Фейерверк

Он просыпается резко, распахивает глаза до боли, их жжёт от яркого света, что слепит через открытое окно. В комнате холодно, ведь зимнее солнце не совсем греет. Правда, ему всё равно на температуру, уже давно, сколько себя помнит, ведь его тело едва ли теплее ледяных простыней, на которых он спал. В сознании яркими вспышками проносятся моменты прошедшей ночи. Оглушающие крики, мёртвые глаза и мерзкое бульканье крови из вскрытой клыками шеи. Голова раскалывается, парень сгибается на постели, подтягивая ноги к груди, хватается пальцами за тёмные пряди на висках и жмурится до звёзд под веками. Боль отступает, медленно, нехотя. Она ещё вернётся, она заставит его снова и снова жалеть о том, что он может чувствовать. Серый потрескавшийся потолок - привычное зрелище по утрам. Обшарпанные стены и порваные болотные обои на них, что он не перестанет подклеивать, но никогда не сменит на новые. Медленно поднимаясь, он оглядывает пустую комнату, где из мебели только кровать, на которой он сидит, и стол с хлипеньким стулом, который ему притащил с какой-то помойки милый парнишка из квартиры ниже. Весь его гардероб лежит одной кучкой в углу и, наверное, стоит одеться, да только кожу неприятно стягивает от грязи и бордовых разводов. — Доброе утро, — на распев отражается по стенкам черепной коробки, — Как спалось? Он игнорирует, поднимаясь с постели, шлёпает босыми ногами в ванную, замечает испачканную в крови рубашку и светлые брюки в бельевой корзине. К горлу подступает ком, что парень выворачивает из себя будто с внутренностями над старым, полусгнившим унитазом. Перебарывая слабость, поднимается, держится за грозившийся съехать, прямо как его больная башка, бачок. Трясущиеся ладони судорожно мылит куском хозяйственного мыла, трёт, грозясь содрать кожу, поднимает взгляд к зеркалу. Его снова тошнит от этого вида. Подбородок и шея, острые скулы и ровная переносица испачканы в запёкшейся крови. Бледные пухлые губы потрескались, кровят, окрашиваясь чёрной жидкостью, она же заливает белки его глаз из потрескавшихся от сухости сосудов. Ведь ему не надо моргать. Он всегда смотрит внимательно, зверь, монстр, наблюдает непрерывно, не отвлекаясь даже на ту секунду, чтобы прикрыть глаза. Щипит, жжёт, парень вслепую нашаривает рукой нужную скляночку, роняя бутыль шампуня и банку с зубной щёткой. Прохладная жидкость заливается в глаза, доставляя хоть немного облегчения. Он тяжело дышит, отбрасывая капли куда-то в сторону, опирается о раковину, смотря на своё отражение сквозь трещину на зеркале. — Всегда ты так, Чан, — хмыкает где-то справа, тенью отражаясь за спиной, — А мог бы просто принять. — Заткнись, — цедит сквозь зубы, ударяя себя по щеке. Голос хихикает, растворяясь внутри. На языке резко чувствуется металлический привкус, тошнотворно сладкий и отвратительно, просто до слёз мерзко, божественно вкусный. Кровь, чужая кровь, которую он выблевал минуту назад над унитазом, сейчас разливается на его языке сахарным сиропом. Его трясёт, он хочет ещё. Так сильно, что если бы он не смыл то, что осталось в унитазе, то нырнул бы туда с головой, чтобы выпить обратно. Это не он, не его чувства, не его желания. Кулак медленно, но ритмично стучит по виску в надежде выбить все эти мысли из дурной головы. — Заткнись, заткнись, замолчи, — судорожно шепчет. — А я и молчу, — дразнящий шепот в ответ и тишина. Мёртвая. Мёртвая, как и человек, которого он разорвал, словно тряпичную куклу этой ночью. Он не хочет помнить звук разрывающейся плоти, хруст суствов и связок, что лопались на жертве только ради удовольствия. И не вспомнит. Через минуту он забудет, как медленно, словно хищник выслеживающий добычу, следовал по тёмному переулку за той миниатюрной девушкой-подростком, что жаловалась подружке по телефону на своего парня. Через пять минут, он забудет её белокурую голову и испуганные глаза, тонкую шею и худые плечи, плоский живот под чёрной футболкой, что он вспотрошил на прикормку бездомным собакам, ошивающимся рядом. Через десять он забудет и то, что это была девушка. Всё будто во сне, медленно рассыпается пеплом. Знает, что не вспомнит, и не знает сколько ещё забыл. Каждый раз его сознание оставляет только вкус сладостной крови на языке, от желания получить которой хочется биться головой о потрескавшийся плесневелый кафель. Треск дверного звонка раздражает уши, надо обрезать чёртов провод, чтобы не слышать эту трель никогда. Только он не обещает не убить человека, который решит постучать за неимением дурацкой кнопочки возле двери. Звон настойчиво напоминает о пришедшем госте. Чан унимает свою бурлящую по застывшим венам от злости кровь, потому что единственный, кто мог к нему прийти - сосед. Парень. Он последний раз бросает взгляд на зеркало, утирает губы и осматривает шею на предмет остатков пятен. Набросив висящие на бельевой верёвке спортивки, он идёт к двери и распахивает, даже не взглянув в глазок. Парнишка перед ним застывает, раскрывая по-оленьи свои красивые глаза цвета жидкой карамели, малиновые, блестящие от бальзама пухлые губы в удивлённом вздохе. Пахнет он так же, как карамель. Его кожа ещё сохранила оттенок от летнего загара, что выделялся на фоне бледных полос от нательной майки. Чан жадно скользит по ним взглядом, по острым ключицам, что открылись в растянутом вороте старого подранного свитера. Парень заправляет за ухо прядку длинных пушистых волос, которые недавно перекрасил в естественный тёмный цвет - до того ходил, словно одуванчик, с высветленной пятнами соломой на голове. Говорил, что все ему комплименты делали, мол, на ангелочка похож. Чан только качал головой, потому что не считал также. Естественность ему шла куда больше, особенно когда тот не замазывал солнечные поцелуи, что звёздной россыпью украшали его щёки, острые скулы и ровный носик-кнопку. А ещё худые плечи и костлявую спину, по которым Чан проводит большими ладонями, затаскивая стеснительного парня внутрь квартиры. — Что такое, Ликси? — шепчет на ухо, прижимая к себе, — Минхо на работе? — Да, а она с похмелья, — трётся носом, словно котёнок, и послушно идёт за Чаном на кухню. Феликс живёт этажом ниже, на третьем, в их не очень-то многолюдной доисторической пятиэтажке с пьющей по-чёрному матерью и старшим братом, что барыжит подросткам из местной школы, тем самым зарабатывая им с братом на жизнь. Чем там занимается их мать, Чан не знает, но догадывается, что продаётся за бутылку таким же алкашам, как и сама. Минхо парень толковый, хоть и связался с наркотой, сам не сидит и за братом следит, чтобы не подсел и на полграмма, вроде, даже копит ему на учёбу. Он усаживает младшего за стол, а сам роется по шкафчикам в поисках хотя бы одной пачки лапши. Феликс стучит пальцами по столу, подпирая щёку ладонью, стыдливо краснеет щеками, но рассматривает оголённый торс старшего, следы глубоких шрамов на вычерченном прессе и широкой груди, когда тот ставит перед ним тарелку с химозно воняющей курицей лапшой, и царапины от собственных ногтей на мощных плечах, когда тот отворачивается, чтобы дозалить в чуть заржавевший чайник воды и поставить для горячего чая. — Хей, Бан Чан, — бархатным басом тянет, отодвигая тарелку лапши и собираясь встать. — Сиди, — холодно бросает в ответ, — Пока не поешь - ничего не будет. Всё, что отлично усвоил Феликс за свои семнадцать лет - бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Поэтому, когда он первый раз пришёл к соседу, после тарелки лапши и какой-то булочки с малиновым джемом сразу же снял штаны и раздвинул ноги. Не то, чтобы Чан был удивлён, но всё же перед ним всего лишь мальчишка, стоило бы сдержаться, но голова трещала от голоса, вкрадчивого, очень убедительного. Собственного голоса: "Возьми, пахнет вкусно, сам пришёл в лапы. Поиграйся, а потом сожрём. Кровь у него должна быть чистая, сладкая. Слаще, чем мы пробовали раньше." И Чан взял, быстро и грубо прямо на кухонном столе, приспустив спортивки до середины бедра. Феликс жмурился и до крови губы кусал, едва не заставив старшего потерять рассудок, пока он слизывал алую сладкую жидкость с его рта и яростнее вдалбливал в деревянную поверхность хрупкое тело. Парень под ним за всё время не издал и звука, только в конце тяжело выдохнул, когда Чан кончил в него. В момент, когда он поднял заплаканные глаза к старшему, поправляя на себе свитер, сердце пропустило удар. Бан почувствовал себя монстром, что выбирается из его разума под покровом ночи, срывая оковы человеческих ограничений и расправляя крылья животного безумия и жажды крови, выискивая новую жертву. Но за окном ярко светило осеннее солнце, а Чан сглотнул тугой тошнотворный ком ненависти к себе, подхватил парнишку под бёдра, не давая опомниться и натянуть штаны, унёс в спальню, где разнежил до стонов и жемчужных капель на впалом животе. Проснувшись один в холодной развороченной постели, Бан думал, что парень не вернётся, но каково же было его удивление и неописуемая, странная, радостная дрожь по телу, когда на пороге снова показалась соломенная макушка, что попросилась на ещё одну порцию лапши. Младший спустя долгое молчание, прерываемое лишь сёрбаньем бульона, рассказал про мать, что в тот день после двухдневной пьянки ловила отходняки и крыла его по чём свет стоит, а потом и толкнула с силой - Ликс продемонстрировал синяк на рёбрах от удара о тумбу. Чан молча слушал и хмурился, борясь с голосом в голове. — Она просто отродье, — говорил про себя. — Зато смотри какое лакомство она родила! — радостно раздаётся в ответ, — Вспомни, какой он вкусный, сладкий! Я ведь тебе говорил! Я всегда прав! А ты не сожрал его! — молчит целых пару секунд, — А, впрочем, я пока сыт, развлекайся, раз так хочется. Феликс никогда не задавал вопросов о холоде его кожи, поблёскивающих голубизной радужках обычно чёрных, словно бездна, глаз, сам лез к нему в объятия и даже иногда будто специально губы себе прокусывал, преждем чем тянуться за мокрым поцелуем. Никак не реагировал на пару раз забытую в ванной замоченную окровавленную рубашку, на недотёртые пятна крови на коже. Хотя нет, на последнее обращал внимание, но только для того, чтобы помочь вытереть. Никогда не спрашивал, кто такой старший и чем занимается, работает или учится, ему было достаточно того, что соседа зовут Бан Чан и ему двадцать четыре, а ещё он был не против смотреть глупые американские комедии и сопливые мелодрамы с ним. В постели ничего не просил, наслаждаясь тем, что был готов ему дать Чан в зависимости от настроения. Ну, так думал парень, а на самом деле темп выбирался исходя из сытости внутреннего монстра. Иногда Ликс приходил просто так, без повода, хотя он называл это "соскучился". Бан скоро и сам начал скучать за теплом его кожи, когда тот притирался в объятиях, за ментоловым запахом его волос, за мягкой скромной улыбкой и яркими живыми глазами. Через месяц их отношения обрели в этих ярких глазах смысл - они встречаются. Чан только кивал и улыбался, не развеивал розовые воздушные замки младшего, даже с его старшии братом познакомился в новоприобретёном статусе. Сегодня Феликс пришёл из-за матери, но на их времяпрепровождение это никак не повлияло - тарелка лапши, просмотр какой-то недавно вышедшей мелодрамы на хлипком ноуте, который тоже как-то младший притащил - Минхо за дозу выменял у какого-то из клиентов, - а потом долгий и страстный секс. Ликс сегодня впервые попросил Чана ускориться, прижался к его груди, обнимая за шею, даря бледным губам капельки крови со своих и сладкие тихие стоны. Бан, что до того двигался медленно, глубоко, сменил темп, стал привычно вколачиваться в податливое тело. Он вылизывал его губы, наблюдал за дрожащими ресницами, когда задевал комочек нервов лежащего на боку парня при каждом толчке. С трудом сдерживался, вбиваясь сзади, пока водил языком по выступающему позвоночнику и прикусывал косточки лопаток, притирался носом под ухом, где под губами в опасной близости пульсировала сладкая манящая венка. — Сегодня день города, — шепчет ему в шею Феликс, расслабленно закинув на него руку и ногу, приходит в себя, — Ночью много салютов будет, сходим посмотреть? — Возьми Минхо, — мычит ему в ответ Чан, подложив под голову руку и рассматривая узор трещин на потолке, — Не люблю гулять ночью. — Врёшь, ты постоянно где-то пропадаешь, — фыркает, словно кот и щипает под ключицей, — А Минхо не будет ещё пару дней, сам не хочу. — Меньше у окна сиди по ночам, простудишься, — вздыхает, поглаживая спину парня и прижимая к себе, — Я не пойду. — Ладно, — грустно вздыхает и целует щёку, поднимаясь, — Уже семь, мать наверняка ушла к очередным мужикам, — хмыкакт невесело и натягивает свитер, — Я к себе. Чан провожает его взглядом до дверей и тихо выдыхает, мысленно извиняясь. Лучше пусть младший обидится на его холодность, чем уговорит и будет в опасности. Феликс - единственное, что держит его на плаву, не даёт сойти с ума и глушит ненавистный голос в голове. Ликс даже с новым цветом волос остаётся его маленьким солнышком, которое греет его ледяную проклятую душу. Он ни за что не позволит ему пострадать, тем более от собственных рук. Темнота быстро опускается на город, а он открывает окно и вдыхает пыльный морозный воздух. — Я так ждал, — рокочет грудная клетка, — Та девчушка была горькой, видимо выпила, отвратительно. — Сегодня праздник, — вздыхает в ответ, уже не зная о ком говорит ему голос, наверное, о прошлой жертве, — Не попадись. — За кого ты меня принимаешь? — возмущённо. Это последнее, что слышит Чан перед тем, как его сознание уплывает в пустоту. Перед его глазами огни ночного города смазываются, рассеиваются, затягиваясь тьмой. Но в себя он приходит слишком быстро в этот раз. Видит, перед собой всё те же огни, только он гораздо выше, смотрит сверху. Где-то впереди взрывается фейерверк, рассыпаясь красными и зелёными огнями, за ним ещё один окрашивает небо в золотой, разливается дождём. Крупными хлопьями падает снег, которого точно не обещали по прогнозу погоды. Красиво. Он давно не видел ночь. Но именно это его и пугает. Как и звонкий смех рядом с ним. — Смотри, Чан! — Феликс вскидывает руки, прыгает перед ним, как ребёнок, — А ты не хотел! Бан застывает, судорожно выискивая в голове обрывки вечера, как он пришёл в квартиру младшего и согласился на его предложение. Нежное касание губ, радостная улыбка и сжавшиеся на рубашке пальцы. Чан ненавидит рубашки, а вот он просто обожает, только на них и требует тратиться, ведь один чёрт их хватает всего на раз или два - в зависимости от его аккуратности. Феликс в воспоминаниях быстро одевается и тащит за руку по слабоосвещённым улицам к одной из немногочисленных многоэтажек в их районе, поднимается с ним на крышу, улыбается счастливо и любуется салютами. Чан будто во сне видит, как опускается снег на его пушистые ресницы, а в глазах отражаются разноцветные вспышки. Он видит в них космос, те самые цветастые картинки из интернета и фантастических фильмов, что притягивают внимание неизвестностью и тайнами, что скрыты в миллионах световых лет от нас. Красные огни окрашивают снег вокруг и его ресницы в рубиновый. Как и руки Чана. Улыбка застывает на юнешеских губах, а радужка не дрожит, остановившись, медленно затухает. Как в замедленной съёмке Феликс падает на колени, а Бан рядом с ним, вгрызается в шею, пока сжимает сердце в пробитой грудной клетке. Оно еще пульсирует, из последних сил гоняет кровь по теряющему жизнь телу, позволяет паточной алой жидкости заливать его рот, ощущать её тепло в желудке. Истерический смех срывается с губ, мешаясь с бульканьем крови. Чан глотает её громко, с причмокиванием, смеётся и давится. Он резко отстраняется, смотря на упавшее в его ноги тело. Луна вышедшая из-за облаков серебряным блеском отражается в потухших глазах и на мокрых ресницах, дорожкой светится на луже крови, что в темноте кажется чёрным озером. Пятна веснушек ярче выделяются на побледневшем лице, их на самом деле гораздо больше, чем было видно раньше. Они словно звёзды, что показываются на небе где-то в лесополосе, где свет города не перекрывает их блеска. Чан прижимается к нежным холодеющим губам своими, размазывая по ним кровь. — Заткнись, — рычит, всё ещё смеясь. Только смеётся не он. — Никогда, Чан, — улыбается, дёргает их уголком губ. — Зачем ты сделал это? — кричит, хватаясь за голову, тянет волосы. — Ты знаешь ответ, — мягко, вкрадчиво словно ребёнку, — В нашей жизни есть только ты и я, Чан. Только ты и я. Всегда будет так. Подобных Феликсу в его бесконечно долгой, застывшей на двадцати четырёх годах жизни будет очень много. Он вечно будет искать тепло, чтобы согреть ледяную душу хотя бы на мгновение. Он всегда будет уходить в голодовки после смерти своего солнца, пытаться умереть, чтобы заткнуть монстра внутри на месяц или два. Но он всегда вернётся, мерзко захихикает ранним утром в его голове и всё начнётся заново.