Синяя звезда

      — Так точно. Перепутать сложно.       Перед Альцером стояли брат и сестра Ламбелины, и он только и радовался тому, что сначала они попали к нему, а не к начальству — потому что выглядели они так, словно их били и собирались побить ещё. Ну то есть, выглядели они-то хорошо…       Роксана была среднего роста девушкой с оливковой кожей и худым лицом — она в принципе была худой, что как-то немного не вязалось с информацией в её деле, — почти чёрными волосами, собранными в густую косу, и исполненными серьёзностью тёмно-серыми глазами, смотрящими строго перед собой. Она и стояла неподвижно, и была, как статуя, источая собранность — излишнюю, пожалуй. Настолько непроницаемой, угрюмой, каменной мины Альцер даже на лице У́ласа не видел.       А вот её брат, Марксан, казался расхлябанным, хоть и старался выглядеть ровно наоборот. Но таких выражений лица… Альцер тоже ни у кого не видел. То ли удивляется он — чему? — то ли что — непонятно. Копией сестры Марксан явно не был.       Судя по делу, в отличие от неё он значится магом, а по итогам учёбы в военной академии Лентеда за магические боевые искусства у него стоит твёрдая десятка из десяти возможных; да и список всякого рода косяков за ним тянется приличный. Да, лейтенант Ка́ннеш, которая это составляла, на уточнения не поскупилась… И это любопытно. Проблемный, но сюда его отправить додумались — из-за магии, должно быть. Интересно, интересно…       Да и внешне Марксан на свою сестру не особо походил. «Потемнее кожей, посимпатичней рожей», — сказала как-то Ролли́на. Альцер уже не помнил, о ком там шла речь, но вот тут оно было как никогда к месту, хотя Марксан и был не сильно выше своей сестры. Тёмно-каштановые волосы, не касающиеся плеча, вились и, растрёпанные, местами торчали.       Обведя Ламбелинов изучающим взглядом, Альцер на миг прикрыл глаза, снисходительно хмыкнул и опустил в ответ Марксану:       — Конечно сложно. У неё есть что-то, чего нет у тебя, а у тебя есть что-то, чего нет у неё. Для многих, как и для меня, эта разница принципиальна.       Но тот его шутку что-то не оценил. Либо не понял, либо… понял — вот и сделал такое лицо, как будто его на расстрел ведут, всё ещё стараясь не смотреть на Альцера. Ну и что тут говорить-то? Неловко вышло… Вот так с порога и выползла идиотия. Да и что именно он закладывал в то, что ляпнул? Смыслов много-то, если так посудить… Ай! Альцер с ноткой нервозности похлопал себя по бедру и, опомнившись, спустил ногу со стола.       — В общем… Нужно мне вас, товарищи, ввести в курс дела, чтобы вы мне завтра сами не наделали делов. Значит, завтра у вас по плану — во-первых, построение. Я хочу сам посмотреть на героев отечества, которые прибыли сюда и, к их счастью, попали именно под моё командование.       Роксана прекратила сверлить глазами стену и бросила на Альцера немой вопросительный взгляд. Кажется, сказанное прозвучало как бахвальство. Вздохнув, он добавил:       — Вот познакомитесь потом с Роллиной Пе́мреш… Хотя это так-то ещё полбеды… И с Уласом Ри́зартом, и тогда узнаете, какие бывают огромные занозы в заднице.       Если Роксана осталась непроницаемой, то Марксана снова как переклинило — от негодования, и на сей раз он посмотрел на Альцера, не в силах скрыть оторопелость. Какие артистичные, однако, бывают у человека брови! Альцер улыбнулся ему и сказал:       — Если что, я вам этого не говорил, но вы имейте ввиду. Улас — тот ещё фрукт. Но на чём мы остановились… — Улыбка на его лице растаяла, и Альцер взялся за карандаш, принявшись бессмысленно крутить его в руках. — Я знаю, что у тебя, Марксан, есть отделение новобранцев, а у тебя, Роксана, целых два. Они правда подготовку не проходили?       — Не проходили, — ответила Роксана. — Их добирали быстро — после того, как других перекинули к Каннелии.       — В Кахетане снова страдают хернёй… — Альцер закатил глаза. — На расстрел бы их — и воспряла бы страна! Но ладно уж. Вот и посмотрю, над чем придётся поработать. Скажу сразу: работать придётся вам — потому что больше некому. Но затягивать мы не будем, у нас тут не учебка. Будут совсем тупые — пожалуюсь подполковнику, и пусть разбираются с Кахетаном, почему они нам малолеток-тупиц на выхаживание посылают.       — И сколько нам потребуется их обучать?       — Не знаю. Мы этим так-то вообще заниматься не должны. Всё им расскажи, покажи… ну, основы можно выучить и за месяц, остальное — дело практики.       Альцер отложил карандаш в сторону и теперь уже принялся покручиваться на кресле. День был тяжёлый — Эйнар все уши прожужжал, мол, новеньких надо сначала обработать, а потом к командованию посылать. Потом Альцер взялся за дела. Там и сержантов были, и всех рядовых — в Кахетане решили не скупиться и всех выслать, — но взялся он за Роксану и Марксана в первую очередь. Интересное, однако, чтиво. А у Марксана косяков — целый послужной список, из которых почти все — пререкания и драки. С таким товарищем, глядишь, и веселее станет! Тянуло Альцера к проблемным, что уж поделать… Интересно, а Уласу он найдёт, что сказать? Впрочем, пока так и не скажешь, что Марксан — ходячая катастрофа, которой его характеризует личное дело.       — Ну, это во-первых, — сказал Альцер, поняв, что добавить нечего. — Во-вторых, нужно будет вам на склад наведаться, приёмку проконтролировать. А в-третьих, после обеда пойдём мы дружно все втроём, и ещё с капитаном, к нашему главному командованию. Подполковник всех в лицо хочет знать, а полковник… Ну что ей, в общем-то, ещё делать? Хочет не хочет, а обязана. Теперь… — Альцер поднялся с кресла. — Задница болит уже сидеть, так что пошлите, повожу вас везде.       Марксан аж шаг назад сделал, когда Альцер вышел из-за стола, продолжая смотреть на него нечитаемым и немигающим взглядом тёмно-карих глаз. Ужас, да что это такое?       — Не забывай моргать, лейтенант Марксан, а то глаза пересохнут.       — Я моргаю вообще-то…       — Значит, мы моргаем одновременно. — Если уж ляпать что попало, то ляпать до конца.       Альцер снял с вешалки китель, накинул, лишь бы было; они вышли из кабинета, Альцер закрыл его на ключ и принялся объяснять:       — Вот там, в самом конце, есть дверь, а за дверью, представьте себе, кабинет. В кабинете сидит Джона́кса, аки властная царица, но теперь будете и вы двое. Там три стола, один её, другие ваши. Какой кому — разберётесь сами, главное, на полу не сидите. На первом этаже столовая, на втором библиотека и архив, остальное запомните и так. Ключи все у Джонаксы, потом с ней и обкашляете этот вопрос. Что ещё… Пошлите!       Он звякнул ключами, и Ламбелины последовали за ним на лестницу.       — А! На первом этаже у нас полковник и подполковник, Рисшер не любит, когда шумят, так что там без лишних разговорчиков, да и вообще — ходите там как можно реже. Туалеты на четвёртом, на первом — только для среднего состава. В принципе, всем всё равно, но Рисшер вам голову открутит, если увидит.       Удары сапог о ступени эхом отлетали от стен.       — Ещё вопросы?       Ламбелины молчали. Ужасно. И неловко. Альцер попросту не выносил, когда люди молчали в ответ на его слова.       — Вы что, языки в жопу позасовывали? Спрашивайте — даже глупости. — Он открыл дверь, и в лицо ударил шквал ветра — о как! Разбушевалась погодка под вечер. — Глупые вопросы спасают от глупых поступков.       Но такого вопроса, какой выпалил Марксан, он точно не ожидал, хотя он и был столь же частым, сколь дожди по осени:       — А почему это здание называется «кровавым»? Не похоже оно так-то на такое.       Альцер остановился, чтобы прикурить, и одарил его улыбкой. Этот вопрос он любил. Должно вроде бы надоесть рассказывать одно и то же, но нет.       — Все это спрашивают… Потому что крови тут пролито много, — сказал он, выдохнув дым, и опёрся на перила. — Давайте-ка постоим. Только вы не просто стойте. Закурите, если хотите. Роксана, что ты такая серьёзная, как будто я тебя розгами бить собираюсь?       — Так… — Серьёзность переломила растерянность. — На службе же я.       — Я тоже, ну и что?       — Я не курю.       У Альцера сейчас глаз задёргается, честное слово. А вот Марксан-то прикурил. И тут он вспомнил, о чём вообще начинал говорить.       — Ладно, так вот, Кровавая твердыня… — Альцер выдохнул густой дым. — Её построили давно, ещё во времена Великой Илларгирии. Построили её в шестнадцатом веке, может, в пятнадцатом, потому что крепость-то штормило постоянно, и нужно было укрепление внутри. В тысяча пятьсот сорок девятом её занял артата́нский военачальник Э́йлерт. Тогда как раз оборвалась династия Кирта́ллов, Илларгирия осталась без императора, ну и веркари снова решили влезть в наши дела… — Альцер глубоко затянулся и продолжил понизившимся от вдохнутого дыма голосом: — Эйлерт хотел посадить на престол свою кузину, раз та была замужем за каким-то мужиком из илларгирийской знати, ну и вошёл с войсками на наши земли, и осел здесь. Три года он творил всё, что ему заблагорассудится… Казнил всех, в основном. Кто-то из историков пишет, что он казнил за эти три года пятьдесят человек. Кто-то — что четыреста пятьдесят. Правды мы уже не узнаем, но голов срубил он в любом случае дохрена. Но на всех всегда находится управа — и на него нашлась. В пятьдесят втором сюда пришла Ми́нкса Карье́, тётка Реса́н Второй, и стёрла веркарей в порошок. Эйлерт попытался бежать, но… Получилось так, что в его случае попытка — это пытка. Его вернули и привели к Минксе, а Минкса… Слышали когда-нибудь про «смерть от тысячи порезов»?       Судя по хмурым взглядом — не слышали. Альцер выпустил облако дыма и пояснил:       — Эта казнь перекочевала к нам из Ихса́ны. По иронии, так казнили наших именно веркари. Так казнил как минимум трёх человек сам Эйлерт. Ну что получается… Это когда потихоньку отрезают от человека маленькие кусочки. Фаланги пальцев, уши, кончик носа, ну и так далее. Если бедолага отключался — его обливали холодной водой и продолжали. Вот таким вот образом и помер Эйлерт… Всего ему от тела отрезали восемьдесят восемь кусков. А может и больше. Никто, опять-таки, не знает. Его людей, которые выжили, посадили на кол. Колья там тоже были… Своеобразные. Тонкие; они оставляли маленькие дырки во внутренних органах, и человек медленно умирал от внутреннего кровотечения. Ну а потом Минкса приказала отрубить голову Эйлерта и вывесила её над воротами, а тело завернула в артатанский флаг и отправила Юрна́ре Третьей.       — Ну… — Марксан многозначительно повёл бровью. — Она была изобретательной.       — Весьма. И всё это довольно метафорично. Что ж… — Альцер бросил окурок в мусорку. — Идём дальше. Покажу, где жить будете.       Они отправились к домам, где с всегда жили офицеры, и, пока Альцер обдумывал, какими бы ещё историями развлечь этих затюканных лейтенантиков, Марксан спросил:       — Так а… Что было с ней дальше?       — С кем?       — С Минксой.       — Как хорошо, что ты спросил! Вот знаешь… Из всех исторических личностей она у меня одна из самых любимых. Железная тётка. Как прут — он тоже больно бьётся. Ну, в общем-то, убив Эйлерта, Минкса, получается, лишила Артатанию главной опоры в Илларгирии. Его войско, растянувшееся до западной границы, разбежалось, многих добили наши… Ну и в пятьдесят третьем Ресан стала императрицей, но заварушка на этом не закончилась, потому что Эли́са — ну, та кузина Эйлерта, которую он на престол продвигал, — продолжала свою линию гнуть. Императрицей очень быть хотела. И подняла на уши весь запад. И помчалась Минкса их разгонять… Кто сдался и её сторону принял, кто в Артатанию сбежал, но тут поражение для Элисы было безоговорочным. Она тоже хотела сбежать, но Минкса перехватила её на границе. Элису схватили, уговаривали присягнуть Расен и получить помилование, но она отказалась. И сказала ещё, что, вот, раз она артатанка, то кланяться нашей императрице не обязана. Но сама императрицей быть хотела, да. Интересная логика… Минксе она тоже показалась интересной. И чтобы Элиса поменьше пиздела, она отрезала ей язык и выколола глаза, и в таком виде отправила в Артатанию, прямо к Юрнаре. Есть даже свидетельство, что на шее у Элисы висело послание, когда она во дворец её прибыла. А как она прибыла… Да как оборванка. В лохмотьях, в крови, с завязанными глазами… Ну, тем, что от них осталось. Найду как-нибудь в библиотеке эту иллюстрацию и покажу. Даже жаль Элису. Она была просто жадной до власти дурой, но, как говорится, за что боролась — на то и напоролась. Ну, короче говоря, послание… Послание было для Юрнары. Дословно так-то я его не помню, но суть такая: вы — частые гости на наших землях, и поэтому гостям я снова делаю подарок.       — Подарок, — хмыкнул Марксан. — Какой зайтеницей она была… А потом что?       — После такого Юрнара, конечно же, объявила войну, но Расен-то была не против войны. И вместе с Минксой они шпыняли веркарей ещё лет эдак двадцать. Отвоевали Ринкс, отвоевали Áмельс… Хорошие женщины были. Воевать умели. Жаль, что потомкам такая сила характера не досталась. Глядишь, по-другому всё было бы…       — А ещё каких исторических личностей вы любите?       Давно таких вопросов Альцеру не задавали. Он взглянул на Марксана — у того глазки-то так и заблестели.       — Увлекаешься историей?       — Да не то чтобы… Люблю, э… Зрелищное, в общем.       — Зрелищное, — повторил Альцер. Не самое уместное слово для болтовни — его россказни так точно ещё не называли. Рассказ может быть интересным, но зрелищным?.. В любом случае, раз пошла такая пляска, можно гнать дальше и дальше.       — Ну, Кина́ра Кари́йская мне нравится. В Акрите она, вроде как, какой-то негативный персонаж, но я Акриту не читал, так что бог с ней… Много она говна под конец жизни наделала, конечно, чудила что мама не горюй, но её можно понять. Мне кажется, она просто такой человек, который не получил вовремя помощи. Хотя, наверное, тогда и не понимали, что это такое. Но все её шпыняли, шпыняли, родной отец тоже, а потом этот отец и умер у неё на глазах — от рук того, что сам защищал. Неудивительно, что она стала жестокой.       — Так а что с ней было-то?       — Тоже не читал Акриту?       — Читал. Но там только про то, что она была кровавой тираншей, написано. И что убили её за это.       — Скучно-то как. И однобоко… Ну, вот мы и пришли.       Целое крохотное поселение внутри крепости — здесь и жили офицеры, от лейтенантов до полковников. Большинство домов были двухэтажными, чтобы меньше земли занимать, да и откровенно неказистыми. Маленькие, полукирпичные-полудеревянные. Ну, хоть водоснабжение местами налажено.       — Значит так, вот в том сером доме — мыться. Мыться по утрам или по вечерам, не позже восьми и не раньше девяти, но и чтобы позже одиннадцати не засиживались. Тут моются младшие офицеры, у средних там своя коробка стоит, в неё не соваться. Мужики с мужиками, бабы с бабами — залёты никому не нужны, вам тоже. В этом доме, — Альцер кивнул на тот, рядом с которым они остановились, — живу я, Хакс и Майнар, и ты, Марксан, будешь тоже. Роксана, ты — туда. — Он указал на следующий дом напротив. — Там только Никаса и Джонакса, так что радуйся, они девчонки на вес золота. А вещи ваши где?       — Так… В машине оставили. — Марксан пожал плечами.       — Ну так бегом за ними! Вы бы ещё в Кахетане их оставили!       Ламбелины двинулись за вещами, а Альцер опустился на крыльцо и снова закурил. Чудные какие… Особенно Марксан этот. Зрелищное любит, сказал же… А у Альцера всё это время на душе как торжественный парад.       Дверь за его спиной со скрипом открылась.       — Чего кричишь, товарищ старший лейтенант? — Это был Хакс, Альцер узнал по голосу.       — Новеньких наших жизни учу.       — Каких ещё новеньких?       — У тебя что, голова-дырка? Роксану Ламбелин и Марксана Ламбелина, командиров шестого и пятого взводов. Забыл?       — А, этих… Так они же завтра утром должны были приехать.       — Должны были, но я в Кахетан бумажку чирканул, чтобы за сегодня всё организовали. Хотел на них до полковника посмотреть.       Хакс присел рядом, закурив.       — И что, посмотрел?       — Посмотрел. Ну… Покоцанные они какие-то. У Роксаны лицо кирпичом, а у Марксана… В общем, это надо видеть.       — Что «это»? — Хакс непонимающе поморщился.       — Что-что? Хуй, блять!       — О-о-ой, вот это мне точно видеть не надо!       Альцер вздохнул, закатив глаза. Если так подумать, как-то по-идиотски всё это звучит… И, закурив, он бросил:       — Да лицо у него… Артистичное. Или как там он сказал… Зрелищное! Короче, иди поднимай Майна́ра, пусть достаёт водку свою, и нашинкуйте что-нибудь на стол. Хлеб, сало, чеснок…       — Да куда нам? Без повода…       — Что значит «без повода»? Есть повод — у нас появился Марксан!       — Так ему ж завтра к полковнику идти.       — Вот встанет и пойдёт! До полковника расчухается. Мы ж немного. Всё, не раздражай меня, иди поляну накрывай!       Хакс ушёл, а Альцер подумал, что принять как следует должны не только Марксана. Ну что это, в конце концов, будет? Все ж свои. Радушный приём — основа дальнейших отношений, а отношения изговнить нельзя. В академии, в Линнергане, говорили только о дисциплине, но Альцер-то знал — не это людей сплочает, совсем не это… И, поднявшись с крыльца, он перебежкой добрался к дому, где жили девчонки, и постучал. Один раз, два, три.       — Джонакса! — Альцер пнул дверь ногой. — Я знаю, что ты-то точно не спишь.       За дверью послышались тихие, но торопливые шаги, и Джонакса, конопатая девушка с мокрыми после мытья пшеничными волосами, отворила дверь.       — Приветствую, товарищ старший лейтенант. Что-то случилось?       — Помнишь, я тебя предупреждал, что к нам тут подкрепление едет. Так вот, они уже здесь. Сейчас к вам придёт Роксана. Роксана Ламбелин. Ника́са где?       — Молится перед сном.       — Вот как помолится, ты ей скажи, чтобы соседку свою встретила. Спать позже пойдёт. Вы её только не обижайте.       — А когда я кого обижала? — возмутилась Джонакса.       — Ты — никогда, а вот Никаса может. Налить себе можете что-нибудь. Вино, например, которое тебе брат в коробку с носками прячет.       Джонаксу перекосило:       — Никто мне никуда ничего не прячет!       Альцер цокнул:       — Ну я ж тогда сам на посту был. Знаю, что прячет. Я же против ничего не имею. Только меня не подставляйте.       Альцер обернулся: Роксана и Марксан уже шли назад, тёмными фигурами двигаясь в свете фонарей.       — Всё, тянутся. Давай, организуй там всё.       — Как скажешь. — Джонакса вздохнула и полностью распахнула дверь, опёршись на косяк в ожидании Роксаны, а Альцер двинулся навстречу Ламбелинам.