Синяя звезда

      Начавшиеся с самого утра и длившиеся вот уже третий час, как это всегда бывало в Красный день и другие праздники, песнопения велись на древнелисга́нском — единственным, что осталось от развалившейся тысячу двести лет назад Лисганской империи и её языка. И никто, конечно же, ни черта не понимал о том, что в них пелось.       Марксан улавливал имя Создателя, Narikah, имена шести лертр и Эгиля из Хезрофа, конечно же, а ещё слова «убийство» и «предательство», «святость» и «добродетель». За столько лет хоть что-то можно было и запомнить. Песнопения эти, конечно же, возносили Обещанных и в первую очередь — Создателя. Он или она, ведь у Бога нет ни пола, ни формы, был щедр и милостив, говорили они.       Как же.       Марксан заметил, что на пурпурной стене появилось новое — раз уж целое — изображение Артаны. Чудно. Никто ничего и не заметил.       Мать всегда говорила, что Бога никто не видел, никто не знает, каков он. И Эгиля никто не видел, и Арнаксу — они жили так давно, что правда могла и не дойти до настоящих дней. Это разумно. А вот верить в милость Создателя — наивно. Глупо. Унизительно.       Изо дня в день они молятся, молятся, молятся, молятся… На что-то надеются. Эти монахи посвятили свою жизнь служению ему, а что толку? Разве милостивый Бог допустил бы такое? Либо он очень жесток, либо его попросту нет. Молитвы, так или иначе, останутся без ответа.       Ещё час прошёл — песнопения, конец, кончились. Все повалили на улицу, где на малом дворе накрыли столы с праздничными кушаньями — вот это единственное хорошее, что случится сегодня. Да и нальют хорошо.       — Марксан. — С ним поравнялась Энника. Её бледная кожа казалась совсем белой на фоне чёрной рясы — даром что глаза, как всегда, злые и недовольные.       — Чего?       — Я знаю, что ты сделал с шуллой. Хотела промолчать до завтра, но я смотрю на твоё бесстыжее лицо, и руки так и чешутся…       Марксан криво усмехнулся.       — Ну и? Поддайте уж, чего вы?       — Праздник. Но завтра тебе, ух, не покажется! Наедайся сегодня, потому что потом я тебе неделю есть не дам.       Марксан ничего ей не сказал, только глаза закатил. Дура тупая. Все они дураки. Достали. Роксана говорила, сегодня комиссары приедут, в армию будут набирать. А может?.. Может-может… Он всю ночь об этом думал.       — О чём вы говорили? — Он и не заметил, как подобралась Роксана.       — Ни о чём.       — Но ты опять чем-то расстроен.       Бла-бла-бла, как всегда. Она как будто за всю жизнь так и не поняла, что со своими расспросами лучше не липнуть. Марксан зло нахмурился и прорычал:       — Ничем я не расстроен. Отстань.       — Такой праздник, а ты даже сегодня брюзжишь.       — Тебе праздник, а мне очередной бессмысленный день, когда ни свет ни заря поднимаешься и стоишь по три часа, слушая весь этот вой. Ты сама хоть слово понимаешь в этой тарабарщине?       — Понимаю, — серьёзно ответила Роксана.       — Поздравляю тебя тогда. А я не понимаю, и не хочу понимать.       — А что ты тогда хочешь?       — Уехать отсюда, что!       — Продолжается вчерашняя история?       — Да что ты ко мне пристала?! — Марксан ускорил шаг, пробираясь сквозь густой беспорядочный строй идущих людей. Кто-то там даже вякнул что-то. Хоть Роксана отстала.       Или нет?       — Марксан! — Всё же, она его догнала. — Да как ты себя ведёшь, в конце концов?! Что ты как маленький?       — А ты как противная старая тётка!       — Марксан, хватит! — строго чеканула Роксана. — Совесть у тебя есть? Даже в такой праздник ты брюзжишь и хамишь. Нельзя сегодня ссориться!       — Ты сама ко мне лезешь. Я тебе сказал: отстань — ты не отстаёшь. — Они уже пришли на малый двор, сели за стол, но Марксан не собирался останавливаться. — Ты постоянно сама себе хрень придумываешь какую-то, а потом жалуешься и жалуешься, и все у тебя плохие, и всё у тебя не так!       Роксана смутилась, но явно не его словам — а тому, что все на них смотрели и все их слышали.       — Пусть будет по-твоему, — пробурчала она. — Теперь давай успокоимся.       — Вот с этого и надо было начинать.       Марксану передали бутылку вина, и он наполнил свой бокал, потом — Роксаны, а потом передал бутылку дальше. Прошло ещё минут десять, пока все не наполнили свои бокалы, и тогда игуменья, сидящая в начале квадратом составленных столов, поднялась, и проголосила:       — Narikah rata yena, Unkanvah rata resol! — И все ей вторили. Когда же голоса стихли, игуменья продолжила: — Давайте же принесём извинения и простим ближнему всё то, что могло посеять семя обиды или зла, и испьём вино, зная, что в нём нет яда подлости!       — Прости меня, — сказала Роксана, повернувшись к нему, — за то, что порой слишком наседаю на тебя. Я знаю, что тебе это не нравится. Но я не со зла. Просто я тебя люблю и желаю тебе всего самого лучшего. Я всегда буду рядом, что бы ни случилось.       Всегда.       Что бы ни случилось.       И в памяти — снова грохот, треск огня и крики людей. И страшные слова: «Лейтенант Кирра Ламбелин погибла, защищая курсантов».       В тот день они остались одни, осиротевшее, и сестра сказала ровно то же. И не солгала.       — И ты меня прости, — чуть тише ответил ей Марксан, — за то, что брюзжу и хамлю. Сегодня больше не буду.       И они выпили вино.       Тут же Марксана одолели тяжёлые мысли. Уйти из монастыря — это то, чего он желал больше всего на свете, а грядущие военные комиссары должны были стать его спасительным билетом. Он отправится на войну, о чём тоже думал и понимал: справится.       Он способный маг, мать всегда об этом говорила. Пока его одноклассники пускали жалкие искры с пальцев, он проходился по заднему двору залпами фиолетового магического огня. Хлысты, молнии — он всему научился сам, когда ему было тринадцать. Кто ещё на такое способен? Никто. Он — самородок, и это то, что однажды сказала ему мать. Говорила, что путь ему — в военную академию, по её стопам, и Марксан не спорил. Такой талант найдёт применение только там.       Но что скажет Роксана? Она просила его не высовываться, и он знал, что сестра боится его потерять. Если Марксан уйдёт, это разобьёт ей сердце. Если уйдёт в войска — это ударит ещё сильнее. Но он не может остаться, и это она должна понимать.       Роксана видела, что он помрачнел, но вопросов задавать не стала. Это к лучшему. Хотя теперь Марксану стало действительно не по себе.       Потом все стали разбредаться: сегодня можно было и повеселиться. Кто танцевал, кто пел, а комиссаров всё не видно. Марксан расхаживал из угла в угол, пошёл даже по монастырю бродить, но никого не нашёл. Когда вернулся, игуменьи уже не было, да и многих из руководства тоже. Может, сейчас приедут? Но Марксан решил, что суетливых похождений с него пока хватит. Подождёт.       Под старой ивой на заднем дворе он надеялся найти укрытие, но нашёл Роксану в окружении нескольких детей. А это новенькие — приехали пару дней назад с приюта, в котором уже не было мест. Светленькая девочка лет семи, маленький мальчик трёх-четырёх — наверное, брат её, и одиннадцатилетняя, как на вскидку, смуглая девочка с курчавыми чёрными волосами. Они обступили Роксану и что-то громко с ней обсуждали. Марксан подошёл поближе, чтобы послушать, но вмешиваться не стал.       — А если он сегодня умер, то почему тогда праздник? — спросила светленькая девочка.       — Потому что он умер в свой день рождения, — сказала Роксана. Очевидно, речь шла про Эгиля. Марксан закатил глаза. — Это одновременно праздник и горе.       — А почему он умер? Он был старым?       — Нет, он был молодым. Ему исполнилось тридцать один, когда его убили.       — Но он же был Богом! Бога нельзя убить.       — Он был посланником Бога, а не Богом, — заметила черноволосая девочка постарше. — Его убил Юнас Миррисийский.       — А почему?       — Потому что Юнас завидовал Эгилю, — пояснила Роксана. — Он видел в нём соперника и угрозу своей власти. Эгиль был добрым, помогал людям, и они слушали его больше, чем Юнаса. Ну, Юнас так считал. Поэтому он убил его.       — А Арна́кса? Расскажите про Арнаксу! Про неё почти никто не говорит, но она мне нравится больше! Эгиль скучный!       — Ты что? Нельзя так говорить!       Марксан усмехнулся, и дети вместе с сестрой обернулись на него.       — Мне Арнакса тоже нравится больше. Выделывалась она получше. Я тоже хочу послушать. — Он вовсе не хотел, но подумал, что если собирается уйти, то должен как можно выжать максимум из проведённого с сестрой времени напоследок.       — Что шесть, что восемнадцать — одинаковые, — опустила Роксана. — Арнакса родилась в наших землях, во времена Илларги́рии. Под Хистаром, но его тогда ещё не было. Она была очень способным магом, и поэтому пошла на войну с Карсанским мео́ртом. И потом однажды, как было и с Эгилем, её ранили мечом. Но она не умерла. И когда её кровь пролилась, то случился такой взрыв магии, что всех её врагов сразило насмерть. А тех, кто не умер, она добила сама с помощью Йенурриля, а потом возглавила войско и… В общем, Карсанский меорт она покорила, а потом отправилась в Линнерганн, к королю Алькса́ну, и сказала ему, что его народ избран Создателем. Вот так Илларгирия и приняла эгилли. Потом они с королём…       — Марксан, — окликнула его Ли́кса, которую он узнал по голосу. Марксан обернулся, и она посмотрела на него широко открытыми голубыми глазами. — Можешь помочь?       — Это с чем ещё?       — Мне сказали принести вина. А я не могу. Я и так руку сорвала… С магией небезопасно. Ну в общем, поможешь?       — А что, больше никого не нашлось? Я тут историю слушаю, знаешь ли.       — Сигаретку дам.       — Две.       — Две, так две.       — А лучше три.       Ликса нахмурила густые русые брови.       — Наглеешь.       — Наглость — второе счастье. В деревню ещё не скоро отпустят, так что давай: либо так, либо никак.       — Ну хорошо. Пошли тогда сначала покурим.       Они отправились за развалины за монастырём, происхождения которых не знал никто, но зато все сюда бегали курить или ещё что-нибудь запрещённое вытворять. Тут и лавочка была, и ящик с листьями, в которые окурки зарывали — эдакое негласное правило. Ликса протянула Марксану сигарету, магией подпалила свою, а он — свою, и они закурили.       — Не боишься комиссаров? — спросила через время Ликса.       — А чего их бояться?       — А если узнают, что мы маги?       — Молчать надо, и ничего не узнают.       — Ну-ну… Спички есть у тебя?       — Зачем они мне?       — Чтобы если сюда придут вдруг, можно было объяснить, как мы подкурили.       — Скажем, что в листья зарыли. Если что, пороемся и достанем.       — А если не найдём?       — Ну упадёшь на колени и плакать будешь! — раздражённо бросил Марксан. — Что ты кипишуешь без повода?       Марксан затушил окурок о лавку и бросил в ящик.       — Сколько вина-то надо нести?       Ликса вздохнула и тоже затушила окурок.       — Не надо никакое вино нести. — Она выбросила его в ящик и поднялась. — Я с тобой поговорить хотела.       — Ну давай. — Марксан тоже поднялся. — Удиви.       — То, чем мы занимаемся, это конечно здорово, но как-то неправильно…       — Будешь говорить, что это блуд?       — Нет, просто… Прошло уже столько времени… А я для тебя как будто бы никто.       — А это что, не так?       Ликса переменилась в лице, как если бы её ударили под дых. Марксан, впрочем, о своих словах не жалел. Он и для неё был никем. Ей было плевать, что с ним, как он, что у него на душе. Если он во что-нибудь вляпывался — она сбегала. А то и вовсе делала вид, мол, не имею никакого отношения к этому прокажённому! Ну, она не хотела неприятностей, это разумно… Но это не то, чего он хотел. Да и сам к Ликсе, наверное, не лучше относился. Она была нужна только чтобы перепихнуться в каком-нибудь тёмном углу, но не более того.       — Марксан, я… Я так больше не могу! — Вдруг Ликса разрыдалась и бросилась к нему, повиснув на плечах. — Са́на снова… Снова меня побила… И в чулане заперла без еды… Сегодня только Энника меня выпустила…       — Да меня они тоже бьют… — Марксан вяло похлопал её по спине.       — Тогда давай сделаем что-нибудь! Сделаем так, чтобы я забеременела, ты на мне женишься, уедем в деревню…       — Так-так-так, вот тут остановись! — Марксан отшагнул от неё. — Не собираюсь я на тебе жениться! И дети никакие мне нужны!       — Но ты ведь хочешь отсюда уехать!       — Ликса, ты что, дура?! Я и без тебя отсюда уеду. И без детей уж точно!       — А я? Мне что делать?!       — Сама думай, что тебе делать! Я и за себя туговато думаю, а тут ещё и за тебя!       — Марксан, пожалуйста!       — Нет, ну ты вообще тупая что ли? Ты сейчас всем будешь предлагать тебя обрюхатить? Иди лучше делом займись. Полезному чему-нибудь научись. Глядишь и придумаешь, как ещё уехать. Мать твою… — Он фыркнул и пошёл прочь.       — Ну Марксан!       Он вышел из-за угла и — обомлел, никак не ожидав застать за углом солдата в серой военной форме. На погонах — бледно-зелёная полоса и одна маленькая инкана. Это из союзных. Лейтенант.       — Вот это у вас тут страсти, — опустил он, выпуская дым изо рта, накрытого густыми чёрными усами.       Ликса выбежала из-за угла и, увидев военного, испуганно пискнула, отступив назад. Он смерил её снисходительным взглядом и произнёс:       — У вас тут все маги, что-ли, десятилетние дети?       — Д-да… Были ещё, там, Ли́на, Э́нса, Альна́р, — тараторила Никса, — но они уехали ещё зимой.       Марксан посмотрел на неё, как на сумасшедшую. К чему была эта непрошенная и абсолютно глупая ложь?       — А зачем вам маги? — решил спросить он. Хоть и знал, зачем. Хоть и готов был вызваться прямо сейчас. Только он всё вспоминал сестру, и это… Стопорило.       — В армию забираем, непонятно, что-ли?       — Только магов?       — Они в приоритете. Остальных и так полным-полном. А мага, да нормального, а не бестолочь какую, которая искрами пердит, найти потруднее.       Марксан вот точно не бестолочь.       — Сигаретку можно у вас?       — Монашек, и куришь?       — Не монашек я, слава Богу.       Лейтенант рассмеялся и протянул ему сигарету. Полез в карман за спичками, но только Марксан прикурил от магии — и его усатое лицо вытянулось в изумлении. Как и лицо Ликсы.       — Что ты делаешь?!       Марксан перевёл на неё раздражённый взгляд и пробурчал:       — Иди отсюда, пока сама не огребла.       Ликса поджала задрожавшие губы и поспешно ушла, срываясь на бег. Лейтенант же посмотрел на Марксана и опустил:       — Значит морщинистая игуменья нам соврала?       — Не соврала. Соврал я, никому не сказав.       — А мне почему показал?       — Потому что хочу уехать отсюда.       — На войну?       — На войну.       Лейтенант хохотнул:       — Ты, верно, даже не знаешь, что такое война.       — А вы, на гражданке сидя, много знаете?       — Дерзкий и нахальный. С таким характером-то… Не знаешь ты, куда лезешь.       — Хотите расскажу вам кое-что, товарищ лейтенант?       — Лейтенант? Это ты как понял?       — У меня мать в армии служила. Вот и понял.       — Ну давай, расскажи. Всё равно надо чем-то развлекаться, пока командир с игуменьей вашей пиздит.       Марксан глубоко затянулся, пока в горле не запекло, и выпустил глухое облако дыма.       — Я родился в Тейзете. В том самом, который веркарийцы разбомбили после того, как илларгийские военные полностью его заняли. И я был там в тот день, когда всё началось. — Голос предательски дрогнул, но Марксан уже не собирался останавливаться. Он должен быть сильным. Внушительным. — Вчера было ровно пять лет. Я видел, как на наш дом упал вертолёт. Его сбили веркарийцы. И там умер мой отец. А потом я узнал, что умерла и моя мать. Она обучала курсантов в военной академии и умерла, защищая их. От веркарийских снарядов. Хотя она служила в кохарской армии. На их стороне. И всё же, они её убили.       Вышло как-то нескладно, сумбурно, но Марксану было уже плевать. Он слышал грохот. Бух, бух, бух. И шум толпы, их окружившей. И сотни голосов, что сливались в неразборчивое эхо в стенах подземки. Крики. Бесконечные крики, вырывающиеся даже за пределы сознания. Он словно слышал их в шелесте листьев, и… Бух, бух, бух…       — Что тут сказать, — протянул лейтенант. — Веркарийцы… Они таковы. Кохара — буфер для них. А мы — пушечное мясо. Расходный материал. Кто угодно, но не люди. Так они считают.       — Мне плевать, что они считают. Я хочу, чтобы они страдали. Каждый из них…       — Марксан!       Он вздрогнул, услышав голос Роксаны. Она бежала издалека, быстро-быстро, и бросилась к нему, чуть не споткнувшись.       — Что ты наделал? — Её глаза и щёки были мокрыми от слёз. Видно, Ликса всё ей рассказала. — Что ты наделал?! Что?! Зачем?! Зачем?! — Она схватила его за плечи и встряхнула.       — Роксана, успо…       — Я просила тебя! Я тебя просила!       — Это ещё кто? — строго бросил лейтенант.       — Это — моя сестра…       — Вы никуда его не заберёте! — воскликнула она, повернувшись к военному. — Я не позволю вам!       — Очень внушительная угроза, конечно… — Он бросил окурок на землю и притоптал. — Но он сам изъявил желание служить. Значит, мы точно его заберём.       — Нет!       — Что нет-то? Марксан ты, да? Сказал ведь, что хочешь?       Роксана обернулась его, будто умоляя не говорить того, что он собирался сказать. Но что толку? Он уже показал магию. Его в любом случае заберут. А слабаком, который идёт на поводу у сестринских слёз, Марксан показаться не хотел.       — Хочу. И я с вами поеду.       — Ну вот и всё. Иди, собирай вещи, или что там у вас…       — Он никуда не пойдёт! — взревела Роксана.       — Пойдёт-пойдёт, даже если передумает. Раз маг — значит, будет служить. Боевой дух у него есть. Не пропадёт…       — Тогда и я с ним пойду!       Если Марксан и хотел вмешаться, то теперь опешил. Роксана собралась в армию? Роксана — со своей светлой, наивной мечтой о мире без войны? Роксана, которая силой выбивала у матери разрешение оставить мечту той о военной карьере дочери и позволить поступить ей в училище?       — Магия-то у тебя есть?       — Есть!       — Нет у неё никакой магии, — вмешался Марксан, на что Роксана зыркнула на него разгоревшимися от злобы глазами:       — Помолчи!       — Не затыкай мне рот. Тебе там делать нечего.       — Вот именно, — поддакнул лейтенант. — Да на тебя как поглядишь, так вроде такая худая, что сейчас, кажется, ветром уне…       Роксана врезала ему, да так щедро, что он согнулся.       — Ты что, с ума сошла?! — Марксан кинулся к ней и схватил за руку, которая, казалось, готова была занестись для ещё одного удара.       — Я не отпущу тебя с ними! Либо я пойду с тобой, либо ты никуда не пойдёшь!       — Да… — протянул лейтенант, сплюнув. — Хорош удар… Тут своя магия. Сгодится.       Роксана с Марксаном одновременно посмотрели друг на друга, изумлённые, а тот тем временем добавил:       — Но сначала я верну должок.       Он ударил Роксану так, что та упала на землю.