Синяя звезда

      Перед Марксаном развернулась красная, как кровь, река. Вода мутная, совсем непрозрачная, словно и не вода это вовсе, а какая-то мерцающая ткань. Кругом — пурпурное марево, сквозь которое еле-еле пробивалось золотое солнце. Странная, выжигающая взор картина. И тишина — мёртвая, нерушимая, как под куполом. Или…       Бах. Бах. Бах. Где-то очень далеко. Еле уловимо. Где все остальные? Марксан побрёл… Куда-то. Всё шёл и шёл, даже не видя в пурпурном тумане, куда; а потом вернулся к красной реке. Только теперь он был в другом месте — догадался об этом, когда, взглянув под ноги, увидел прибитого к берегу лежащего сокола. Его буроватое оперение чуть покраснело, окрашенное кровавой водой, а одно крыло слабо подёргивалось — только так Марксан и понял, что птица ещё была жива.       — Марксан! — Из пустоты раздался крик.       Он обернулся, но кругом не было никого: только пурпурное марево и далёкий-далёкий, почти не слышимый, редкий грохот. Он снова вернулся к птице. Страдающий, будто человеческий хрип вдруг вырвался из её глотки. Умирает в муках, пернатая… Добить бы её по-хорошему. Марксан ботинком наступил на голову птицы, и чем сильнее он надавливал, тем громче становился хруст.       — Марксан!       Это была Роксана? Он снова огляделся, но не нашёл её. Туман и река. Река и туман.       — Марксан, подъём!       Всё смазалось, стоило ему моргнуть, и жгуче-яркий пейзаж сменился видом деревянного пола и обшарпанных стен. Это был сон… А сейчас его кто-то будил. Наверное, Роксана. Во рту ужасно сухо, но вставать совершенно не хотелось.       — Пиздец какой-то… Подъём, говорю!       — Отстань, — прохрипел Марксан, лицом уткнувшись в одеяло, подложенное вместо подушки. — И вообще, свали!       Помнится, ночью на то, чтобы нормально расстелиться, сил не было. Да и чтобы раздеться тоже. Они вчера хорошо наклюкались, водка пошла, как надо. Он, Хакс, Майнар и…       — Я могу свалить, но ты там тоже быть обязан.       Альцер!       Марксан подорвался, вмиг расхотев спать, с ужасом посмотрел на Альцера, который во всей готовности уже стоял над ним, и прокричал:       — Я очень извиняюсь!       — Ты не извиняйся, а зад свой поднимай. И на построение!       Марксан подскочил и убежал на кухню — помнится, тут он видел ведро с водой. Да, не ошибся. Вернулся в комнату, забрал щётку и порошок, принялся впопыхах начищать зубы, мысленно ужасаясь отвратительному перегару, исходящего из его рта, и умываться. Альцер стоял в стороне, приговаривая:       — Все в шесть часов по будильнику подрываются, потому что он орёт так, как будто у нас тут бомбёжка — и даже я! Я его поэтому и поставил, потому что меня вообще ничего поднять не может. Но ты меня тут переплюнул… Майнар ушёл, Хакс ушёл. Я думал, и ты куда-нибудь уже посунулся, но вижу, что вещи на месте. А потом такой храп слышу…       — Я что, храплю?!       — Да вроде нет. Но один раз так храпанул, что я подумал, что у нас крыша обвалится.       — Это всё водка!       Марксан наспех завязал волосы в короткий низкий хвост и побежал натягивать ботинки, а Альцер всё так же стоял у него на душой. И что ему вообще нужно? Чтобы он сгорел от стыда?!       — Ты что, меня ждёшь?       — Вроде того. Ты должен прийти раньше меня, чтобы это мне не пришлось отчитывать тебя за опоздание.       — Но… Если я правда опаздываю?       — Пока ещё не опаздываешь. И не советую начинать. Тебе не понравится, если я буду тебя отчитывать.       Что-то Марксан сомневался в правдивости этих слов. Но проверять не рискнул и принялся в спешке натягивать китель, а потом, закончив, крикнул:       — Я ушёл! — И, распахнув дверь, сбежал по крыльцу, спешным шагом бросился прочь.       Марксан прошёл метров пятьдесят, прежде чем понял, что совершенно не знает, куда идти. Чёрт! Почему Роксана за ним не зашла? Или тоже проспала? Что теперь делать? Он остановился, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь — ну не могли же им не сказать, куда идти… Сказали, наверное, только он ничего не запомнил. Дебил тупорылый! Марксан сжал кулак и несколько раз ребром стукнул себя по голове. Вздохнул и обернулся, видя, как Альцер неторопливо шагает сзади, как на прогулочке, потягивая сигарету. Ждать его, что-ли, теперь? Другого выхода нет. Марксан скрестил руки на груди и потупил затравленный взгляд, когда тот приблизился к нему.       — И в чём дело? — бросил Альцер. — Потерялся?       — Забыл, куда идти.       — Да это не ты, наверное, забыл… Это я забыл сказать. Или не забыл? Забыл, забыл ли. Ну пошли тогда. И покури заодно, пока от напряжения в обморок не свалился.       — От какого ещё напряжения? — Марксан поплёлся за Альцером.       — Мне откуда знать? Это ты напрягаешься.       — Ну так… Проспал.       — Не проспал, а выспался! Ладно, это я шучу. Больше так не делай. Мне на тебя орать не хочется, но если надо, я могу.       — Не надо. — Марксан взял сигарету и прикурил. — Было вчера что-нибудь, после того, как я спать пошёл?       — А что должно было быть?       — Не знаю… Мало ли что.       На самом деле ему, конечно, было интересно, говорили ли они что-нибудь о нём. А они наверняка говорили. Интересно, Альцер подробности его дела кому-нибудь растрепал? Скользкая мысль говорила — да, но Марксану что-то не слишком верилось. Этого человека он знал по факту всего ничего, но какое-то доверие он внушал. Или, может, просто казался безобидным…       Хотя, конечно, если что и было, то кто ему расскажет?       — Да не было ничего, — бросил Альцер. — Я после тебя спать пошёл. Скучновато стало. Хакс потом тоже. Майнар вообще решил не спать. Фляга уже у него, наверное, свистит. Так-так, остановись. — Альцер дёрнул Марксана за локоть, тот остановился, и он рукой указал влево. — Вот туда иди. Не иди — беги. Чтобы когда я пришёл, ты уже по струночке стоял. И при них всё-таки не тыкай мне. Пусть не думают, что всё так легко и просто.       — Так точно! — Бросив недокуренную сигарету на землю, Марксан перебежками добрался до небольшой каменной площадки за женской казармой, на которую указал Альцер.       Там уже выстроились и рядовые, и сержанты отдельным рядом, и ждала Роксана. Пока длинный строй в шестьдесят человек и ещё один, сержантский, — в раз восемь короче, — приветствовал Марксана, сестра посмотрела на него с лицом недоумения такого же глубоко, как складка, пролёгшая меж её бровей.       — Чего ты бежишь? — спросила она, когда Марксан встал рядом и принялся переводить дыхание.       — Так… От Альцера.       — Здесь что, все так его называют?       — Ну так если он разрешает, то ладно… А ты что на меня так вылупилась?       — У тебя наклейка на лбу.       Марксан приложил палец туда, где, как думал, он должна была быть — и она там была. Вот сука! Марксан лихорадочно отодрал её от кожи, скомкал и бросил на землю, попутно шипя ругательства:       — Вот сучёныш гадкий…       — Кто?       — Альцер. Видел и не сказал.       — Ты поосторожнее…       — Так он не услышит. — Марксан фыркнул, и тут же его лицо вытянулось в ужасе. — Или он уже пришёл? — Он обернулся и, слава богу, Альцеру идти было ещё метров десять. Выдохнул с облегчением. — Вот я ему тоже как-нибудь что-нибудь не скажу… А ты — почему за мной не зашла?!       — Никаса сказала, что мне нечего к вам соваться. И что ты уже взрослый и сам сможешь найти дорогу.       — Эту твою Никасу я пока не знаю, но…       — Равняйсь!       Марксан выпрямился тут как тут и салютовал вместе с остальными. Посмотрел на Альцера — тот на него, прямо на лоб, и его лицо исказила попытка сдержать смех. Гад. Марксан зло шмыгнул носом и перевёл взгляд вдаль.       Альцер, сложив руки за спиной, стал медленно проходиться вдоль строя, что-то бормоча себе под нос. Рядовые следили за ним взглядом, а одна девица с его взвода, Ри́нна, обладательница отливающих рыжинцой волос, блаженно заулыбалась — Марксан закатил глаза. Снова этой дуре неймётся. Альцер прошёл до конца, потом остановился, повернувшись, задумчиво притопнул ногой и спросил:       — Сколько быть должно?       — Пятьдесят три, не считая сержантов, — отозвалась Роксана.       — Тогда почему здесь только пятьдесят два? Где одного потеряли?       — Не может такого быть, товарищ старший лейтенант! — ответил с незыблемой уверенностью Ма́рес Ю́рвитт, старший сержант под командованием Роксаны. — Всех пересчитывали.       — А ну все рассчитались!       Первый, второй… На десятом к площадке выбежал запыханный паренёк с растрёпанными светлыми волосами и тут же с ужасом замер на месте, заметив, что все уже пришли. Это Роксаны. Марксан выдохнул с облегчением, радуясь, что хоть за это не придётся отвечать, а вот сестра явно занервничала и недовольно нахмурилась, полоснув по пареньку испепеляющим гневом взглядом. Кажется, он был из тех новобранцев, которого погнали сюда в первые же дни. Как там его?..       — А вот и наша потеряшка! — Альцер двинулся ему навстречу. Паренёк выпрямился, как струнка, и отчеканил, отдавая честь:       — Приветствую!       — И кто тебя учил так здороваться с командиром?       — Здравия желаю!       — Ну, уже лучше… Назовись.       — Рядовой Карц Ке́ллеш!       — И чей же ты?       — Я… Э… Третье отделение, шестой взвод!       — И что с тобой такое приключилось, что ты опоздал? Дорогу забыл?       А это, казалось, была уже насмешка над Марксаном. Он кисло поморщился, но продолжил с любопытством наблюдать. Как там Альцер говорил… Ему не понравится, если он начнёт его отчитывать? Ну-ну.       — Я… — Карц отвёл взгляд, не сумев, видно, ничего придумать, а Альцер шумно принюхался и тут же демонстративно кашлянул, как если бы задыхался:       — Вот это перегарище! Фу, блять! Лучше бы ты ещё опоздал, но рот свой вонючий вычистил!       — Простите, я не специально…       — На бутылку ртом упал и на спину перевернулся? И оно в тебя полилось — так «не специально»? А вы все что стоите?! — Альцер повернулся к строю. — Разбудить его никто не додумался?!       Тишина.       — Я с кем разговариваю?! Вы оглохли?!       Снова тишина. Кто-то ещё заёрзал, видно, желая, что-то сказать, но не решился.       — Тупицы! Встань в строй, мальчик с перегаром! Твоё дыхание можно вместо газа применять… Фу! А теперь — десять кругов! Кру-гом! Бегом марш!       Недовольные лица, прикреплённые к телам, понеслись по полю. Альцер развернулся и зашагал к сержантам — видно, и им уже придумал, что сказать.       — Это позор, товарищи!       — Простите! — Ма́рикс Ка́рреш (в его отделении, наверное, и был Карц) отреагировал первым. — Впредь следить будем тщательнее!       — Тут не просто следить надо. Тут надо прививать командный дух! Одни на ногах, а этот дрыхнет — и никто ничего не скажет. Это что такое?       — Мы этим займёмся.       — Конечно, займётесь.       Марксан что-то не особо понимал, причём тут «командный дух», но времени раздумывать у него не нашлось — Альцер добрался и до них с Роксаной.       — А вы что? Что у вас тут происходит? Сержанты строят рядовых, вы строите сержантов.       — А вы строите нас, — ляпнул Марксан, глупо улыбнувшись.       — А ты что, самый умный?       Судя по тому, как помрачнел его взгляд, Альцер всё-таки разозлился. Улыбка на лице Марксана померкла, сменившись угрюмой серьёзностью, ширмой прикрывшей неловкость. Откуда только эти тупорылые фразочки цепляются ему на язык?.. А Альцер ни с того ни с сего наклонился к Роксане и принюхался. Перегар, что-ли, вынюхивает?! Марксан непроизвольно отступил, когда Альцер наклонился и к нему.       — Чего дёргаешься? Я тебя целовать пока не собираюсь. Ну, хоть зубы вы чистить умеете. Это радует.       У Марксана задёргался глаз, а Роксана растерянно захлопала ресницами. Альцер отвернулся, молча наблюдая за тем, как рядовые наворачивают неизвестно какой по счёту круг. Он ведь наверняка за ними даже не следил.       — Ра!.. — Крик, напоминающий вопль раненого животного, сотряс воздух. Все по инерции на него обернулись — это был бледный как смерть Карц, выбившийся из строя и медленно плетущийся вдоль его траектории. — Разрешите прекратить!       — Это ещё почему?! — крикнул в ответ Альцер.       — Мне плохо! — И тут же его вырвало.       Марксан закатил глаза и опустил вздох, полный разочарования.       — Шагом! — рявкнул Альцер и добавил потише: — Набегались… Ползи сюда, Карц!       Побелевший, а то и позеленевший, Карц поплёлся к Альцеру на дрожащих ватных ногах. Тот уже встал в позу руки-в-боки, всем своим видом демонстрируя вселенское недовольство и разочарование, и начал, едва Карц приблизился:        — Во-первых, пить с этого момента тебе запрещено. Во-вторых, сядь на землю уже. Не шатайся. А то сейчас ещё нарыгаешь.       Карц рухнул на землю резко и неуклюже, как если бы его подстрелили, и прижал руку ко рту, подавляя новый приступ.       — Простите… Мне очень стыдно…       — Стыдом делу не поможешь. Я ещё подумаю, что с тобой делать.       Рядовые вернулись на место и построились. Карц хотел подняться и пойти к ним, но Альцер оттащил его за шкирку обратно. А потом вышел перед остальными и воскликнул:       — Итак, кто-нибудь сейчас что-нибудь понял?!       Все молчали, переглядываясь, пока голос не подала Юлли́за — ещё одна новенькая, тёмненькая девушка с короткой стрижкой:       — Если кто-то накосячит, огребать придётся всем!       — Ну… Примерно. Назовись, солдат!       — Рядовой Юллиза Ре́ннер. Третье отделение, пятый взвод.       — Четыре балла тебе за сообразительность! Могло быть больше, но сообразила ты недостаточно. Вот что, ребятишки. Слушайте и запоминайте. Большой пример подаётся в маленьких делах. Как называются наши войска?       — Сухопутные? — Юллиза решила говорить за всех.       — Ты дура? Думай!       — Э… Союзные войска Илларгирии и Свободной Кохары!       — Молодец! Вот именно: союзные! Союз двух братских народов, которые сражаются против одного врага. Сплочённость Илларгии и Кохары, а также Иллирии и Каннелии, она и должна привести нас к победе. Но идея должна быть подкреплена практикой. Даже если ваш товарищ — идиотина с гладким мозгом, который не умеет пить, вы не должны его бросать на произвол! Разбудили бы его, привели в чувства. Проследили бы, чтобы он не нажирался, как свинья, в конце концов! Мы все здесь ответственны друг за друга. Всегда. Вот потом подумайте вместо того, чтобы ужираться, над тем, что я вам сказал. И когда разойдёмся, проследите за тем, чтобы мальчик с перегаром почистил рот и перестал быть мальчиком с перегаром, и видите его в госпиталь. А потом Карц отправится на дежурство.       — Так точно! — крикнул тот с земли.       — Не открывай рот, пока не полилось! Так, с этим разобрались. Дальше — новички последнего призыва, шаг вперёд!       Из строя вышел двадцать один — это не считая Карца, Марксан точные числа знал — человек, и Карц подал голос следом:       — Я тоже!       — Рот на замке держи! — выплюнул в ответ Альцер. — Да уж, многовато вас… Я бы вас отправил восвояси, но вы присягу принесли, да и люди нам всегда нужны. Значит, будете учиться! Завтра же мы и начнём. Сегодня пока хватит с вас и экскурсии. Дождёмся прапорщика, и он вас везде поведёт. Вопросы?       — Как здесь будет проходить обучение? — спросила Ринна, заулыбавшись.       — В темпе вальса, как!       — А что мы будем делать? Вы нас учить будете?       — А что ты до этого делала? Так глазками и хлопала, пока сюда не приехала? Ты мне тут не это вот, рядовой! Здесь тебе не бордель! — Альцер определённо злился, и Ринна от того стушевалась, густо покраснев.       — Товарищ старший лейтенант! — пришёл, видимо, тот прапорщик, о котором шла речь. У него была полулысая голова и смешные редкие усики.       — Ну слава богу, а то я уже не знаю, чем этих бедолаг развлекать. Девочка с глазами-хлопушками, назовись! — Он посмотрел на Ринну.       — Рядовой Ринна Аелли́н, третье отделение, пятый взвод.       — Значит так, Ринна. Карца за шкирку, и приведи его в человеческий вид. Свою экскурсию начнёте с госпиталя, и там этого бедолагу и оставите.       — Но разве мне можно заходить в мужскую казарму?       — Можно нельзя! Есть приказ. Иди. Ты у нас в мужское царство, видимо, так и рвёшься.       — Как прикажете…       Карц поднялся с земли и поплёлся вслед за Ринной, бормоча что-то бессильным голосом. Марксану её вроде и жаль было, а вроде он и радовался, что её ткнули носом в собственное дерьмо. Девка-то прилипала та ещё. Границ не знает. В Кахетане вокруг него вилась, пока наряд не схлопотала. А Марксан желанием шашни крутить уже и не горел.       Когда Ринна с Карцом вернулись, прапорщик всех собрал и повёл на «экскурсию», а вот Марксану и Роксане пришлось топать на склад, где их встретила вчерашняя Карца Умлер. Дело, благо, ограничилось только сверкой, всё остальное отложили на потом — прибежал солдатик от Альцера с приказом подоспеть в кабинет полковника. И тут Марксан забыл, как дышать.       С начальством нужно встретиться. Поговорить. Не оплошать… От мысли о том, что все уже прочитали его досье, у Марксана скрутило живот. Вспомнилась лейтенант Ка́ннеш, которую не иначе, как по званию и фамилии, он не мог называть даже в мыслях. Суровая женщина с обманчиво миловидной внешностью: русые волосы, пышные и кучерявые, всегда собранные в высокий хвост, лицо, не выдающее в ней тридцатидвухлетний возраст, и глаза — серые, как грозовые тучи. Ими она молнии будто бы всегда и палила. И удары у неё были сильные. Болючие. Марксан как-то ответил ей — врезал по роже, что было мочи. Зря. Она потом хорошо его отдубасила. Хоть не нажаловалась, что он на командира руку поднял — не то пиздец настал бы беспросветный…       — Ты не волнуешься? — буркнул он, посмотрев на Роксану.       — С чего бы мне волноваться?       — Не знаю. — Марксан достал пачку и вытащил сигарету. — Ты же всегда из-за всего волнуешься. — И прикурил. — Вот если нас там отчитывать будут, что ты будешь делать?       — С чего бы нас должны отчитывать?       — А что ты всё «с чего бы», «с чего бы»? Ну вот хоть за… За Карца!       — Сомневаюсь, что эта идиотия дошла до туда.       — Хорошо. Я тебя просто проверял.       Сука, какой же бред! Марксан жадно затянулся, пока лёгкие не запекло, и выдохнул дым. Образ суровой Каннеш из головы это, правда, не выветрило…       «Зачем тебе это?» — спросила она после того, как в очередной раз вызвала к себе на ковёр — после очередной провинности. Марксан ведь даже не нарочно их зарабатывал. Просто у него дерьмовая натура, о чём он знал едва ли не всегда.       «Что — это?»       «Учёба в академии, служба в армии».       «Ну так потому что обязанность такая. Долг перед государством».       «Тебя научили так говорить. Так говорят все. И всегда видно, кто говорит неискренне. Тех, кого сюда из-под палки загоняют, я чую за версту. Они равнодушны. Могут быть добросовестны, если приключений на жопу не ищут, но по большому счёту им наплевать. От войны устали все, но с обязанностью идти на неё смирились. Кто-то думает, что отслужит своё в тылу и со спокойной душой поедет домой. Кто-то заранее смиряется с незавидной участью пушечного мяса. Но ты, Марксан, не такой. Тебе тут точно что-то нужно. В магбою, по крайней мере, ты поразительно старателен».       «Потому что я в этом хорош».       «Хорош. Но, к сожалению, только в этом. Представь свежее дерьмо на дороге. Лежит себе неподвижно, воняет на всю улицу… Но вдруг — оно заговорило. Это удивительно. Но оно от этого не перестанет быть вонючим, мягким, полужидким коричневым сгустком чьих-то испражнений. Оно всё ещё будет дерьмом, пусть и волшебным».       «Хотите сказать, что я дерьмо?»       «Я это и говорю. Ты бестолковый. У бревна больше ума, чем у тебя. И магия твоя тебя не спасёт. Я обязательно подниму вопрос о том, чтобы тебя вышвырнули отсюда к херам собачьим. Пойдёшь в обычной части служить, нечего место в академии занимать. Капитан жалеет тебя, потому что тронута твоей слезливой историей, но я — не она. Мне насрать, что у тебя мать сдохла и ещё кто-то там. Ты сюда пришёл мстить за них? Надеешься попасть на фронт, чтобы веркарей кромсать? Я тебя самого скоро покромсаю. Никуда ты не попадёшь. Просидишь в тылу до конца жизни и будешь драить туалеты. Твоя мать ведь была военной. Я могу что угодно думать о том, чью сторону она выбрала, но она, по крайней мере, умерла достойно. Людей защищала. Ты людей только калечишь. И убьёшь однажды кого-нибудь — только не того, кого нужно. Соседа своего, Аллеса, уже чуть на тот свет не отправил…»       Она много всего тогда сказала. И этих слов не забыть. Они — как приговор. А всё, что потом, — попытка перепрыгнуть эти клейма.       «Твоей матери было бы стыдно».       Не было бы. Она любила его, и даже больше, чем Роксану. Он был особенным для неё, и она убеждала, что он будет таким и для всех…       Просчиталась.       Они дошли до Кровавой твердыни, и Марксан издал беззвучный вздох, выбросив сигарету. Нужно идти сразу в кабинет полковника, так им сказали. Альцер мог бы их и встретить, но в коридоре было пусто. Они подошли к деревянной двери, слишком новой и красивой для этого места, и Марксан замер, дожидаясь, пока Роксана поспеет за ним.       — Старших вперёд, — протянул он с притворной елейностью.       Роксана постучала в дверь и после приоткрыла её.       — Разрешите войти!       — Входите. — Раздался женский, явно прокуренный голос по ту сторону. Они вошли. Кабинет был весьма недурно сделан для крепости, которая считалась фронтовой. Свежие желтовато-бежевые обои с чуть выпуклыми витиеватыми узорами, крашенный пол, шкафы с документами и книгами, Т-образный стол, во главе которого сидела полковник, и флаг Свободной Кохары за её спиной. В помещении было накурено, посреди стола стояла пепельница в виде свернувшейся в клубок змеи, а из-за стопки документов под рукой полковника выглядывала маленькая бутылка коньяка. Марксан мог бы улыбнуться такому замечанию, но его лицо словно парализовало.       — Товарищ полковник! — Он салютовал, Роксана следом.       Кроме них в кабинете было четыре человека. Конечно же, Альцер с левого краю стола. Марксан заприметил его сразу, и от этого стало как-то легче на душе. Но не настолько, чтобы снять с лица напряжённую каменную мину. Не гримасничать.       Во главе стола — полковник Айна Рисшер. Марксан слышал, что ей сорок, но выглядела она старше. Стриженная до середины щеки блондинка с большими зелёными глазами, выдающимся горбатым носом и вместе с тем выразительными скулами, а также исполосованным морщинами лбом. По правую сторону сидел подполковник Урс Гейлин. Молодой, поговаривали. Хакс ночью обмолвился, что ему тридцать пять, а капитану Эйнару — двадцать девять, и, дескать, в их батальоне все молодые. Урс Гейлин был черноволосым и кареглазым — возможно, кто-то из его предков был каннелийцем, о чём говорила смугловатая кожа. И некий капитан — худоватый на вид, сероглазый, светловолосый молодой мужчина. Возможно, он и был тем Эйнаром.       — Разрешите представить. — Альцер поднялся со стула. — Лейтенант Марксан Ламбелин, командир пятого взвода сто пятнадцатой роты. Лейтенант Роксана Ламбелин, командир шестого взвода сто пятнадцатой роты. Полковник Айна Рисшер, командир шестого полка и командующая крепости. Подполковник Урс Гейлин, командир седьмого полка — нашего, прошу заметить полка. Капитан Эйнар Кхазье, командир тридцать пятого батальона — нашего, опять-таки, батальона.       — Спасибо, Альцер, — сказала Айна, и он сел обратно. Она же обратилась к ним: — Рада вас приветствовать. Надеюсь, в здешний ритм вы вливаетесь, с порядком ознакомлены и проблем не доставите. — Айна выразительно посмотрела на Марксана. Он сохранил лицо. Если уж на то пошло… Пусть не думает, что он считает себя ущербным, что стыдится. Он уверен и храбр и должен таким оставаться. — Собственно, трепаться о всяком — не моя обязанность. Старший лейтенант Махтир должен был посвятить вас во все тонкости, а я просто хотела посмотреть в лицо тем, с кем имею дело. Будут вопросы?       Марксан посмотрел на Роксану — та снова была неподвижна, как статуя, почти не моргала и, видно, затеяла молчать. Давняя её тактика при встрече с вышестоящими: не говорить, пока не спрашивают, а если спрашивают — ответ держать до конца. Снова всё на нём.       — Нет, товарищ полковник.       — Хорошо. — Айна взяла в руки коричневую папку: так выглядели личные дела, и на столе полковника их было всего две. Марксан надеялся, что держала она не его. — Я ознакомилась с вашими делами и меня привлекла одна деталь… Ваша мать, Кирра Ламбелин, служила на стороне веркарийцев. Как же так вышло?       Как же так вышло, что дети предательницы оказались здесь? Марксан нервно стиснул зубы, а потом раздражённо проскрежетал:       — Наша мать служила в вооруженных силах Кохары. Не её вина, что эти собаки сунулись в наши дела.       Полковник была озадачена — ответом или интонацией? А Марксан закипал. Мать не была предательницей. Мать была той, кого предали. Служила тем, кто её и убил.       — Я её и не виню, — сказала наконец полковник. — В конце концов, умерла она героиней. Защищала наших людей от подлого врага, который лживо зовётся другом. — Айна отложила папку в сторону и ни с того ни с сего произнесла: — Вы можете идти.       Марксан и не хотел знать, с чего она так резко оборвала и без того короткую встречу. Отдав честь, они ретировались. Дверь закрылась, и Роксана выдохнула, сбросив маску каменной непроницаемой статуи, а потом произнесла:       — Полковник Рисшер излучает силу.       Марксана перекосило от абсурдности этих слов.       — Какую она излучает силу? Силу умения на нервы действовать?       — Относись к этому проще.       — Я должен относиться проще к тому, что нашу мать называют предательницей?!       — Ты знаешь, почему они так думают. И ты знаешь, кому она служила.       — Она служила нашей стране!       Минуя вахту, Роксана предусмотрительно замолчала, продолжив свою глупую, нелепую, абсолютно идиотскую, отвратительную от и до Марксану мысль, когда они вышли на улицу:       — Нашей страны нет, Марксан. — Её голос осел. Потускнел. Помрачнел. И Марксан понял: сейчас сестра была серьёзна, как никогда. Не заученными фразами говорила — голосом сердца. — Есть страна, разорванная войной. С одной стороны одни безжалостные солдаты, с другой стороны — другие. И подчиняются они тому, кому им удобнее.       — Ты так-то тоже на одной из этих сторон. Разлупи свои глаза и по сторонам оглянись, а! Тебе тут тоже, значит, удобнее!       — Не удобнее. Но я здесь ради тебя. Всегда и везде, куда бы я ни пошла, что бы ни сделала — всё ради тебя… Но я не раз тебе говорила: для меня нет разницы между теми и другими.       — Надо было тогда в монастыре оставаться. Но тебе всё геройствовать нужно!       — Если забота о родном брате…       — Да закрой ты свой рот! Захлопнись, Роксана! Ты такую хуйню сейчас несёшь, что мне тебе врезать охота! Матери было бы стыдно за тебя. Потому что ты трусиха. Давай, беги к веркарям, целуй им ножки и умоляй прекратить войну! Скоро в тётку превратишься, а этот бред из головы всё никак не выкинешь… — Он фыркнул и прикурил, нарочито прибавляя шагу.       — Марксан! — крикнула Роксана, и строгость в её голосе померкла под весом ощутимой обиды. Сестра обижалась редко. Ещё реже — на него.       Дура. Дурак. Все дураки. Тупорылые идиоты. Твари. Мрази. Марксан тянул сигарету и не сбавлял шагу, направляясь в дом. Дом-здание — не дом-дом. Тот разрушен. Раздавлен в щепки и сожжён в пепел. Веркарийцами.       «Для меня нет разницы между теми и другими», — нет, Роксана точно дура… Она не понимает. Никто ничего не понимает.       В доме было тихо. Неужели никого нет? Марксан не стал разуваться и раздеваться, сразу прошёл в свою комнату и с силой захлопнул дверь, что та затрещала. Никто не пришёл. И правда — никого.       У детей предателей — предательская кровь. Он уже и не помнил, кто это сказал, но слова остались в памяти как обладающее голосом клеймо.       Марксан зарычал и пнул тумбу, что та поташнулась. Он — не предатель. От удара загудела нога, но легче не стало. Красная пелена застилала глаза, совсем как тогда — языки шипящего пламени. Девять лет он слышит его треск. И крики незнакомцев, по случайности оказавшихся рядом. Слишком чётко. Прямо в голове. Вне её. Слишком реально.       У детей предателей — предательская кровь.       — Заткнись!       Одного удара кулаком по затылку хватило, чтобы воцарилась тишина. Но где-то на задворках… Где-то там шепоток ещё не спешил стихать.       Он — не предатель. Он бы собственные кишки на землю выпустил, но никому из веркарийских подонков и руки не пожал бы! Отрубил бы их себе, лишь бы ни одна падаль не коснулась!       Потому что не было ничего и никого, что он ненавидел бы сильнее, чем цепных имперских псов в коричневой форме.

***

      Ноги сами принесли Роксану в подвалы Кровавой твердыни, где она без труда отыскала молельню. Комната три на три, с низким потолком, обитыми деревом стенами и полом, спёртым воздухом и покрытой грязными разводами инканой. Кромешная тьма. Если бы не свет с коридора — ни за что не нашла бы единственной свечи и коробка спичек, с помощью которых её и зажгла. Какое кощунство над эгиллитской верой…       Ты трусиха, Роксана.       Роксана опустилась на колени, осев на пятки, и прикрыла глаза. Марксан снова злился, и его злость… Нет, она не пугала. Как она может бояться родного брата? Но эта злость, неконтролируемая, ядовитая, едкая, животная — она могла ранить; и успешно делала это из раза в раз.       Закрой свой рот. Врезать тебе хочется.       В такие моменты Марксан особенно был похож на мать. Что уж там — он был похож на неё во многом. Волнистыми волосами цвета тёмного каштана — иногда, глядя на него со спины, Роксана теряла грань между настоящим и навязчивыми образами прошлого; тёмными глазами — неизменно пылающими слепой решительностью и злобой; угрюмыми гримасами, угрюмыми фразами… Он был похож на неё едва ли не всем.       Иногда это сходство дарило Роксане светлую тоску и некое подобие теплоты. Едва ли её детство можно было назвать счастливым, а Кирру Ламбелин — хорошей матерью… Но это было мирное время. Действительно безмятежное. Время, когда ещё можно было мечтать. Надеяться. Быть уверенной в том, что однажды всё будет хорошо. Война шла, но казалась чем-то далёким, чем-то, что никогда их не тронет… Но она тронула. И унесла с собой почти всё. И то, что было до, отныне казалось не больше, чем детским лепетом.       Иногда это сходство заставляло сердце Роксаны кровоточить и сжиматься от боли. Она не боялась брата, но боялась матери — её гнева, её безрассудной преданности иллюзорному долгу.       «Я не человек, Роксана. Я — солдат. Прежде всего и всегда. Я хрома и больна, но это не помешает мне взять здоровой рукой клинок и снести пару голов», — сказала однажды Кирра Ламбелин.       Она была воином и умерла как воин. Что станет с Марксаном, который всю свою жизнь только и знал, чтобы пойти однажды по стопам матери, Роксана боялась даже представить.       — Создатель, — обронила она шёпотом, сложив руки в молитвенном жесте, — прошу, помоги ему. Избавь его от этой злости, от упрямства. Защити его. Не отбирай его у меня.       Не дай ему закончить так, как она, убереги его от смерти. Я знаю, что мой брат грешен, но дай ему шанс. Он ещё всё поймёт. Покается и встанет на верный путь. Ты только помоги ему, не отворачивайся от своего создания… И мне, прошу Тебя, мне дай сил его защитить. Не разлучай нас. Мы от одной крови, из чрева одного матери. Мы должны быть вместе.       Роксана открыла глаза и посмотрела на потолок, сморгнув с глаз влагу. Что же она творит? Они оказались в опасном месте, в опасной близости к войне, от которой когда-то бежали — она надеялась, далеко, она надеялась, навсегда… Но жизнь отбросила их на шаг назад. В пекло. Сейчас она должна бы встать в позу, взять в руки заряженный магией клинок и сражаться ради брата, но выходит так, словно она сражается против него. Он давно не смотрела на неё так, не говорил с ней так…       Матери было бы за тебя стыдно.       А за него? Эх, Марксан… Он ведь ничего не знает. Он был ребёнком, когда они осиротели. Разве тринадцать лет — ещё не детство? Глупость-то детская в голове творится. А там и наивность, там слепая вера в то, что является не больше, чем аберрацией. Матери не понравилось бы, что они здесь, в Союзных войсках, сражаются против Веркарийской империи, нерушимость позиций которой почти бесспорна. Их — больше, они — сильнее. Мать говорила об этом очень часто. Империя — великая держава. Воинственная, неумолимая. Только чудо поможет её повергнуть, но чудес не бывает.       «Нужно выбирать сторону победителей. А тех, кто будет почём зря рыпаться, расстреляют, как плешивых собак», — сказала мать. Так и служила она тем, кто её и погубил. Но разве при другом раскладе не было бы иначе?       Но Марксану об этом Роксана никогда не расскажет. Не после того, что случилось сегодня.       Приблизившиеся шаги заставили её вздрогнуть, она обернулась — это была Никаса, замешательство на лице которой было в высшей степени красноречивым.       — Ого… Не думала тебя здесь увидеть.       — Я молилась.       — И я пришла помолиться. — Никаса опустилась на колени и сложила руки в молитвенном жесте, закрыв глаза. Молилась она молча, про себя.       Роксана хотела было уйти, но потом взыграла мысль остаться. Не хотелось тревожить Никасу своими похождениями. И не хотелось терять ощущение чужого присутствия. Ей было так одиноко, так одиноко!.. И Роксана прикрыла глаза, но никакие слова в голову не шли. Все мысли были заняты только братом. Куда он пошёл, что сейчас делает? Курит до потери пульса, должно быть… А потом пойдёт малышню шпынять, он на них всегда злобу отводит.       Время, занятое тревожными мыслями, пролетело незаметно. Шорох справа подсказал, что Никаса закончила и поднялась. Роксана встала следом. Никаса оглядела её с недоумением, посмотрела в глаза, искрящиеся от волнения, и бесцветно опустила:       — Что?       — О чём ты молилась?       — Странный вопрос. — Никаса повернулась к выходу, всем своим видом показывая, что стоять им здесь нечего. Роксана поравнялась с ней, и они обе покинули молельню. — О чём я молилась, знаю только я и Создатель. Тебе мне, может, и труселя свои вывалить?       — Нет. — Роксана прыснула — как-то нервно и дёргано, нежели весело. — Слушай, я… Прости, если я пристаю, но мне правда больше не к кому обратиться. А ты, мне кажется, сможешь понять.       — Да говори ты. Что стряслось?       Они были на улицу. Уже совсем стемнело, похолодало. Небо затянули плотные, свинцовые тучи: кажется, ночью хлынет дождь.       — Даже не знаю, с чего начать…       Роксана вздохнула. Никаса прикурила, а потом протянула ей пачку:       — Может, всё-таки будешь?       — Нет-нет, не нужно. — Роксана помахала ладонью. — Ну в общем… Кажется, я поссорилась с братом.       — Ух ты. Ну… Это классика. Сёстры и братья — они такие. Вечно ссорятся. У меня в школе близнецы были, цапались по любому поводу. Или вы какие-то особенные?       — Нет, просто сам повод… Мы были у полковника…       — Видели Айну? Скажи, с причудой женщина?       — Как по мне, тут все с причудами… Прости. Я не имела…       — Ай, да ну! — Никаса махнула рукой. — Это ведь правда. Ой, давай посидим вот там. — Никаса указала на лавочку на углу Твердыни. — Я сегодня весь день ношусь, ноги скоро отвалятся.       Они присели на лавочку. Роксана, набравшаяся было решимости, растеряла её вновь. Не хотелось ей как-то поднимать эту тему… Да ещё и с девушкой, с которой они знакомы всего день. Но Никаса внушала доверие и некую симпатию, а ей уже давно не доводилось кому-нибудь выговориться и…       Боже, это так эгоистично…       — Ну так что? Валяй.       — В общем, ходили мы к полковнику… Вроде как знакомиться. Там была она, подполковник Гейлин, капитан Кхазье и старший лейтенант Махтир. Всё было хорошо, но потом она сказала кое-что про нашу мать.       — А что ваша мать?       — Она служила на стороне веркарийцев.       — Чего-чего? — На лице Никасы чётко отразилось недоумение. Одна бровь выгнулась, другая чуть приподнялась. Не стоило… Зря, ой как зря…       — Это не то чтобы совсем так… Она служила в армии Кохары, воевала в Каннелии — понятно, на чьей стороне, а потом получила травму и осталась в Тейзете. И…       Хруст ветки заставил Роксану вздрогнуть и обернуться одновременно с Никасой. Сзади них стоял темноволосый юноша, покуривая сигарету, — он тут же выбросил её, отдал честь и салютовал:       — Товарищи лейтенанты!       — Ты что здесь уши греешь?! — взъелась Никаса. — Вон пошёл!       — Простите, я просто курил!       — Я сказала проваливай! Марш!       Он убежал так быстро, что только пятки сверкали, а у Роксаны сердце забилось, как птица в клетке. Ладони вспотели, она прикусила губу и выпалила:       — А кто это?       — Ка́нник. Он из сто шестнадцатой. Оболтус тупоголовый, который вечно ошивается где ни попадя.       — А если он нас услышал?       — Да вряд ли. Он такой рассеянный, что не услышит, даже если ему в ухо выстрелят.       — А если вдруг?       — А какая разница?       — Пойдут слухи… Разные.       — Не пойдут. Он-то знает, что я ему лично морду набью. Не посмеет. — До того твёрдо и уверенно Никаса произнесла эти слова, что Роксане захотелось поверить ей. И всё же, не надолго. Лишь на миг. Беспокойство вернулось, и она проговорила едва ли не с мольбой:       — Давай уйдём отсюда.       — Если тебе так будет спокойнее — ладно.       Они поднялись и негласно, видимо, решили отправиться в дом. Лишь отойдя от Твердыни подальше, Роксана смогла продолжить, чувствуя острую в том необходимость:       — На чём я остановилась… Да. Полковник спросила: как так вышло, что наша мать воевала на стороне веркарийцев? Марксану это не понравилось.       — Он что-то сказал ей?       — Нет, ничего! — Одно такое предположение привело Роксану в ужас. Потому что если Марксан начинает демонстрировать своё недовольство, начинаются большие проблемы — и зачастую, как раз у него самого. — Слава Богу, ничего. Но это его задело. Его эта тема всегда задевала. У него есть такая… Знаешь, я даже не знаю, как это назвать. Мечта? Цель? Но это у него так… Расплывчато как-то… Всем веркарийцам мстить собирается. Я же просто пошла за ним, чтобы быть рядом. Но войны я не хочу. Знаешь, так странно кому-то об этом говорить…       — Понимаю. Это не принято. Они считают, что мы жизни свои должны отдавать за какой-то там долг… Но действительно этого хотят только безумцы. Обычным людям нужен мир, дом и покой. Никто не хочет здесь быть.       — Жаль, что он этого не понимает. Он считает меня трусихой и затыкает мне рот. Так мы, собственно, и поссорились…       Никаса ещё минуту назад докурила сигарету, но рассказ Роксаны, подкинувший поводов для размышлений, видимо, заставил её прикурить ещё одну.       — Не знаю даже, что тебе сказать. Точнее, знаю… Но не знаю, вдруг ты неженка ранимая и разрыдаешься в три ручья после того, что я тебе скажу.       — Нет, говори! Суровая правда отрезвляет.       И Роксане нужно услышать что-то другое, кроме собственных мыслей, в которых она скоро зароется, как в вырытой самой себе могиле.       — Что ж, хорошо. Я с Марксаном ещё не общалась, — сказала Никаса, пуская дым, — но у меня сложилось ощущение, что он какой-то эгоистичный капризный мальчишка. Не перерос ещё свои фантазии. Мести хочет… Просто он ещё не знает, чего будет стоить эта месть.       — Он стал таким после смерти родителей, — инстинктивно выпалила Роксана. — Как будто что-то в нём сломалось… Я пытаюсь ему помочь, но не могу.       — Саморазрушение — большой грех. Ты и так пошла за ним в это кошмарное место. Считай, на верную смерть. Нечего больше ему помогать.       — Но он мой брат. Как же я могу… Нет, Никаса, он без меня пропадёт.       — Не пропадёт. — Они уже подходили. — Спихни его на Альцера, и дело с концами. Он у нас любитель мозги вправлять и жалеть всяких вот таких. Лобик ещё ему поцелует. — Никаса фыркнула.       И тут Роксану переклинило. Вспомнилась та странная ситуация сегодня утром…       — Могу я кое-что спросить?       — Да уж спрашивай, если взялась.       — В общем… — Не успела Роксана начать, как заметила впереди бредущего после мытья с мокрыми волосами, перекинутым через плечо полотенцем и в одной майке Марксана.       — Ай, дурачьё!.. — снисходительно опустила Никаса и покачала головой. — Голову себе отморозит.       — Ты иди, пожалуйста. Я хочу с ним поговорить.       — Ладно. — Никаса пожала плечами. — Но если что, ты будь с ним потвёрже. — И ободрительно вскинула кулак, чему Роксана улыбнулась.       И тут же её улыбка погасла, стоило ей встретиться взглядом с Марксаном. Она вздохнула и подошла к крыльцу дома, где он жил, всем своим видом показывая, что не пропустит его, пока они не обмолвятся хоть словом. Но Марксан, видно, домой и не собирался. Остановился напротив неё, посмотрел, потом опустил взгляд на землю — потом, куда-то в сторону. Хотел что-то сказать, но мялся, и молчание это было до ужаса напряжённым.       — Ты ничего себе не застудишь, если будешь вот так ходить в такую погоду? — опустила она, стараясь звучать как можно более непринуждённо.       — Нет. — Он ещё помолчал, а потом добавил: — Короче… Я тут думал… Я перегнул. — Марксан подошёл и обнял её, и теперь, несмотря на скупость слов, Роксана была спокойна: жесты у него выходили более искренними, чем слова. И всё же… Она удивилась. Редко он хоть как-то признавал своё неправильное поведение.       — Я тоже перегнула, — сказала спустя какое-то время Роксана. — Иногда я забываю, что мы… Немного по-разному воспринимаем некоторые вещи. — Он отстранился, и она с улыбкой произнесла: — Мир?       — Ну… Мир.