Синяя звезда

      В конце ноября мороз по обыкновению подобрался нещадный. Зато к Новому году, небось, всё оттает, и снова сплошь будет коричневая дерьмовая возня… Не то, чтобы это главное, но Ли́шер предпочитал не унывать и думать о хорошем. Вот стукнет семьдесят девятый, и, может, на сей раз загорится над их головами счастливая звезда? Вернутся домой и забудут всё, как страшный сон…       Ночь была снежная, тихая и спокойная. Остальные говорили, что это не к добру, но Лишер не хотел накликать беду такими мыслями. Параноики хуевы. Веркари не настолько глупы, чтобы нападать промозглой ночью. Куда тут воевать, если зуб на зуб не попадает? А если и нападут, то… Не прорваться им, в общем. Перед крепостью — река, а мостов, помимо крепостного, нет в десятках миль с обеих сторон. Был один неподалёку, да разбомбили как раз от таких случаев. А в потёмках переплывать её вряд ли станут. Да и всех не перекинуть так скоро.       Год назад они дали достойный отпор. В этот раз тоже, даст Бог, справятся. Во всяком случае, Лишер знал, что не справиться он не может: собственная жизнь уж больно дорога.       Выдохнув облако пара и натянув на нос шарф, Лишер свернул к Южным воротам. Надо бы проверить, как дела тут идут, потом на стену подняться. Ночное дежурство — вот ведь попал… Такими ночами только у печи сидеть и водку пить, чтобы тепла не терять.       — Товарищ лейтенант! — солдаты в карауле приветствовали его и отдали честь.       — Докладывайте, что тут у вас.       — Спокойно всё, товарищ лейтенант, — отозвалась Ма́сра, серьёзного вида бледнокожая, как полумесяц, девушка с кучерявыми и светлыми, как пшено, волосами до подбородка.       — Не приезжали с провизией?       — Видать, до утра и не приедут. В такую погоду невозможно ведь ехать. — И свист ветра как будто подтвердил её слова.       — И то верно… Да… Даже поссать нельзя, член не отморозив. Но полковник наша ждёт удара. Не хочу на стену сунуться, я себе там последнее отморожу. Масра, милая, как прошёл твой день?       Серьёзность рядовой сразу потухла, сменившись смущением. Даже в скудном свете фонаря над воротами было заметно: её лицо отчётливо побагровело.       — Хорошо. А ваш как?       — Мог бы тоже хорошо, если бы не дежурство.       — Разрешите прикурить? — обратился другой рядовой, Ги́ллес, черноволосый, в противовес Масре.       — Кури на здоровье.       Неуклюжими от холода руками Гиллес достал пачку сигарет, вынул одну, зажал губами и зажёг фиолетовый огонёк, слабо прорывающийся через ткань перчаток; подкурил.       — Холодрыга в этом году редкостная, конечно, — опустил Лишер, принявшись от скуки ковырять носом ботинка снег. — Ну развлеките меня, что вы молчите? Расскажите что-нибудь.       — Да что рассказывать, товарищ лейтенант? День как день. Тревожно только… Ну, вдруг веркари и правда…       — Ой, да не мели ты чепухи! Крепость неприступна. Если они только по воде ходить не научились… Тогда да, делов будет… Ой и будет… Но такого даже Эгиль с Арнаксой не умели. А что уж про псин этих говорить?       — Не знаю… А с Белерата подкрепления не будет?       — Всё тебе скажи… Да не будет, наверное. Не знаю. — Ничего ему толком не сказали, вот он и не знал. С одной стороны, Лишер и не напрашивался лезть во всякие дела, а с другой, чувство такое было, будто бы с ним вообще нисколько не считаются. — Масра, а не хочешь со мной по стене пройтись?       — Ну как я… Не положено.       — А если я скажу, что это приказ?       — Ну если приказ…       Гиллес демонстративно прокашлялся. Лишер цокнул и закатил глаза. Вечно он всё портит. Масре он вроде двоюродный, или какой там, брат, а ведёт себя так, как будто жених её… А Лишер может хочет самому женихом Масре быть! Или не женихом… Хоть отведать её тела бы. Женщины давно не было… Ничего хорошего давно не было…       За воротами блеснул свет, послышался гул машины. Масра сорвалась тут как тут, Гиллес и Лишер пошли следом, пригляделись: вдали, сливаясь со снежными просторами, ехал белый грузовик, сбоку которого болтался кохарский флаг.       — Провизия что ли? — У Лишера аж глаза загорелись.       — Видимо, — хмыкнула Масра.       — Ну вот! Там небось и что-нибудь горячительное подвезли… Сейчас, ребятки, хапану нам бутылочку, и пропустим по стаканчику для обогрева.       Гиллес открыл ворота и пропустил грузовик. Тот остановился под аркой, на пункте, как и полагалось. Гиллес попросил пропуск, водитель показал его — и вдруг Гиллес изрёк:       — Что-то на вас не похоже.       Лишер нахмурился и собирался подойти ближе, но едва он сделал шаг, как водитель поднял пистолет и пустил пулю прямо в лоб Гиллесу.       — Гиллес! — Масра закричала и бросилась к родственнику, Лишер нагнал её и оттащил в сторону — спас от пули считай.       — Уходи отсюда! Доложи немедля, что на нас напали! — Лишер сорвал изогнутый меч, и лезвие вспыхнуло фиолетовой паутинкой, стоило отпустить магию.       — Но…       — Это приказ! Пошла!       Масра развернулась и, громко дыша, понеслась прочь. Лишер кинулся на врага под личиной водителя. Полоса магии сорвалась в клинка, стоило им взмахнуть, хлестнув по мужику, отчего тот упал. С кузова вышло ещё трое. Полутьму сотрясли вспышки магии. О холоде можно было позабыть.       Лишер не был готов к такому напору. Не здесь, не сейчас. Трое на одного — это сильно. Они оценили его, атакуя магией, но он оборонялся — даром что так ни разу и не ударил в ответ. А потом — резкая боль в затылке. Лишер упал, и холод снега иглами пронзил его лицо.

***

      Боль. Голова раскалывается. Спина ноет. Лицо словно отмерло, обожжённое морозом. Во рту — холод. Снег на губах. Лишер издал тихий стон и медленно открыл глаза. Кругом — грубые голоса, которые перебивал звон в ушах. Что за херня?..       — Да положь его в каморку и всё. Потом разберёмся.       Речь… Вуркарская. От того и стало страшно: в Союзных войсках никто не говорит на вурка́рском, пусть даже если знают его на зубок — как многие кохарцы, как и он сам. Это веркари. На них напали… Веркари. Но как они смогли? Да ещё и с тыла…       Лишер почувствовал, как его руки, промокшие в снегу и немые от холода, завели за спину. Ощутил тяжесть, сковавшую запястья. Наручники… Проклятые собаки. Лишер тихо зарычал и усилием воли поднялся на колени.       — Глядите… Очнулся!       — Не-не, не надо нам такое…       Люди в коричневой форме. Веркари, а́нксовцы? Нужно зажечь магию. Нужно встать. Нужно сражаться. Лишер не понимал, что он делает, но знал одно: угодить в лапы этих тварей не желает точно.       — Ещё подреми, дружочек.       Снова тупая боль в затылке. Снова темнота.

***

      Ветра нет. Но холод остался. Как и боль. Лишер поднял тяжёлые веки и ничего не разглядел. Темнота. Но почему тогда он видит огонь?..       Темнота.

***

      Руки ноют. Спина тоже. Голова гудит. Крики. Выстрелы. Грохот. Где он. Сколько времени прошло? До сих пор темно. Стало теплее.       Веркари оказались хитрее, чем он думал. Что стало с остальными? Что будет с ним?       Бессилие снова наваливается неподъёмной тяжестью. Катастрофически хочется спать. И снова он проваливается в пустоту.

***

      — Поднимайся! — пинок и жёсткий приказ разбудили Лишера столь внезапно, что он подскочил бы, если бы его руки не были закованы в наручники, а ноги не затекли.       Пришедшая за ним женщина-громила рывком поставила его прямо и подтолкнула к выходу. Всё это время, сколько бы его ни прошло, он провёл в каморке на посту. Теперь, когда рассвело, Лишер видел это ясно и чётко.       Вид белого снега обжёг привыкшие к темноте глаза. Затылок прострелила боль. Ноги и без того путались, и в конце концов Лишер упал на колени, чудом не зарывшись лицом в снег.       — Позорище, — выплюнула женщина. — Борцы хуевы. Погляди иди, до чего доборолись!       Внутри крепости царил настоящий хаос, и от увиденного у Лишера встало сердце, а в горле повис тугой тяжёлый ком. Кругом — трупы. Бесчисленное множество, от которого разбегались глаза, настоящее поле мертвецов. Нигде он такого не видел. Даже в прошлом году, когда веркари нападали в последний раз, даже когда Альцер Махтир выпустил ту злополучную молнию…       Это был настоящий кошмар наяву. Снег был красным, словно таким и выпал. И всюду — люди в военных формах. Веркари, которые опознавались по нашивкам красно-жёлто-пурпурного имперского флага, и кохарцы-предатели, анксовцы, с зелёно-чёрной нашивкой. Лишер взглянул на женщину, которая его вела. Сержант. Анксовчиха. Если он и хотел сказать ей что-то язвительное, уничижительное, что-то, что могло пристыдить эту подлую изменницу, то… Язык не поворачивался. Лишера сковал страх при мысли о том, что он также может лечь замертво на этом снегу.       Его вели долго — и, в общем-то, не его одного. Стягивались другие веркарийцы на пару с Чёрными, кто вёл прочих солдат. Рядовые, сержанты, лейтенанты… Многих Лишер знал поименно. И где-то вдалеке увидел даже Масру. Хотел позвать, но не стал. Побоялся. Кто знает, что с ними собираются сделать? Пока он решил присматриваться.       Но Масра позвала его первой:       — Лейтенант Ко́ймиль!       Когда он повернулся, она уже вырвалась из-под надзора и бросилась к нему. Лишер замер, и даже эта женщина не могла сдвинуть его с места. Дурочка, какая же ты дурочка… Плетью магии её огрели по спине. Масра вскрикнула и упала.       — Шагай! — Лишеру тоже не дали стоять на месте, грубо пихнув вперёд.       Что бы ни случилось, он должен бежать. И Масру… Масру должен спасти… С этой мыслью он и провёл путь до темницы, которая располагалась в узкой, но необычаянно высокой Грозовой башне.       Лишера поместили в камеру на третьем этаже, бросив на каменный пол, как коровью лепёшку. Сырые, покрывшиеся паутиной и пылью стены, маленькое окошко под потолком и сплошная пустота — здесь не было ничего. Женщина захлопнула дверь, оставшись снаружи, и тогда Лишер позволил себе завалиться набок, щекой втемяшившись в грубый промозглый камень. Он смертельно устал. Голова раскалывалась. Хотелось спать…       Он прикрыл глаза, но через несколько минут распахнул. Нет, больше спать нельзя. Нельзя. Нужно бежать. Присев, он извернул руки так, чтобы пальцы коснулись наручников, и стал магией плавить металл. Вряд ли получится… Но он должен попробовать. Он должен бежать. Бежать бежать бежать.       Щелчок замка заставил его вздрогнуть и отвлечься от своего занятия. Он ожидал, что кто-то войдёт, но его просто закрыли… А потом послышался разговор:              — Многовато пленных, — пожаловалась женщина. — Их, прости Боже, кормить надо хоть иногда… Ртов дохрена получается.       — Да вижу я. Не слепой. Но что поделать? Командование их на самих себя руки поналаживало-то. Ко́йцер, говорят, горло себе перерезала.       — Да ну?!       — Жуткое дерьмо…       Лишер весь окаменел, с неверием уставившись на дверь, из-за которой доносились эти разговоры. Нет, неужто… Нет, полковник говорила о такой возможности. Допускала, что вторжение веркарей может обернуться катастрофой — жизнь штука такая, что ничего не просчитать до конца. Говорила, чтобы офицеры, посвящённые во всякого рода детали и состоящие в партии, не допускали пленения. Жизнь отдать — но свободу сохранить. Знания, которыми обладают, тоже. Лишер никакими знаниями не обладал — вот и казалось ему это всё несерьёзным…       — Ниэ́ль сам не свой от этой хуйни, — продолжал мужик. — Кроме мясца допрашивать некого. Лейтенантик твой, может, и сгодится. Ещё пару других взяли, но не знаю даже… В общем, сведения нам нужны. Ка́рнар сказал никого не убивать, пока не разберёмся.       — И сколько же продлится это «пока»?       Они начали уходить. Лишер подорвался с места, двигаясь не слишком ловко со сцепленными со спиной руками, и тихо подкрался к двери, дослушивая отголоски разговора.       — А хрен его знает. Скоро принц наш многоуважаемый приедет. — Голос мужика так и сочился злобной иронией. — Он, как повелось, и разбирается, куда кого девать.       — Этот сопляк белобрысый? Боже…       — Ну так а кто, если не он? Он у нас души распределяет, так сказать… Кого в Канос, а кого в Ха́йгель… — Взгоготнул. — Ну и хоть и внебрачный щенок, а Йеноинз его любит. Видать потому что он как дочка!       Гогот растворился в каменных стенах.       Лишер привалился плечом к стене и медленно сполз на пол, пытаясь переварить шок от всего услышанного. Командование мертво. Полковник Койцер сама вспорола себе горло. Сюда едет веркарийский принц.       Лишер не хотел гадать, что будет дальше. Одно он знал наверняка: нужно выбираться, и как можно скорее. Вернувшись в свой угол, он стиснул зубы продолжил пилить наручники.       Шли долгие часы, судя по ощущениям и по тому, что солнце медленно перекочевало на южную сторону. Металл то и дело накалялся, и приходилось останавливаться, пока не остынет, и только потом продолжать. До завершения ещё как пешком до Анне́ры.       Лишер дошёл до середины, когда за дверью послышались шаги и она неожиданно и с грохотом распахнулась. Вошли двое веркарийских солдат: совсем юные на вид светловолосые девочки-близняшки, которых Лишер, право слово, нашёл бы симпатичными при иных обстоятельствах… Но их миловидные лица, искажённые непроницаемыми гримасами, хмурые, усталые глаза, повергли его в такой ступор, что он почти забыл, как дышать. Особенно, когда увидел в руке одной из них огромный шприц без иглы.       Одна подошла к нему, наклонилась и требовательно выплюнула:       — Открой рот.       Лишер похлопал глазами, отчего-то раздражившись. Неслыханно всё это! То, что его бросили сюда, как шавку побитую, что говорили, как с дерьмом… Он злился, но поделать ничего не мог. Потому что не представлял, что последует за этим.       — Рот открой, я сказала!       Она грубо схватила его за челюсть, вынуждая приоткрыть рот, и впихнула между губ кончик шприца. Язык ощутил холодную, отвратительную на вкус кисло-горькую жидкость. Тошнотворный вкус, от которого содрогалось всё нутро; и Лишер дёрнулся, но девка не отпустила его, пока не влила всё.       — Глотай!       Пришлось. На силу Лишер проглотил эту херню. Что это, он не знал. Мог только догадываться — но не хотел в это верить. Это всё испортит. Всё перечеркнёт.       Веркарийские девки ушли, и он продолжил плавить металл. Очень скоро, впрочем, магия стала угасать. Прямую напористую струю сменили слабеющие жалкие всполохи, и их было слишком мало, чтобы подчинить толстый кусок металла. Лишер стиснул зубы, борясь с накатившим паническим отчаянием, от которого щипало глаза и пульсировало, словно раздутое нечто, нутро, и продолжил.       Он должен выбраться. Должен. Он выберется. Непременно выберется. Несвобода — это не для него. Он не собака, чтобы сидеть на цепи. Он столько всего ещё не сделал, не увидел… Всё больше уходило сил, и он весь покрылся потом, пока магия не исчезла совсем, и не остались только жалкие искры.       Они дали ему это дерьмо, подавляющее магию. Чёрт. Чёрт чёрт чёрт. Лишер зашипел сквозь стиснусные зубы и с силой дёрнул руками в разные стороны. Наручники не разбить. Они всё ещё крепки, и несколько отчаянных ударов по стене, из-за которых он ободрал себе руки, это доказали.       Лишер наклонил голову и с ужасом уставился на трещины на камне. Как паутина. Он — как муха. Ему не выбраться.

***

      Лишера разбудил щелчок замка на двери и топот шагов. Сон как рукой смахнуло, он подскочил, спиной вжимаясь в угол, где и провёл последние часы, и зажмурился от ударившего в глаза света. На улице глубокий вечер — об этом свидетельствовала тьма, в которой он был ещё мгновение назад.       К нему вошли всё те же близняшки и ещё один человек: молодой, с рыжими волосами такими яркими, точно горящий огонь, чуть выбивающимися из-под фуражки. В темноте Лишер с трудом смог разглядеть зелёно-чёрную нашивку. Это из анксовцев. Ублюдок.       Близняшки приволокли два стула, один из которых поставили посреди камеры, а другой — напротив, ближе к двери.       — Спиной повернись, — сказал одна, подойдя к Лишеру. Он не послушался. Замер, пытаясь разглядеть офицера и его погоны в полутьме. И тогда она схватила его за плечо и грубо развернула лицом к стене. — Вот ведь сукин сын… Наручники пытался поплавить.       — Бог с ним, — безразлично бросил рыжий офицер. — Пытался, да не вышло. Это даже смешно. Расстёгивай его и усаживай на место.       Голова, всё ещё мутная и тяжёлая от ударов и потрясений, соображала плохо. После той отравы слабость накатила и вовсе нещадная, так что он не мог противиться ничему, что с ним делали. Всё как в тумане, а звуки все — как сквозь толщу воды. Вот Лишер уже сидит на стуле, вот эти однолицые мерзавки орудуют вокруг него… Привязали к стулу по ногам и рукам! Лишера как молнией пробило, он взвинтился, дёрнулся, но вырваться не вышло.       — Ждите за дверью, — сказал рыжий, снял фуражку и присел на второй стул. — И ждите сигнала. Возможно, та девка здесь пригодится.       Близняшки ушли, Лишер остался с ним один на один. Несмотря на неясность мыслей, чувство страха зарождалось достаточно отчётливо. Это допрос.А на подобных допросах, с такой изначальной постановкой, как повелось, никогда не церемонились.       — Ну что, очухался ты после сна? Можем приступать? Или мне тебе помочь?       Лишер сглотнул. Но желание перестать чувствовать себя таким униженным, жалким и забитым перевесило здравый смысл.       — Не собираюсь говорить с предателем на языке его новых хозяев.       Офицер пресно усмехнулся — и перешёл на вуркохский:       — Борец… Все борцы, пока дерьма не хлебнут сполна. Я буду говорить с тобой на нашем, — протянул он со злой иронией, — если ты будешь мне отвечать, так и быть. Лейтенант Коймиль, значит? — Он прикурил. — Ты один из немногих офицеров, кто выжил. Ваше командование оказалось хитро и самоотверженно, что даже похвально. И всё же, выживших они конкретно подставили.       Лишер ничего не хотел говорить. Да и нечего ему было сказать. Человек, что сидел перед ним, был молод и рыж. Лет двадцать семь ему, больше не дашь. Угловатое лицо, в котором сочеталась воинская суровость и что-то по-детски ребяческое, и мутный взгляд, внушающий необъяснимую опасность. Либо же это его собственный страх. Меня будут пытать.Лишер не хотел об этом думать, но мысли не спрашивали, когда им лезть к нему в голову.       — Скажи мне, лейтенант Коймиль… — Он выпустил сизый дым изо рта. — Подкрепление из Белерата к вам прийти не планировало?       Лишер поджал губы, но взгляд не отвёл. Отвечать нельзя. Но и не отвечать — тоже. До чего же здесь холодно… Он понял это только сейчас.       — Не знаю.       — Как это не знаешь?       — Меня не посвящали в такие детали.       — Брехло ты сраное. Не могли не посвящать тебя. Как бы они тогда планировали оборону, контратаку, всякое разное? Это важный момент, который должен быть учтён. Я ведь тоже лейтенант. Но я про всё знаю.       — У нас всё не так. — Лишер не выдержал и опустил взгляд.       Несколько секунд — молчание. Рыжий пропустил тягу, задумчиво хмурясь, а потом выплюнул по слогам:       — Брех-ло.       — Я не лгу.       — Тогда смотри на меня.       Лишер поднял глаза, стараясь вложить во взгляд всю свою ярость, которой, право, было не так уж много, но вышел, казалось, только страх.       — У тебя глаза бесстыжего врунишки, который и пиздеть толком-то не умеет. Я повторяю снова. Что. С Белератом?       — Я не знаю.       Рыжий бросил сигарету на пол, затушив носом ботинка, и в один шаг оказался над Лишером, грубо схватив его на лицо, и зашипел, плюясь:       — Я не приму «не знаю» в качестве ответа. Белерат был осведомлён?!       — Говорю же: меня не посвящали! — выдавил Лишер, морщась от боли. — У полковника свой круг доверенных лиц был… Откуда я могу знать…       Звякнул металл. Над лицом Лишера — прямо над глазом— нависло острие ножа. Серебряное, поблёскивающее, оно, казалось, источало холод. Инстинктивно Лишер попытался отодвинуться, заёрзав на стуле, запрокинуть голову назад, но рыжий крепко и стойко его держал.       — Я вырежу твои лживые глаза, — проскрежетал он. — Сначала один. Если не ответишь — вырежу и второй. Если не ответишь даже тогда — оба я скормлю тебе. Всё ещё хочешь молчать?       Кончик был слишком близко. Кажется, сантиметра два — а потом вонзится. Хотелось закрыть глаза — но терять из виду нож было не менее страшно. Что отвечать? Предать родину и сохранить глаз, утратив притом честь, или же… Нет, нет-нет, этого не…Нет. Это кошмар. Страшный сон. От холода на дежурстве свалился без сил и снится теперь ерунда. Он не здесь. Это не с ним.       — Будешь молчать? Не бережёшь себя, щенок… Что ж, это я даже уважаю. — Он опустил нож, и Лишер с ужасом и одновременно облегчением выдохнул, уронив голову вперёд и содрогнувшись всем телом. Холод стал сильнее. Или он так дрожал от страха? — Такие жертвы ради общего блага… Девочки, куколку нашу мне приведите!       — Так точно, лейтенант Аранне́! — отозвался голос по ту сторону двери.       Кого-кого привести? Лишер гадать не желал. Он радовался, что на сей раз ему повезло. Пронесло. Но чутьё подсказывало: это только начало.       — Симпотный ты паренёк, напоминаешь мне одного — только рожа у него потемнее, — опустил ни с того ни с сего Аранне. — Я бы проверил границы твоего самопожертвования… Но как-нибудь в другой раз. Сейчас меня больше интересует, к чему может завести твоё желание постоять за других.       Просто с минуту или две, и дверь открылась, и в камеру затолкали Масру. Побитую, в наручниках, с засохшей кровью на левой щеке и пылающей ярко-красным ссадиной —на правой.       — Лейтенант Коймиль? — Её глаза наполнились слезами, стоило ей взглянуть на него. Его — тоже. Как бы он ни был рад её видеть, но… Не здесь. Не сейчас. Это не сулило ничего хорошего.       — Масра…       На заметно слабых ногах Масра сделала два шага к нему — а потом Аранне схватил её под локоть, удерживая на месте.       — Ты сюда не ради него пришла. Нет-нет, красавица… Вот что, лейтенант Коймиль. Она к тебе рвалась. И там, во дворе, и в камере… Трижды про тебя спросила. Что бы вас с ней ни связывало, вы друг другу ведь не безразличны, правда? — Его губы тронула зловещая ухмылка.       Лишер не стал отвечать. Вопрос недобрый. Ответ может стоить многого. И всё же, как ему хотелось подняться, вломить этому гаду… А Масру взять — и бежать с ней. Он родственничка её не уберёг ведь… А её — убережёт?       Лишер взглянул на Масру вновь. В её глаза, что зеленели на солнце — но только не здесь, среди мрака холодного камня. На родинку, что была у неё над правой бровью — в такой темноте не видно, но он помнил. Лишер взглянул и в полной мере понял: он действительно боялся её потерять.       — Ты хочешь её, лейтенант Коймиль, правда же?       Лишер опустил глаза. Не смотреть. Не отвечать. Аранне куда-то шагнул, а Масра испуганно выдохнула.       — Хочешь её вот так?       Зашуршали одежды.       — Нет… Нет!       Голос Масры заставил Лишера поднять глаза и подорваться на месте — даром что ремни удержали его точно в той же позиции. Аранне сорвал с неё штаны и бельё, оголив низ. Масра зарычала, дёрнулась, но он держал её крепко       — Отпусти её! — рявкнул Лишер. — Не трожь!       — С чего бы мне её не трогать? Она — моя пленница, и я буду делать с ней всё, что захочу. — С безумной радостью подвёл Аранне и улыбнулся. — Или ты хочешь оказаться на её месте? Нет? — И снова его настрой стал угрюмым, мрачным, зловещим, и взглядом он словно распилить его желал напополам. — Тогда просто скажи мне, что там с Белератом, и я её не трону.       — Лейтенант Коймиль?..       Он не стал думать. Ещё пару минут не представил бы, что так легко расколется, но… Всё же, ради Масры он был готов на многое.       — Полковник Койцер не просила подкрепления. Она уведомляла командование Белерата о возможном нападении, но рассчитывала справиться своими силами.       — И Белерат сам не проявил инициативы?       — Об это мне ничего не известно. Правда. Но если бы так было… Они бы наверное уже были здесь.       «Наверное» — было ложью, что он вплёл в правду. Лишер не знал, как оно на самом деле, но надеялся, что это маленькое враньё введёт их в заблуждение. А может, с Белерата уже завтра грянет подмога? Вряд ли, но он хотел верить. Пусть придут, пусть вызволят его и Масру.       — Ваша командующая всё-таки была страшно тупой дурой… Ну а что Белерат будет делать, когда узнает о падении крепости Хайзет? Если ещё не узнал.       — Готовиться к атаке? Отправит подкрепление в город? Не знаю, правда… Об их делах я не шибко осведомлён. — Лишер украдкой взглянул на Масру. Ещё глаза блестели в полутьме, мокрые от слёз. А Аранне по-прежнему держал её, обхватив рукой за талию. — Отпусти её… Она-то точно ничего не знает… А я всё сказал уже.       — Ага. А человек там сколько? Правда, что пять тысяч, или прибавилось?       — Пять с половиной… Наверное.       — Так наверное или пять с половиной?       — По последним сведениям пять с половиной. Может, что-то и поменялось…       — А по технике у них что? Не блеснула ваша военная инженерия умом?       — У нас из нового только гасилки…       — А что про аэродром скажешь?       Вопрос один за другим, один за другим. А Лишер мог лишь на Масру смотреть. Аранне всё ещё держал её, и её тихие всхлипы становились всё более частыми.       — Отпусти её.       — Это не ответ на мой вопрос.       Снова шелест одежды. Аранне спустил штаны. Лишер сжал кулаки, порываясь вперёд, но ничего не вышло. Слишком крепко привязан.       — Нет! Отойди от неё! Не трогай! Оставь её! Она ни в чём не виновата!       — Никто ни в чём не виноват, лейтенант Коймиль. И всё же, мне она по нраву больше тебя.       Крик вырвался изо рта Масры, когда ублюдок Аранне толкнул её к стене, спиной разворачивая к тебе. Лишер видел его голый зад, слышал шорохи, тихие мольбы-ругательства Масры, которая не могла ни вырваться, ни даже толком попытаться дать отпор.       — Смотри же, товарищ лейтенант. Твои упирания, твоя ложь, твои недомолвки — правда ли они спасли кого-то в итоге?       Масра всхлипывала, тяжело дышала и срывалась на хрипы.       — Она думала, что ты ей поможешь, а ты её подставил.       — Отпусти её! Я всё скажу!       — А мне уже и не надо!       Приведённый в ярость, Лишер смог вскочить со стула, и с этим же стулом упал на пол, завалившись на бок. Плечо пробила боль от удара — хоть бы без вывиха… Аранне расхохотался. И всё продолжилось. Шарканья, шорохи, полустоны, угрюмые вздохи… Всего за день жизнь превратилась в кошмар, а Лишер лежал на полу и ничего не мог с этим поделать.       Не так он всё себе представлял. После прошлого года, после гибели стольких людей, он надеялся, что его отправят в тыл. Прибыл в начале октября — а к концу ноября уже первая битва, в которой он совершенно не показал себя как достойного. Не сделал ничего выдающегося. Не спас ничьи жизни — кроме, разве что, своей… Этим он был трусоват, когда решил прятаться под обломками, едва запахло жареным. Он просто не может быть самоубийственно храбр, как все. Хочет быть верен родине, как они, но… Себя Лишер всё-таки любил сильнее. Тогда он надеялся попроситься в тыл. В академии какой-нибудь новобранцев поучать — это было бы другое дело… Но кто отпустил бы его после того, что тогда случилось? И вот, он здесь. И Масра… Нет, она не заслужила… Но и себя подставить…       Лишер зажмурил глаза, чувствуя, как слёзы бегут из глаз, затекая к виску. Мерзкие звуки насильственного сношения не покидали его. Грубые, грязные, отвратительные… Масра, бедная.Лишер знал, что этого себе никогда не простит.       Потом… Он потерял счёт времени, но в какой-то момент наступила тишина, но глаза открыть он побоялся. Он не хотел видеть Аранне, это прислуживающее веркарийцам чудовище. И тем более не хотел видеть Масру. Как он теперь посмотрит ей в глаза? Что теперь скажет? Как они будут жить с этим?       Времени прошло много, а тишина так и не заканчивалась, и Лишер всё же решился открыть глаза и оглядеться, насколько это было возможно в том положении, в котором он остался лежать.       Как оказалось, он уже давным-давно был один.

***

      Снова щелчок замка. Снова топот ног. А Лишер только заснул спокойно, перестав мучиться от боли в зажатом между полом и собственным телом плече… По стенам ползали алые пятна восходящего солнца, а прямо напротив его лица стояли обшарпанные носы ботинок. Две пары. Неужели снова эти близняшки-мерзавки?       Одна взяла его под руку, другая схватилась за стул, и они подняли его, отчего Лишер громко, с облегчением выдохнул. Онемевшую руку прошибло тысячью невидимых иголок, в глазах потемнело от резкой смены положения; а когда прояснилось, то Лишер увидел не близняшек, а каких-то парней.       Вдохнув полной грудью холодный воздух, Лишер закашлялся. Горло раздирала сухость — Боже, воды бы сейчас! Но вместо воды он увидел шприц без иглы — снова эта отрава. Сопротивляться он не стал. Всё равно смысла нет. Вчера его скупые попытки оказать некое подобие сопротивления ведь чем окончились?..       — Масра! — выпалил Лишер, проглотив тошнотворное средство. — Где Масра?!       Они проигнорировали его вопрос. Вероятно, даже и не знали, кто это такая. Но всё же, они отвязали его, а потом открыли дверь и ушли. Лишер ещё минуту сверлил взглядом пласт металла, замыкающий камеру, с ужасом осознавая, что только что упустил шанс на побег. Он мог сорваться с места, врезать одному, другому, а потом… А что потом?       Лишер выдохнул, опустив голову. Он слаб и жалок, наверное… Когда-то его мучила совесть, что он думает только о себе. В частности, после того дня. Двадцатое ноября семьдесят седьмого… Выведенных кровью восемь цифр. Столько людей полегло… За отцов и матерей, за братьев и сестёр, за сыновей и дочерей, за возлюбленных. За дом, за семью, за покой, за мир, за счастье. За свободу. За будущее Кохары. А он думал только о себе. Но и за себя, как оказалось, постоять не способен.       Взгляд Лишера скользнул к двери — около неё стоял круглый металлический поднос со стаканом воды, ломтем хлеба и помидором. Неужто…       Лишер кинулся к подносу, упав на колени рядом, схватив стакан и осушил до дна. Вода! Наконец-то! Он не думал, что будет так рад воде. Тут же Лишер схватил в помидор, мягкий и страшноватый на вид, но ему уже было наплевать. Он не ел с полтора суток, и живот у него не разрычался лишь потому, что куда больше он испытал за это время ужаса чем голода.       Два укуса — и в горле поднялся тошнотворный ком. Лишера ни с того ни с сего вырвало на пол и накатило страшно головокружение. Желчь вязкой нитью потянулась с губ; он её сплюнул. А потом взглянул на то, что из него вышло, и увидел вязкую ярко-бирюзовую жидкость, растекающуюся по полу.       Это дерьмо, подавляющее магию, вышло из него — и тут его осенило… С прошлого приёма прошёл уже день, и, быть может… Лишер щёлкнул пальцами. Магия вспыхнула фиолетовым огоньком.       Тогда он понял: всё же, он ещё может отсюда выбраться.