Hunger. (Голод.)

почему ты так недобр ко мне? мое тело плачет. потому что ты не похож на них. я рассказываю это. UA стала кульминацией всего, к чему Бакуго стремился всю свою жизнь. Это было доказательством успеха, доказательством того, что все его старания, все его страдания наконец-то окупились. Но он не мог смотреть на это с такой точки зрения. Не тогда, когда бесполезный, больше не обладающий причудами Деку тоже прошёл отбор. Не тогда, когда Деку избил его. Он должен был почувствовать себя лучше, когда попадёт сюда, в школу героев, в которую хотел попасть с пяти лет. Он все еще не должен был так сильно ненавидеть себя. Он должен был чувствовать себя хорошо. И все же он никогда не чувствовал себя хуже. Он знал, почему это было так. Хотя средняя школа была ужасной, учителя не обращали внимания на издевательства над Деку и синяки, которые всегда покрывали тело Бакуго, по крайней мере, там его замечали. Его увидели , его силу, его превосходство признали. Здесь он был просто ещё одним студентом среди сотен других, и выделялся только своим исключительно плохим поведением. И он знал, знал досконально, что если никто не заметит его, то о нём забудут. Проигнорируют. Оставит позади. Он должен был продолжать стремиться вперёд, продолжать работать так же усердно, даже усерднее, чтобы опережать всех остальных, чтобы люди заметили его, увидели его, признали силу и мастерство, которым он пожертвовал всем ради. Он пообещал себе, что остановится, если это случится. Но… он знал, даже если не признавался, что не может признать, что это неправда. Он знал это, когда начал вставать в пять утра вместо шести, чтобы как можно дольше бегать по утрам, знал это, когда ходил в туалет почти после каждого приёма пищи. Чего он не знал, так это того, что это слабость — позволять своему страху перед едой, своему страху перед жестоким голосом в своей голове управлять каждым мгновением его бодрствования? Или это была сила, которая позволяла ему не обращать внимания на острые приступы голода, которые постоянно мучили его, и работать, даже когда ему становилось холоднее и он сильнее уставал? Он надеялся, что это последнее. Но когда надежда приводила его к чему-то хорошему? Бакуго предположил, что единственное, что отличало UA в лучшую сторону, — это то, что его больше не все боялись. Никто не крутился вокруг него из-за извращённого страха, переросшего в уважение, или инстинкта самосохранения. Он держался особняком, был тихим и одиноким, пока кто-нибудь не беспокоил его или Деку не осмеливался даже дышать рядом с ним. Никто не подошел к нему. Кроме рыжеволосого парня, который сражался бок о бок с ним в USJ, мальчика, в котором он с неохотой признал хорошего бойца, даже несмотря на ужасную причёску. Он пришёл к Бакуго, чтобы попросить помощи с учёбой, как будто это было пустяком. Как будто он не видел, с какой злобой Бакуго нападал на всех, кто подходил слишком близко. Как будто Бакуго не был человеческим эквивалентом незажжённого фитиля в комнате, наполненной порохом. Как будто он не знал, что малейшее нарушение приведёт в действие этот механизм. И, послушай, Бакуго ведь не дурак и знал, что он ужасный человек. У него никогда не было много терпения, и он вырос в доме, где мать никогда не прикасалась к нему, разве что щипала за жирное место или била до потери сознания. Это было данностью, что его отношение не будет особенно располагающим. Он так и предполагал. Заперся в комнате в своём сознании, забаррикадировал дверь и забился в угол. Он наблюдал изнутри, как причинял боль всем, кто пытался приблизиться к нему, как набрасывался на них , чтобы прогнать их, прежде чем они причинят боль ему. Он знал, что это иррационально. Но он по глупости решил, что там, за запертой дверью своего разума, ему будет безопаснее. Все, что это действительно сделало, - это оставило его одиноким. Постоянное, нескончаемое урчание в его пустом желудке, конечно, не добавляло шарма его и без того яркой личности. Но рыжий придурок Киришима подошёл к нему, зная всё это, и спросил: «Не мог бы ты помочь мне с учёбой, братан? На прошлой неделе ты получил высший балл за тест по химии, а я его провалил, так что я был бы тебе благодарен!» Впервые в жизни, может быть, за исключением Деку, когда они были детьми, он почувствовал, что его видят. Его усердная работа была признана по достоинству. Этот… Киришима попросил его о помощи. Он признавал, что Бакуго в чём-то лучше его, и просил его о помощи. Это одновременно облегчило тяжесть в его груди и привело его в замешательство. Как этот мальчик мог так легко признать свои недостатки? Так легко попросить о помощи? Для него это было загадкой, которую Бакуго хотел разгадать. И ему неохотно пришлось признать - парень был силен. Его причуда могла показаться обманчиво простой, но она была универсальной и обладала большим потенциалом. И Бакуго, вопреки здравому смыслу, вопреки голосу в своей голове, который говорил ему не соглашаться, согласился. Киришима не был талантлив в учёбе, в этом Бакуго был уверен. Они сидели в пустом классе после уроков, и Бакуго потратил больше часа на то, чтобы разобрать всё, что Киришима сделал не так на экзамене, и объяснить это по-своему. Бакуго был безмерно расстроен тем, что Киришима, казалось, просто не понимал этого. Он знал, что так думать было несправедливо. В конце концов, он знал, что эмоциональный интеллект мальчика, или его умение ладить с людьми, был на высоте. Он дружил со всеми в классе и, казалось, точно знал, как правильно разговаривать с Бакуго, не задевая ни одну из его многочисленных кнопок. Это сделало Бакуго одновременно более расслабленным и более напряженным. Ему не нравилось, что его так легко читать, но ему нравилось проводить время с кем-то. Боже, прошептал его разум, ты так одинок, что это просто жалко. Ты думаешь, этот парень хочет быть твоим другом? Ты просто оттолкнёшь его, как всегда. — Вот похожий вопрос. Ответьте на него, — сказал Бакуго, насколько мог смягчив свой голос. Может, он и был дерьмом с людьми, но после детства, проведённого на цыпочках вокруг матери, он знал, что делать, если кто-то хоть немного разозлится. Он знал, что Киришима не злится на него, как его мать, но то, как он прищурил свои красные глаза, глядя на лежащую перед ним бумагу, и в отчаянии сжал сильную челюсть, всё равно заставляло Бакуго волноваться. — Я не могу этого сделать, — процедил Киришима, крепко сжимая карандаш. — Можешь, — ответил Бакуго, внезапно решив, что должен заставить его понять это. - Я не могу. ” “Попробуй еще раз”. — Заткнись! — внезапно закричал он, и Бакуго вздрогнул, несмотря на то, что внимательно следил за раздражением рыжеволосого. — Ты попросил меня помочь тебе, Дрянные Волосы, — ответил Бакуго, удивляясь, почему он не взорвал стол и не выбежал из комнаты. Почему он не уходил? Он никогда раньше не позволял никому, кроме матери, кричать на себя. — Я не такая умная, как ты. Я просто не понимаю. Мне это не так легко даётся, как тебе. Я просто идиотка с бесполезной причудой. Я… — Заткнись к чёртовой матери, — сгоряча выпалил Бакуго, едва заметив, какими стеклянными стали глаза Киришимы, когда тот удивлённо посмотрел на Бакуго. — Во-первых, мне это нелегко, Тупая Голова. Я учусь каждый день по несколько часов, чтобы получать такие оценки, как у меня, так что не смей делать эти грёбаные предположения. Во-вторых, твоя причуда не бесполезна. Если бы ты немного подумал, то мог бы превратить её во что-то очень полезное. Перестань жалеть себя, придурок! Киришима просто смотрел на него с таким благоговением в своих ясных глазах, что Бакуго почувствовал, как краснеет. — Кажется, это самое длинное предложение, которое я от тебя когда-либо слышал, Бакубро. “Заткнись”, - сказал в ответ Бакуго беззлобно. Обойти это было невозможно. Киришима заставил его почувствовать себя ... замеченным. Он вернулся к своей работе, а Киришима сосредоточился на своей. Тем не менее, Бакуго, даже с его ужасным слухом, не пропустил тихое: «спасибо», — пробормотал Кирисама себе под нос. В тот момент Бакуго даже не чувствовал постоянного, мучительного голода, который был его спутником на протяжении многих лет. Просто странное тепло в груди, как будто что-то, чего ему не хватало, наконец встало на своё место. Может быть, подумал Бакуго, это и была та самая неуловимая дружба, о которой все всегда говорили. Это было... мило.