Жан-Батист де Кари

Кукушка в очередной раз вылетела просить еду у своего хозяина. Зная, что не получит, намеренно продолжала изводить его, пятью недолгими вылетами, пока хватало сил. Кормильца кукушки это невыносимо раздражало, а ведь через какое-то мгновение такое гоготание пройдёт по каждому кабинету лепрозория и каждый крик будет сопровождаться скрежетом стрелок, толкаемых механизмом часов и скрежетом век, толкаемых глазами врачей.      Так получилось, что из всех неточных часов раньше всех срабатывали в кабинете врача Луи де Кари, вышедшего посмотреть не приехал ли его друг отец Евпатий. Он должен был вернуться сегодня из соседнего маленького города после осмотра местных и приезжих тел.     Как бы то не было, отца не было в часовне, а в сердобольных палатах с больными его и не могло быть. Луи знал, что, по одному, прокажённые, не представляют опасности, их можно осматривать, проводить операции и ввести диалог, но вместе они водят хороводы пламени, пуская в круг всех кто им попался. Именно благодаря кормящим лепрозорий прокажённых и врачей, он будет крепко стоять и расцветать.     Лепрозорий, стоявший ещё со времён последнего Крестового похода и никак с ним не связанный, находился ровно посередине между двух маленьких чумных городков, впрочем вся агломерация Бургундии была охвачена чумой и эскулапам лепрозория нравилось то, что они лечат именно лепру, хоть какое-то разнообразие. Самая часть смерть здесь от скуки. У всех по-разному, но обычно больные снисходят не позже года.     Доктора не имели определённой специальности, так что каждый был дерматологом, хирургом и рабом божьим. Так надо было чтобы обмануть болезнь. Как итог, синхронно раз в месяц после взмаха крыльев, они тасовали кабинеты. Но это ни на что не влияло. Врачи, как и пациенты здесь часто менялись из-за смерти, а вспышки болезни сменялись циклично эпохе. В целом, это тихое и спокойное место, но людям, по природе, нужно постоянно менять деятельность и от того в лепрозории высокая смертность.Луи де Кари пошёл проверять прачечную. Там никого не было и поэтому он закурил. Каждый раз когда он потягивал, лицо, покрытое будто хитином из-за лепры, осыпалось и отчасти тушила трубку и тогда запах в комнате становился помимо пряного-табачного, ещё и трупно-серным. В этот момент, неспешного подтягиваясь, через окно залез парнишка с виду лет двенадцати, на вид пресмыкающийся, два метра роста, с неосознанным видом лица. Они стояли и смотрели друг на друга около минуты. Луи из-за хронической отречённости, не делал первый шаг, а незнакомец, во взгляде которого была, очевидность и отсутственность, внимательно осматривался, пока не заметил отречённого бестельника. Оба от большого ума смотрели вдаль, резались об разбитые глаза, посасывали трубки и жевали табак, ждали хорошего слова, упавшего рядом, того самого которое наповал не убивает, но вызывает звон в ушах. В этот момент Луи позвали, но он уже взвёл курок вопроса. Луи: Минуту! Божоле, где твои родители? Незнакомец: Дядь, дай махорку пожевать, мне зубного червя надо выкурить.   Луи понял, что он точно не опасен, что он не пациент, но помощь ему требуется. На вопрос про имя незнакомец не мог ответить и тогда Луи дал ему имя по дедушке Жан-Батист де Кари, посвятил его, с помощью сподручного мусора в рыцари лепрозория и сказал идти за ним.    Когда он закончил курить из его ноздрей продолжил валить дым, будто он курил и верил, что это последний табак в его жизни. Во многом, Жан неосознанно, жил будто каждый день для него последний.      Доктору, для выявления диагноза, приходилось высоко поднимать голову, чтобы разглядеть то немногое, что можно было бы назвать сознанием, окутанным пеленой дыма. Луи погрузился в просвещённые глаза Жана, разбился о них, что потрясло его и он не смог бы после такого не взять единственного рыцаря лепрозория, ещё и богато выглядящего, ассистентом.     Колосс же почти не видел перед собой человека, так, маленький шарик покрытый черепицей лепры, из под которой не видно состарившихся, раньше времени, глаз.     Жан-Батист рассказал, что его принесли самые важные аисты, с которыми, правда, он долго бился и победил, хоть они и выклевали ему третий глаз. Пока они шли в кабинет, Жану приходилось пригибаться и тесниться, чтобы пройти в тесных стенах, а Луи, врач при лепрозории в пятом поколении, уже родился подстроенным. Даже кукушка раздражала его не так сильно, как его неподстроевшегося деда, утопившего её. Проходя палаты, Жан обратил внимание на отсутвие света, на то что двери открыты, но никто не бегает. Он смотрел в темноту, пока не понял, что на него смотрят сотни разрозненных ожидающих глаз, мечущихся по лицам и не находящих своё место. Впрочем, лишь врачи могли назвать лепрозорий своим домом и отчасти так и было. Лепрозорий принимал к себе только тех, кого намеревался съесть, а не просто выплюнуть.    В кабинете Луи отец Евпатий отстраивал часы, а точнее собирал по полу шестерни. Хоть и, умиротворение получаемое во время уединения с Богом и починка часов для него было одинаковое, сегодняшний день для него не задался.    Перевёрнутый треугольник Евпатий был как в тумане из-за курения пяти трубок одновременно, но при этом, в отличий от врачей лепрозория, он выглядел слишком здоровым.   Сразу же после выдоха лепрозория, первым в разговор ворвался Жан Жан: Топтатель земли, дай махру Евпатий: Не жую - после чего запустистил клубок дыма в их ничего Жан: Пока шли, я об Луи руку порезал, спаси Евпатий: Не повезло, помолись и иди поспи Жан: Мой бог слишком далеко отсюда, дядь, помоги   Луи был слишком занят рассыпанием себя в погребальные вазы, чтобы вступать в диалог. Евпатий: Святой Лазарь отправь меня к сарацинам - разражённо сказал ненавистник еретиков Отец Евпатий достал веник от бани и убил в Жане атеизм, но кровь всё ещё шла, впрочем часы бы сами себя не собрали. Пока Луи плавал в клубах табачного дыма, в который для крепости добавлялся перец, священник вернул пружины на место в карман и обратился к Жану. Евпатий: Богоотступник, хочешь посмотреть, как взрываются звёзды? Жан: Когда вдовам приходят письма, тогда и взрываются Евпатий: Именно, идём со мной, надо чтобы кто-то сердобольничал и сентиментальничал    Если человек никогда не выходил на улицу ночью, для него становиться переломным моментов выход в тёмный переулок. Город умирает ночью и перерождается днём, чтобы снова умереть. Но лепрозорий жив всегда, а счастлив лишь на мгновение, когда съедает постояльца.    Аполлинер Жофруа после превращения в объект лепрозория, стал просто Аполлинером. Перерождение в больного случилось когда он разрывал могилы и мертвец неподвижно укусил его за жизнь, а потом он ещё и заболел проказой и оказался в цепких лапах Евпатия.    Через четверть часа, после встречи с Жаном, святой отец, субъект и объект лепрозория оказались под окнами крепости. Аполлинер, умерший в пятьдесят, был без морщин, без мешков под глазами, но при этом гнил и выглядел утомлённым. Он играл на скрипке смычком, на котором почти не осталось волос, а сама скрипка была утоплена в его плечо, из-за чего у него были непропорциональные руки. Очевидно, что на ней он играл не переставая уже несколько недель.       Бывшие комбатанты скерцовым лепрозным канделябром биффуцировали ретивое, для негного и богоугодного, чтобы их души в паланкинах несли индифферентную панихиду в лепрозории. Но как вердикт, после сороковины и проказы, сызнова алкают тлетворности архаичной юдоли и тщетно ходатайствуют индульгенцию.    А теперь все эти некогда рыцари закидывали скрипача соломой и травой, и не смотря на это Аполлинер считал, что в его палате лежат лучшие из лучших, а в других – дикари, разрушавшими хоровод.    Каждый из них проживал отдельную жизнь в лепрозории, но всегда она повторяла жизнь до болезни и сводилась к ежедневным однотипным делам без попытки что-либо изменить.   Рыцарь лепрозория инстинктивно встал к Евпатию и Аполлинеру боком, держа в руках бинт и гитару, которые ему дал священник. Грехоотвод взял из рук Жана бинт и примотал скрипку к шее Аполлинера, чтобы наверняка не упала, а в руки дал ему гитару. Жану же дал пол-лимона. Евпатий и Аполлинер, который не переставал играть, поклонились и разошлись на десять шагов. После чего прокажённый сел, на мгновение остановился, прервав аккомпанирование дыханию лепрозория, задумался и начал играть сразу на всём и пел литании на всех языках которые знал.Левой рукой держал темп на гитаре, а правой рукой ездил смычком, иногда зажимая струны жестоким подбородком.       Туманный день озарился подробностями и так не хотел больше ничего слышать про Аполлинера Жофруа, что прокрутился и настал туманный вечер. Всё такой же сердечно-красный, давящий, вспыхивающий в унисон с прокажённым.    Прокажённый краснел и разгорался, земля и трава под ним горели, а бинт с инструментом вспыхнули на нём. Пламя отражалось в серебряных пуговицах Луи де Кари, находившегося возле прокажённых окон. Если бы на Аполлинере были волосы и борода, они бы тоже вспыхнули. Его глаза выпали, но он продолжал петь. Почувствовав жар пламени попытался его затушить смычком, не переставая играть, но оно уже разрослось слишком сильно. Он продолжать краснеть, разрываться и увеличиваться в размерах. Воздух настолько раскалился, что его можно было потрогать. По форме он представлял кирпичи чуть большего размера, чем предплечье Евпатия и с закруглёнными краями, а между кирпичами воздуха не было и если поставить туда руку, то она начнёт быстро стареть из-за отсутствия воздуха.   В Аполлинере уже не было ничего похоже на человека, впрочем, как и у секунданта с дуэлянтом, выглядевшими счастливыми, Евпатий из-за того, что его вечер удался, а Жана разводило и выворачивало из-за лимона. Так и сам Аполлинер из-за всех сил сдерживался, чтобы не засмеяться от жары. До встречи с Евпатием, рыцарь также сгорал только во время простуды и лечения от неё, представлявшее из себя диету, кровопускание и сильный жар от кузни.     Огненный шар катился и догорал, пока, в последний раз, не осветил лепрозорий. Накормив его, он дал другим возможность не быть съеденными сегодня. Остановился и осыпался, разноцветный дым, валил Атланту в ноздри, но тот лишь чуть прогнул и покачал небо. Пряно-табачный запас с трупно-серным оттенком держал воздух в страхе.     Провернув туфлю на пол-оборота, два метра паломника сделали шаг к Жану. Евпатий: Жан-Батист де Кари, ты обязан завтра прийти ко мне на утреннюю службу и рассказать остывшие мысли с идеями.    Жана разворачивало от горячего воздуха и вело обратно в санаторий.Священник покрестил лепрозорий останками жизни и отдельно уходящего Жана эксгумацией Аполлинера. Так они непонятно и с верой в завтрашнем дне, раскрыв Аполлинера, разошлись.      Обходя в лабиринтообразных коридорах, больных, прокажённых, заразных и дыры в полу, Жан впервые ощущал дискомфорт от невозможности думать. Он мог только понимать, что такое явление могло случиться только здесь.      После литургического возвращения, Жан был размещён в часах, в которых предварительно была заготовлена пустота. Двухметровый тяжёлый день спал там, пуская слюни на пол и тикал вместо часов. А Луи как за последние три года, не меняя ничего в своём расписании, уснул за завсегдатое количество времени на том же месте, где и всегда.     Наступила ночь. Вдалеке горели чумные дома, а вблизи все забывали о кризисах, болезнях и просто резались из-за долгов, ненависти и зависти. Резали друг друга иначе чем везде. Особенности флоры и отсутствие третьего измерения привели к самым тупым ножам, бьющим взгляд другим ножам.    Где-то за горизонтом, кто-то зачем-то чинил падающее каждый день светило и отправляли его обратно, предварительно накормив грешниками. Там же человек, перед отправкой светила, останавливал маятник, записывал какой человек и сколько не изменял своей обыденности и на тех, от кого только и пахло ею, он запускалмаятник с последним ощущением последнего дня.                                                               ВТОРОЙ ДЕНЬ     Утро, и вот архитектор лепрозория, непонятно и торжественно, выносит приговор ночи и начинает новый день.     В 16 лет Луи де Кари был отправлен отдыхать на море в составе Иностранного легиона, где во время первого же учебного боя был лишён чести и достоинства французского солдата в штыковом бою. Оставшиеся пять лет контракта отлежал внизу пирамиды санитаров, которым нужны были дополнительные медицинские руки для перверсии. Всё-таки войн нет, генералы падают от пьянства и пьяни, как падает кавалерист, многократно вывернутый наизнанку шрапнелью. Сложно получать медали и горящие звёзды, когда вся армия арьергардна самой себе. И вот, Луи в двадцать один, вернулся с мыслями о том, что всё кончено. В лепрозории он познакомился с блаженной мамой проказой и с прозелитарным отцом Евпатием, который пытается убедить себя в существовании Бога или хотя бы себя.    На утро Жана было не узнать, он за ночь оброс усами, хотя до этого был по-цирюльнически бледный и выбритый. Его дорогой костюм, висевший в шкафу поменял цвет и за ночь обильно оброс паутиной и был будто подожжён, но быстро потушен. Вылез из шкафа, когда Луи всё ещё спал за столом, тихо собрался и пробираясь по коридорам санатория, Жан-Батист де Кари отправился на утреннюю службу, как велел непризнанный святой.    Через мгновение, фигура оказалась на крыше, так гораздо быстрее чем на бесконечных лестницах. Вспомнив, как трансцендентные, бесформенные существа, которых не рисовали на фресках и витражах, из-за того, что они постоянно деформировались со скрежетом и возгласом к революции, забрали Жана из дома, и принесли его к воротам лепрозория, попробовал взлететь как они. Хаотично двигаясь и искажаясь - окончательно разбил веру Евпатия. Позже, найдя длинный, метров десяти, тонкий неописуемый предмет из дерева, похожий на полку и даже пахнущий как дерево, решил по нему добраться до входа. Закрыв глаза и оторвав сознание, он начал ориентироваться кожей и перешёл ко флигелю дачи Евпатия. Открыв глаза, Жан увидел, как целое, неотрицательное и меньшее нуля число глаз смотрели на то, как он играл свой гамбит. Отсутствующие партицепаторы аффективно спонсировали сердягу камнями и останками Аполлинера, а он продолжая ориентироваться кожей, упал, поцеловал паперть и вошёл в святыню. Из-за темноты он не увидел, что на его одежде, сшитой мною для него одежды, больше нет прожжённых Солнцем заплаток, зато хорошо вырисовывается прямоугольной силуэт самого Жана. Оплот блаженства, начинённый святостью и круглым черепом, отец Евпатий смотрел на него сверху вниз, пока мог, отпел его и сделал шаг назад. Жан-Батист раздвоился и встал.    Святые с икон за авторством Евпатия, свечи в канделябрах, орган у которого расстроенны все клавиши большой октавы, томились на малом огне и тухли от девятой волны носящихся взглядов прокажённых прихожан. Но все взгляды разом устремились на святого, ходячего под святым Лазарем, изображённым на потолке и такого же ходячего под потолком, Жана. Евпатий наклонился к нему и сказал: "Твоя утренняя служба началась, а закончиться когда я скажу. Иди, отмоли и отпой всё, что движется". После этого он сказал, какое-то напутствие, которое не было слышно из-за рокота, егоз и возгласов прихожан, вскинул руки, чтобы от него отошли, посмотрев на часы, остепенел и быстро убежал в свою комнату, находящуюся за муляжом Христа, припевая молитву.      Многие, увидев это, думали, что наступил апокалипсис, о которым на каждой сессии говорил Евпатий, испугались и выбежали из церкви, кроме одного старика. Я его видел всего раз в госпел хоре, где он пел низким басом с хрипотцой. Для того чтобы пройти к Евпатию, нужно было пройти мимо старика, но тот начал разговор Старик: Мальчик, ты заблудился? Выход там Жан: Дед, ты слепой? Почему ты не убежал? Старик: А зачем мне бежать? Конечно, он убежал и это может быть странно, но все сто лет как я хожу, он в конце каждого месяца убегает и трогать его нельзя, он может быть раздражительным и агрессивным, но это не главное. Больному на всю голову надоели бредни и он затыкает старика, вставив в рот перо, показывающее, что Жан чувствует, будто он тоже живёт сотню лет. Его выводили из церкви обеспокоенные, но он раз за разом бежал во внутрь. Наконец, преодолев долгий путь из наставлений и разглядываний ликов святых, Жан войдя к Евпатию, увидел ту же картину, что и с Аполлинером, но только Евпатий не был уставшим и истощённым. Комната Евпатия заставлена несчётным количеством предметов, тем чем он увлекался.   Не переставая играть смычком и придумывать прозу, Евпатий впустил воздух в лёгкие Евпатий: Здравствуйте, интеллигенция, каково "ощущение Аполлинера"? Жан: Мне струна в глаз отлетела, а манжет удавился удивлением Евпатий: Любезный, будьте добры перевернуть страницу нотного стана Жан так и сделал и перевернул страницу назад, а Евпатий не растерялся и сыграл произведение полностью, но наоборот. Так в нём появились новые ощущения, мысли и идеи.   И вот священник вернулся в самое начала, после чего откинул с облегчением инструмент в сторону и под звук струн, ударившихся об святой деревянный пол хотел начать скрипящие рассказы, но задев краем глаза часы и что-то осознав, крикнул Жану убираться, а сам побежал за скрипкой. Жан с обидой вылетел из комнаты и уже шёл на выход, но обида умерла и на её место пришла сентиментальность с которой Жан проделал долгий путь сквозь всех святых, но дошёл до бутафории Иисуса и снял с него гвоздей, которые Евпатий долго вгонял, после чего ушёл царапать витражи на стёклах.    Заспиртованные стены протрезвели при виде Луи де Кари в военно-медицинской форме с "добрым днём", дешёвым оружием ополчения, которым до этого эскулап никогда не пользовался. Луи закрыл занавески, убрал всё на свои места и расщепив сознание на стаю разбегающихся овец, стал ждать.           Тем временем в лепрозории, кукушка вновь вылетела просить еду, но она не ожидала, что рядом с часами будет стоять хозяин, который рубящим движением руки сначала отколол ей голову, а после и металлическую деталь, заставлявшую кукушку летать. Он досчитал в голове до трёх, чтобы убедиться, что она точно не вылетит, прошёл мимо часов и чудом увернулся от последней атаки птицы. Паноптикум из медицинских принадлежностей и вещей быта наблюдал за войной. Кабинет наполнил холодный и утренний воздух, остротой и понятностью. Луи смотрел на часы и думал о том, что кукушка гораздо больше него. Она могла бы случайно задавить его перед взлётом или наступить на него в гнезде. Он отошёл обратно к стене, закурил и смотрел снизу вверх, как оставшийся штырь вылетает раз за разом из часов.В его жизни никогда не было ничего нового или интересного, он не интересовался ничем и вот так тем же утром он умер от скуки, наглотавшись пыли из солнечного маятника архитектора лепрозория.       Луи не боялся смерти, даже внезапной. На военных учениях она свистела возле его ушей и пару раз встретилась с ним, пощадив. Ему повезло, что он так долго жил, без пагубности для себя ничего не делая. Он не пытался избежать смерти, и осознав, что это конец, продолжил стоять у стены. Эталон смерти, не вызывающий чувств, но настолько без эмоциональный, что ещё чуть-чуть и это будет самый эмоциональный конец. Он не сравниться со смертью, павшего в бою или погибелью человека сдавленным кожаной черепицей лепры, она ни с чем не сравниться. Она одна такая и только у него. Это самое необычное что делал Луи.    Жан-Батист де Кари пришёл с паломничества примерно через десять минут, когда обнаружил зацикленного Луи. Сентиментальный покойник стоял, оперевшись на часы, смотрел чтобы кукушка никуда не улетела.     После разговора с Луи, Жан обратил внимание на сломанные часы и на странные следы поломки, словно кто-то пытался их проглотить, но не вышло. Это однозначно был дикий офтальмолог, который покусал зацикленного за стетоскоп.   И вот так бы вот стоял, ограждая цирюльника от молний, но неся мысли, идеи вошёл паломник, который каждый день в это время шёл обедать с Луи. На часах был труп и у умывальника отдыхало тело. Давно покинутые, но недавно убитые. Всё такой же, молодой и золотой, с пятью трубками, превращающие носоглотку в автоклав, в меру многолетнего опыта не требовал объяснений, но для приличия перед отсутствием приличия, аккуратно заговорил с аккуратно сложенным пополам. Евпатий: Ну и беспорядок, помнишь где в Библии встречается похожий эпизод? Жан: Зря он всё-таки в часы полез, из-за него время остановилось Евпатий: Значит, когда ты пришёл жеманный уже манерничал у часов? Жан: Я считаю, что нужно чтобы он продолжил врачевать за вратами Евпатий: Хорошо, тогда, бери и читай его, пока идёшь к нашей святыни Жан: Я на чтении - монеты отливал... Евпатий: Ясно, тогда бери его как книгу и со всей силы помещайся в коридор.    Интеллектуалы шли по коридору, обходя могучих и быстрых, свежих и воздушных. Отец уже читал Жана как вдова эпитафию, но огорчению из-за того, что он спутал его не давало покоя. Ощущения Евпатия Жану тоже не давало спокойно идти и тогда упало слово, с такой силой, что прокажённые отхлынули от прохода, забыв о всех делах. Евпатий: Тяжело нести? Жан: К счастью, его ничего не тяготит Луи, от удивления, открыл рот. Он знал, что никогда не моргнёт, но рот захотел открыть. Евпатий: Расскажи, как ты оказался, во всём важном? Жан: Ногам стало скучно и так я оказался напротив лежачих глаз Евпатий надеялся выкачать стеклянными шприцами из учёного всё научное, но по итогу, перекрикивал сам себя Евпатий: А что насчёт Аполлинера? Жан: Много кричал, но мне в глаз попало семечко ржи. Такое маленькое, как я, но меньше чем я Евпатий: Я расскажу тебя триптих сгоревшего пантеона   Пока мы возвращались в родной лепрозорий из чумного города на извозчике, Аполлинер, измазавшись сбитнем, придающим ему сил и не позволяющий ему уснуть, учился играть на скрипке под стук уставшего сердца. Параллельно я читал ему книгу "Библия для животных" и рассказывал, что теперь он будет каждый час, каждого живого дня, учиться делать что-то новое. И что сейчас мы поедем на ипподром, потом на винодельню, а потом получать лечебную практику в лепрозории. Смерть Луи похожа на Аполлинера, такая разгорячённая, а Смерть Аполлинера похожа на Луи в последнюю секунду так ничего и не произошло                                                                                                                                                                             Они дошли и молча сели в комнате отца. Скрипящая пауза провернула все головы к окну. Ставные деревяшки открывали проёмные окна, загораживая блаженны лес светлой вечере.   Луи аккуратно поднялся с рук сына, поел и лёг отдохнуть. Вздохнул перед сном, подняв их. Жан: Скрипач от Бога, по чьей воле он умер? Евпатий: По воле придуманного мною лизергинового амфетамина. В двенадцать ровно, ощущение обязанного, сделать что-то для чего-то, жгло мне грудь тмином, тянула пшекельного из дома. Так я гулял и запоминал всё, что мне непонятно и ненавидимо, пока придумываемый мною на ходу реквием, из страниц всего моего, придумывал объяснение. И так я два тысячелетия и его храм, где мы сейчас, с их ликами внутри, жив со мной уже два тысячелетия. Ты всегда можешь обратиться к нему через тепло ломпадок-фителей, но я его создал и я ему уже не нужен.    Мокнув сердобольные ноги в жаждущие тела, Луи почувствовал взгляд страха, облитургиенный и обобтпетый, охлаждённый был укрыт простынёю от посторонних и осязаемых. Евпатий: Беги по горячему пеплу Аполлинера, ощущаемый, идейный, мыслительный. Проваливай, прямо сейчас. Камерный, ты слишком громко бился в одном темпе с китами и черепахами. Ты далеко от Луи, только потому что когда воздух, засвистит в деревяшках закрытой двери, я уверую когда лично встречусь с придуманным у ворот, и тогда ты услышишь, что кто-то меня увидел и он умрёт со мной, только чтобы всегда быть со мной. Узнай в литании как всё это лечиться и сразу беги сюда.     Обидно получилось, в шаге от того чтобы стать ассистентом врача, чтобы держать всякие блестяшки, значит надо отыскать эту литанию.            Евпатий через строки, литры видел, как Жан бежит ради отрады. И может он и не учёный, который мог бы помочь, и с лепрозория не упало ни одного камня, но всё равно невербально требовал спасенья от человеческой болезни.    Жан выдал себя за дверь и подходя к лесу, услышал тихий крик, после которого сразу ускорился.     В агломерации Бургундии возникло необычное и опасное явление вызванное настроениями, поступками и намереньями людей и составляющими их душ. Ряд людей знают о принципах его работы и даже о том как извлекать из него пользу и вредить другим. Известно лишь, что явление связано с постоянностью поступков.