Синяя звезда

      Пожавшая ей руку Джонакса казалась приветливой и дружелюбной — Марксан за это непременно бы назвал её «странной». «Странным» он заклеймил уже и старшего лейтенанта Махтира, но в этом, в общем-то, была доля правды. Такую простоту, если именно этим словом можно было описать манеру Махтира общаться, у военных повстречать редкость. Хотя, может, Роксана военных знала мало…       Мать такой точно не была. Строгая выправка наблюдалась и у них дома: своих собственных детей она строила, как солдат, а уж как обходилась с настоящими — оставалось только гадать. В Лентеде они словно в лагерь военнопленных попали, не иначе. Не так вздохнёшь — отжимаешься. Не так посмотришь — дежурство. Лейтенант Каннеш была эллисом в женском обличье, и иногда Роксане казалось, что она была потерянной сестрой её матери. Самой ей, конечно, попадало не так уж часто — урок о послушании она усвоила давным-давно, — но Марксану приходилось туго. Хотя, может, только благодаря Каннеш он и вынес что-то… В Кахетане по большей части всем было наплевать — пока на горизонте не появлялись старшие по званию: перед ними надобно было ходить по струнке, даже если до этого стоял на голове.       Если Альцер Махтир действительно такой добрый и простой в обхождении, то им стоит радоваться. Это как глоток свежего воздуха — но и злоупотреблять, конечно, нельзя. Даст Бог, их пронесёт, и война не тронет Белерат. Даст Бог, она и вовсе закончится, и, быть может, тогда, через тринадцать лет, Роксана сможет со спокойной душой уйти на пенсию, не переживая о брате.       Тринадцать. Лет.       От мысли о том, что она может попросту до этого момента не дожить, Роксана содрогнулась.       — Тебе повезло, — сказала Джонакса, улыбнувшись щербатым ртом. — Наверху есть свободная комната.       — А почему повезло? — Роксана сняла китель и фуражку, которые повесила на вешалку и положила на лавку.       — Там дышится лучше. Идём. — Она резво взбежала по лестнице, и Роксана, подхватив сумку, проследовала за ней.       На втором этаже действительно дышалось лучше, да и потолки казались выше. Скромное убранство Роксану не смутило — что-то похожее было и в монастыре, — но низость этажа давила с первой секунды. Роксане досталась комната сразу справа от лестницы, небольшая, с обшарпанными стенами, но оттого навевающая образы из прошлого. Щемящая тоска по монастырю нахлынула так некстати… Видя, что Джонакса сама была в майке, Роксана сняла рубашку и бросила на кровать.       — Хочу сразу предупредить. Вот та полка над кроватью, — Джонакса указала на исцарапанную доску, — она падает. Сама по себе причём. Лучше убери её.       — Хорошо. — Роксана кивнула.       — Теперь давай-ка обратно на низ. Обмывать твоё прибытие будем!       — А можно?       — Можно-можно.       — А если кто-то узнает?       — Да кто мог узнать, тот уже знает. — Джонакса махнула рукой. — Альцер сам сказал, что это дело нужно запить.       Роксана принялась искать в сумке коробку с пирожками с картошкой, которые дал ей сторож Линнер, но вдруг застыла, пытаясь осмыслить услышанное.       — Старший лейтенант Махтир?       — Ой, с этим можешь не церемониться! — Джонакса вновь махнула рукой. — Он не любит, когда мы так его называет. Говорит, что это для него слишком серьёзно и что вообще он тогда как старый.       — Но так ведь положено.       — Положено Альцером кое-что другое на то, что положено.       Роксана всё же отыскала коробку.       — А я так не могу.       — Ну и ладно. Поворчит и успокоится. А что это у тебя?       — Пирожки с картошкой.       — Ай, ты ж моя прелесть! Всё, бегом вниз. А я пойду дурочку эту позову.       Роксана прошла в кухню, Джонакса бросилась к двери за лестницей. На столе стояло три пожелтевших стакана, бутылка вина — и не абы какого, а джинарского, которого сейчас в этих краях с огнём не сыщешь! — и тарелка с нарезанными помидорами, огурцами, варёными яйцами и хлебом. Пока Джонакса о чём-то спорила с пока безликой для Роксаны обладательницей низкого голоса, она решила немного расставить на столе всё так, чтобы вышло покрасивее. Есть своя прелесть в том, чтобы попытаться построить уют везде. Роксана открыла коробку, вынула потрёпанную и заляпанную жиром бумагу, которая покрывала пирожки, и бросила в тлеющие угли в печи.       — Лейтенант Никаса Ольфери́н к вашим услугам! — с комической торжественностью широко раскинутых рук представила Джонакса вошедшую брюнетку с большими, но мрачными, как тучи, синими глазами, полоснувшими по Роксане, точно холодное лезвие.       — Услуги тебе в другом месте будут оказывать. — Никаса — Махтир ведь говорил о ней — подошла к Роксане, которая ещё несколько секунд назад суетилась у стола, и протянула руку. — Очень приятно. Никаса.       — Взаимно. Роксана. — Она ответила рукопожатием.       — А мы что, пьём? — Никаса бросила взгляд на откупоренную винную бутылку.       — А ты что, с луны свалилась? — бросила Джонакса. — Я ведь сказала — заливаем прибытие командира шестого взвода.       — Не люблю я такие словечки. Понятней надо изъясняться. Я ведь уже помолилась, куда мне пить?       — Ой, от одного глотка не умрёшь! Тут вот выпить за человека надо. Благое дело!       — Грех это, а не благое дело. — И всё же, Никаса села на табуретку с правого края стола, обойдя Роксану. — Ладно. Видит Бог, я этого не хотела.       — Да-да, не хотела. — Джонакса села справа. — О, как ты красиво всё расставила!       — Спасибо. — Роксана улыбнулась и тоже села. Непроизвольно её взгляд пал на Никасу. Выходит, верующая… — Ну что, расскажете, может быть, что-то?       — Да что тут рассказывать… Смотреть за людьми и за окрестностями — вот и все дела. Иногда припасы принимать. Раз в неделю-две обычно что-нибудь привозят. Еду чаще, но этим прапорщики занимаются. В Хайзет многое передаём, или ещё куда… Тут спокойно, я тебе скажу. — Джонакса принялась разливать вино. — Я до этого была на севере, в Иллирии практически. Там… Ох, там кошмар наяву. А здесь — настоящий Канос на земле. Тебе сколько лет, кстати? Альцер говорил что-то, а я и не запомнила.       — Двадцать семь. — Роксана подвинула к себе стакан и принюхалось. Кисловато-сладкий запах так и дурманил — да простит её Создатель, но она любила выпить. Это расслабляло, как ничто другое.       — О, так ты теперь у нас самая старшая!       — А да этого кто был?       — Я, — отозвалась Никаса. — Мне двадцать шесть.       — А старшему лейтенанту сколько? — Вопрос пришёл к Роксане в голову сам собой — потому что он, в общем-то, показался ей больно молодым, почти как Марксан.       — Двадцать четыре.       Сколько-сколько?! У Роксаны глаза на лоб чуть не полезли.       — А что? — снисходительно опустила Никаса и усмехнулась: — Глаз уже на него положила?       — Да нет…       — Ну и правильно. Не стоит. Только зря обнадёжишься.       — Он женат?       — Если бы! Для девушек он неприступен. Хотя и не трудяга, как комбат… Поди разбери, что там у него на уме. Все и так, конечно, знают, что, но… Не буду сплетничать. А сколько вчерашних школьниц по нему сопли пускали, что аж смешно. И было бы по чём…       — А что у него на уме? — Роксана с искренним любопытством вскинула брови.       — Я же сказала, сплетничать не собираюсь. И ты помалкивай. — Никаса зло зыркнула на Джонаксу, уже сделавшую вдох, чтобы что-то сказать, а потом снова посмотрела на Роксану: — Если ты умная, сама всё поймёшь. И влюбляться перехочется.       Влюбляться. Роксана и забыла-то, что это такое. Не хотела вспоминать. Потому что как только она слышала слово «любовь», как только воспроизводила в памяти эти ощущения, от которых крутило живот, перехватывало дыхание и волнительно трепетало сердцо, она вспоминала Ди́ласа.       Дилас был её первой любовью и первой большой болью. Ничего из того, что творила мать, никогда не ранило её так сильно, как… Как тот день. Так долго, так часто он называл её своей, обещал потом взять замуж, увезти из дома, подарить лучшую жизнь — и в лучшем мире, в который он верил самозабвенно. Роксана отдала ему всю себя, свою невинность — а потом его отняли. Забрали. И что с ним стало — этого уже не узнать… Но Роксана отчётливо звонкую пощёчину, которую влепила ей мать, и два слова, выплюнутых ею с омерзением: шлюха фашиста. Наверное, с ним случилось именно то, что всегда делали с врагами власти…       Но Роксана и мысли допускать об этом не желала.       А в монастыре не до того было. Если какие-то симпатии и рождались, она обрубала их на корню. Не время и не место. Как и на службе. Тем более на службе. Терять или хоронить кого-то ещё она не готова.       — Да мне и не хотелось… — Роксана нервно улыбнулась, противясь наплыву воспоминаний. — Как-то он не в моём вкусе. И я не потому спрашивала… Как это он так рано, сидя в Белерате, выбился в старшие лейтенанты?       — Ну, так он в Белерате и не сидел, — сказала Джонакса. — Его в прошлом году в Хайзет посылали, когда веркари наступали. Там он себе повышение и заслужил. И медаль — сразу две: «За отвагу» и медаль Арнаксы… — Она покосилась на Никасу, которая странно помрачнела, и весь болтливый запал мигом растворился. — Но давайте об этом не будем. Вечер хороший, да и начинать с плохого не хотелось бы.       — Хорошо, я поняла. — Роксана поднял стакан, хотя, конечно, пересилить любопытство было трудно. История стояла непростая, но как бы ни хотелось ей здесь и сейчас разузнать все подробности, она понимала, что с этим придётся повременить. — Итак… За что выпьем?       — Конечно же за тебя!       Они чокнулись стаканами и испили. Тут же Роксане стало совестно — хоть ещё не помолилась, а всё равно…       — А ты в Бога веришь? — она обратилась к Никасе, которая взяла яйцо и принялась его надкусывать.       — А кто не верит — в такое-то время? Только глупцы. Может, из-за их безбожия на нас всё это и послано.       — Мой брат не верит… — Роксана вздохнула. — И даже монастырь не смог привить ему веры.       — Монастырь?       — Ну… Мы какое-то время, после того, как бежали, жили в монастыре. А оттуда в армию и попали. Сначала в Лентед, в академию, потом — в Кахетан, а теперь — сюда.       — Ого… Я тоже в монастырь хотела бы пойти. Навсегда. Но… Уж магам от армии никак не откосить. Но ладно уж… Видно, такова судьба.       И Роксана в монастыре хотела бы остаться. Но Марксан не собирался — его одного отпустить она никак не могла.       — А откуда ты родом? — она снова посмотрела на Никасу, с которой — ей очень хотелось в это верить — они, кажется, нашли точки соприкосновения.       — Из Хинкса. Точнее сказать, я родилась там и пожила четыре года, а потом мы переехали в Линнерганн. Хинкс я почти и не помню, кроме своего двора. — Она достала сигарету и прикурила, а потом протянула пачку Роксане. — Будешь?       — Нет, спасибо, не курю.       — Туго тебе тогда с нами придётся, — сказала Джонакса и тоже прикурила. — Вся хата в дыму.       — К этому я уже привыкла. Марксан с лет пятнадцати дымит, как печная труба.       — В монастыре он тоже курил, получается? — Никаса выгнула тонкую бровь, а Роксана с тяжестью вздохнула и ответила:       — И не только курил. Он у меня… Проблемный. Хотя и талантливый — десять из десяти по магбою.       — Альцер там, наверное, ссытся от счастья. — Никаса фыркнула, выпустив струю дыма из уголка рта. — А у тебя сколько по магбою?       — У меня его не было. Я ведь не маг. — Роксана пожала плечами и налегла на вино. Вкус пьянил, запах дурманил. Хлынувшее к щекам тепло казалось приятным и успокаивающим. — Но были боевые искусства с использованием магического оружия… Как-то так это называлось. По этому у меня была твёрдая восьмёрка.       — Что ж, это заметно. Руки вон какие мускулистые.       — А, ну есть такое. — Роксана взглянула на свои мышцы. Когда-то ведь, когда они с Марксаном только заступили на службу в Лентеде, все ещё тощей называли — мышцы у неё может и были, да особо не выделялись. Неизвестно только, откуда силы брались… — Я с детства к труду приучена, вот и форму не теряю, а в армии ещё больше подкачалась.       — Так а вы откуда-то? Фамилия каннелийская, внешность тоже… Но говор у тебя не каннелийский. Они даже на вуркохском со своими словечками разговаривают.       — Ну, мы в Тейзете родились. У матери отец был каннелийцем, от него и фамилия пошла, и внешность, конечно. — Воспоминания о семье отдались глухим сбивчивым стуком в груди, и Роксана выпила ещё вина. Не заметила даже, как успела налить себе второй.       — У меня волосы до сих пор мокрющие! — недовольно выпалила Джонакса, запустив пальцы в пшеничного цвета копну. — Никаса, заплети мне косички!       — Не могу. Руки болят.       — Ну Никаса!       — Что «Никаса»? Помню, как меня зовут. Вот ты бы сама те ящики потаскала…       — Давай, я заплету, — предложила Роксана, напившись. — Я себе всегда сама и заплетаю.       — Будь у меня такая шевелюра, я бы себе тоже заплетала. Но у меня вот, две сопли — и те непослушные. Держи. — Она достала из кармана две чёрные ленты и дала Роксане, повернувшись к ней спиной.       — Никакие у тебя не две сопли, — сказала та, принявшись заплетать первую косу. — Красивые волосы. Цвет приятный. И послушные, на самом-то деле. Мне бы такие…       — Ой, да брось! Зачем тебе эти три волосины? Вот знаешь… Я всегда так хотела себе густые волосы! И укладывать их, как аннерские актрисы. Я ведь сама актрисой быть хотела… Но случилась эта служба. И хрен знает, когда мы своё отвоюем. Четыре года ещё служить. А говорят, что магам вообще до пятнадцати хотят поднять — тогда вообще девять. Я же не выдержу! Мне домой хочется… И забыть скорее эти мрачные места и дни. Роксана, а тебе, получается, сколько ещё служить? Тоже пять лет?       — Шесть. — Роксана доплела косу и ловко завязала лентой. — Но я уходить не буду.       — Это чего так? С ума сошла?       — Или просто патриотка, — фыркнула Никаса. — Что равносильно.       — Я просто за брата переживаю. Он хочет до пенсии служить. Или до смерти… Не дай Бог, конечно, такого, но он сам так и говорит. — Она начала заплетать вторую косу, но руки стали предательски подрагивать. — Я не могу его бросить.       — Дурочка. А знаешь, почему? Потому что о дурачке переживаешь.       Роксана не нашла, что ответить. Не в первый раз ей об этом говорят, далеко не в первый… Но они просто не понимают. Как можно отпустить единственное дорогое, что у тебя осталось?       — А ты о чём переживаешь? — Она тут же прикусила язык. Ляпнула, не подумав, и прозвучало это, наверное, как-то… Грубо. Будто бы насмешка. Но Никаса ответила достаточно — как Роксане показалось — честно и от чистой души:       — О том, как меня всё задрало. Всегда всё идёт не по плану. Судьба такая… Но хоть бы раз она повернулась так, как мне хочется.       — Тебе два года осталось, — сказала Джонакса. — Скоро как раз и повернётся.       — Дожить бы ещё до этого… Ну, что ж, на всё воля Божья.       — Ты случайно не корсули́тка? — спросила Роксана, посмотрев на Никасу.       — А к чему такой вопрос?       — Просто ты много говоришь о судьбе… Вот я и подумала.       — Сообразительная. — Никаса ухмыльнулась. — Я ведь действительно корсулитка. Наверное… Не могу сказать точно. Но корсулитизм, наверное, мне ближе всего.       — И как так вышло, если не секрет?       — А если секрет? — Яркий сапфировый взгляд Никасы был настолько пронзительным, что даже, пожалуй, смутил Роксану — равно как и ровная, абсолютно бесцветная интонация.       — Если не хочешь, можешь не рассказывать. Я ведь не заставляю.       — Да чего бы и нет. Нет в этом чего-то сверхъественного. — Никаса пригубила вина и провела рукой по волосам. — Как только грянула война, нам пришлось оставить Хинкс. В нём тогда ничего особенно страшного не происходило, но… Отец боялся, что рано или поздно что-нибудь случится. И мы оказались в Линнерганне. Мои родители магами не были, и надеялись, что нас пронесёт, но в шесть лет магия стала проявляться у меня. Меня просили скрывать это, но разве такое скроешь? — Никаса прикурила — снова. — С двенадцати я работала, потому что жизнь в столице — удовольствие не из дешёвых, а мне не хотелось быть нищенкой в школе. С четырнадцати я нянчила племянницу, потому что дядя умер на войне, а жена его запила и в итоге загремела в лечебницу с шизофренией. Не знаю, действительно ли у неё шизофрения, но так уж сказали врачи… Не то, чтобы это тяжело, но тогда у меня не было времени на себя. Хотя было желание. И слышал меня, казалось, только Создатель. Я молилась ему, и… Не поубавилось, конечно, невзгод, но и не прибавилось. Отца сберегли от призыва на фронт, пусть он и был медиком. Мать нашла работу подостойнее. Всё налаживалось, но я к тому моменту уже выдохлась. Пока все думали о будущих профессиях, я мечтала только о том, чтобы от армии откосить. Других желаний у меня не было. Но в шестнадцать я решила, что уйду в монастырь. Мне казалось, что там будет спокойнее, и я ждала окончания школы, но ожидания мои быстренько с дерьмецом смешались — от армии деваться было некуда. И мне пригрозили ещё, что если я не пойду, то заберут отца. Я глупая была… Поверила. Куда ему в пятьдесят три года было на фронт? И вот — я здесь… В академии потом отучилась с надеждой, что в офицерах меньше всякого натерплюсь, но как-то меня это не уберегло. Имей я возможность вернуться на восемь лет назад, саму себя отметелила бы до полусмерти, чтобы башка заработала. Но что теперь поделать? Жизнь складывается как будто сама по себе. Как ни планируй, случится так, как должно случиться. И вот… Я считаю так: если проблемы появились — не ищи себе новых, а от старых по возможности избавляйся. Не можешь — учись с ними жить. И живи. Только сначала стоит спросить себя: действительно ли ты не можешь, или просто не хочешь?       Слова Никасы дошли до Роксаны как камень, прорвавшийся сквозь толщу воды. Она смотрела в свой стакан, где багровым налётом осели остатки вина, и осмысливала услышанное. Никасе действительно пришлось нелегко, и хотела она всего одного — покоя… Роксана тоже хотела покоя. Наверное, с тех самых пор, как она научилась думать и говорить, только о нём и грезила. Но вряд ли ей суждено когда-либо его обрести.       — Нагнала ты мрака, — опустила Джонакса и тоже прикурила.       — Уж что есть. Не придумала, к сожалению. А ты нам что расскажешь, Роксана?       — А что рассказывать? Всё было хорошо… Пока не пришла война. И с тех пор хорошего мало. Но я очень стараюсь.       Кое в чём она соврала: «до» хорошо тоже не было. Теперь-то ей казалось, что было лучше — ведь тогда у них с братом, по крайней мере, был дом и мирное небо над головой, — но щемящая боль в груди твердила: хорошо не было никогда.       Ни когда мать первых три года её жизни пропадала на войне, а потом вернулась хромая и изуродованная, оставшись дома навсегда безо всякого на то желания. Ни когда отец работал днями и ночами, появляясь дома от силы на день в неделю-две. Ни когда мать била её, раз за разом. Конечно, она не могла по-другому, конечно, она хотела только лучшего, и Роксана спустя годы понимала это как никогда хорошо, но… Тело тогда ужасно болело от синяков и ссадин. И душа болела ещё сильнее — до сих пор. Но, быть может, это был полезный урок. Быть может, если бы не то, что случилось с Диласом… Роксана тогда никогда не поняла бы свою мать. Так и злилась бы на неё, изо дня в день душа взращённый страхом гнев, пока не поняла, почему Кирра Ламбелин стала такой и поступала так.       Поистине дорог для Роксаны теперь был лишь Марксан: и хотя когда-то необходимость возиться с ним утомляла и расстраивала её, теперь она знала, что ни за что его не бросит. Мать велела заботиться о брате — так она и поступит. Не потому, что дала негласное обещание; но потому, что сама уже не представляла, как жить без него.       Хорошо не было никогда. Но когда Роксана вспоминала, что у неё есть брат, ей становилось чуточку легче.