувствует себя… странно. Мицуки просто ударила своего сына по лицу. — Не будь ребёнком, Кацуки. Этот человек — лучший фотограф, которого я знаю, и ты будешь вежлива и сделаешь всё, что он скажет, иначе! Маленький Кацуки точно знал, что это значит, и очень не хотел, чтобы мама разозлилась настолько, что достала ремень. Она делала это всего несколько раз, но это было ужасно, и он всегда начинал умолять и плакать, из-за чего она била его ещё сильнее. Поэтому он кивнул и постарался быть храбрым. Герои были храбрыми, и Кацуки собирался стать лучшим героем! Герои не боялись таких людей, как человек с фотографией. — Хорошо, мама, — сказала маленькая Кацуки и отпустила её руку. Он подошёл к мужчине и положил большую руку на поясницу Кацуки. Мицуки повернулась и вышла из комнаты. И Катсуки остался один. — Иди сюда, Кацуки. Мне нужно снять с тебя мерки для одежды, прежде чем мы сможем сделать фотографии. Будь хорошим мальчиком. … “ Ш-ш-ш, не дай своей матери тебя услышать. … “Тебе приятно это чувствовать, Катсуки?” … “Ты такая красивая, Катсуки, такая милая”. … “ Поцелуй меня, детка, покажи мне, что ты хочешь этого... … — Вот, я покажу тебе, что нужно делать. Тебе просто нужно сидеть смирно и открывать рот, как хороший мальчик. А потом Кацуки стало не шесть, а шестнадцать, и он почувствовал, как по его щекам текут горячие слёзы, почувствовал, как дрожит, пока Тога продолжает его целовать. Её рука опустилась ниже, и Кацуки захотелось умереть сильнее, чем когда-либо прежде. Мысль о самоубийстве не давала ему покоя с тех пор, как фотограф прикоснулся к нему, когда ему было шесть лет, и сказал, что его тело такое мягкое и тёплое, что он возненавидел его. Он хотел закалить своё тело, сделать его некрасивым, чтобы никому больше не пришло в голову сделать это снова. Теперь он вспомнил. Именно тогда диета и тренировки стали нужны не столько для того, чтобы избежать гнева матери, сколько для того, чтобы… контролировать что-то в своей жизни. Защищать себя. Рука Тоги возбудила его, и от стыда по его лицу потекли новые слёзы, соль жгла порезы на шее. — Ты всегда можешь понять, когда мальчики хотят этого, — прошептала Тога ему на ухо, прерывисто хихикая. Кацуки хотел закричать, что он не хочет этого, что он не хочет, но его голос пропал, застрял в горле, удерживаемый в плену перепуганным шестилетним мальчиком, который точно знал, что произойдёт, если он не будет молчать. Напряжение скрутило его живот, и Кацуки до боли закусил губу, чтобы сдержать стон, когда напряжение спало. Тога радостно рассмеялась и вытерла руку о грудь Кацуки. Тогда он не смог сдержать стон, и соль в его… в его… в… этом, заставила порезы на его коже гореть, как от огня. Он хотел умереть. Он едва осознавал, что ему что-то вкололи, и темнота поглотила его зрение. Когда он пришёл в себя, на нём снова была одежда, хотя скрытые раны всё ещё горели и болели, а порезы на шее сделали край футболки липким от крови. Шигараки снова заговорил, и на мгновение Кацуки захотелось просто сказать «да». Он просто так устал. Он не знал, хватит ли у него сил, чтобы доказать всем, что они ошибаются, стать героем, несмотря на то, что все считали его таковым. Но это означало бы сдаться. И, несмотря ни на что, Кацуки знал, что единственное, чего он не может сделать, — это сдаться. Он будет сражаться. Несмотря на то, что ему казалось, будто он плывёт по грязи, он собирался продолжать бороться, пока не докажет всем, что они ошибаются. Несмотря ни на что. Он просто задвинул Тогу в дальний угол своего сознания, где обитал фотограф, и избегал зеркал, пока его тело не перестало напоминать место преступления. Он бы это пережил. Как он делал всегда. Как раз в тот момент, когда Кацуки подумал, что хуже уже быть не может, Вселенная каким-то образом нашла способ снова поставить его на колени. Он стоял, наблюдая за Всемогущим и таинственным «сенсеем» Шигараки, которые что-то бормотали о встречных ударах, и никогда ещё не чувствовал себя таким бесполезным. Еще более никчемный. Его нужно было спасать, как какого-то жалкого ребёнка, и теперь Всемогущий был здесь, из-за него, сражаясь в проигранной битве. Даже когда Всемогущий победил и все вокруг ликовали, Кацуки не мог пошевелиться. Не мог говорить. Он просто увидел истощённое тело Всемогущего, увидел слёзы Деку и всё понял. Деку перенял свою причуду от All Might. Деку было суждено стать номером один. А Кацуки только что положил конец карьере самого известного героя в истории. Может быть, все были правы насчет него. Это не было более злодейским, чем это, верно?