Синяя звезда

Когда большая мечта превращается в великую цель,

взращивать её приходится кровью.

***

Восточная Кохара, Аллиста́нский монастырь. 1874 год.

      К полудню в храме всегда становилось пусто. Жрецы уже не вели службу, монахи и послушники расходились по делам, а у воспитанников находились свои заботы, хоть та же школа. Никто не мог потревожить её покой. Рокса́на всегда находила утешение в этих стенах. В тишине просторного зала, в скупом свете свечей, перед инка́ной, величественно возвышающейся на головой восьмиконечной звездой, она словно ощущала присутствие Бога. Создатель всегда был рядом, в чём она не смела сомневаться. Но лишь здесь Он мог её услышать. Её молитвы, её покаяния… Её боль. И здесь Он её исцелял. Только, видно, боли было слишком много, раз даже спустя пять лет сердце ныло, не находя покоя.       Пять лет, как она лишилась дома. Пять лет, как оставила прошлую жизнь, все свои мечты, планы, надежды. Пять лет, как потеряла всех, кроме брата.       Вряд ли Роксана хоть когда-нибудь сможет забыть тот день. Двадцать первое апреля шестьдесят девятого. Восемь цифр, разделивших жизнь на «до» и «после». Они с братом всего-то в магазин отлучились — а тут вдруг сирена, тревога… До дома добрались с трудом, пробиваясь сквозь толпу, охваченную страхом. Спасайтесь, бегите, бегите! Крики людей, которых Роксана не знала, всегда, должно быть, будут жить с ней, как и шум вертолётов. Вот и сейчас — лопасти словно у неё над ухом гремели, пока она дрожащей рукой зажигала свечу. Она никогда не забудет, нет, никогда.       Им стоило сразу укрыться вместе с остальными, но Роксана не могла бросить отца одного. Он остался дома, кто знает, что могло случиться? Может, своим недобрым чувством Роксана и навлекла беду… Может, если бы они не пошли тогда в магазин, смогли бы вывести отца из дома? Сам он, небось, решил наоборот запереться и спрятаться в подвале, или ещё где… Роксана должна была быть рядом, нельзя было разлучаться. Мать всегда об этом предупреждала, когда линия войны стала смещаться к западу.       Когда они с братом поворачивали на свою улицу, их с ног сбил страшный грохот. Как сейчас помнила: вдвоём упали, в ушах зазвенело, в глазах потемнело. Но Роксана заставила себя оклематься, через силу поднялась и пошла дальше, утянув брата за собой. А когда они пришли, поняла: опоздали. Раздавленный подбитым илларгийским вертолётом дом уже начинал гореть, и отец остался там — под завалом.       Огонь — не такой, каким горели свечи, — оранжевый, почти красный, шипящий и стрекочущий, в два счёта охватил собою всё. А люди на улицах всё кричали. Кричали, кричали, кричали… А вдалеке — взрывы. Бах, бах, бах… И сердце сейчас — бах, бах, бах…       Роксана шикнула, когда горячий воск капнул на руку. Боль отрезвила и заставила выпутаться из воспоминаний, с которыми она словно бы срослась.       Бах, бах… Бах, бах…       Роксана поставила свечу на стол и тихо прошептала:       — Покойся с миром, папа. Да прибудет твоя душа в Ка́носе. — Она зажгла и вторую свечу. Бах, бах… Бах, бах… — И ты, мама, тоже покойся с миром.       Бах, бах…       Роксана бросила взгляд на инкану и, вздохнув, опустилась перед ней на колени. Пять лет прошло со дня того кошмара, но кто знает, когда он мог повториться? Войне и сюда под силу добраться. Вот сбросят бомбу. Устроят резню. Им под силу всё. А людям простым — страдать. Терять. Оплакивать.       Бояться.       Роксана устала бояться. За брата, за других воспитанников, монахов… Бывало, идёшь, глядишь на людей, что беззаботно занимаются своими делами, и вдруг думаешь: они умрут, умрут, все умрут… И в голове только — бах, бах…       Роксана устала ждать, пока придёт смерть. Устала от невозможности заснуть, устала подрываться в шесть утра от того, что сердце колотится, как сумасшедшее, устала от кошмаров, доводящих до слёз раз в месяц-два.       Роксана хотела покоя, и все её молитвы были лишь об этом.       Создатель, великий Творец, я знаю, ты видишь, ты слышишь меня, нас. Ты видишь, что творится в мире, так разве люди не сбились с пути, разве не пошли по пути ненависти и разрушений? Создатель, прошу, даруй нам спасение, покончи с этими страшными временами, пусть всё закончится, пусть кончится эта война, пусть умрут все наши мучители, и пусть наконец настанет…       — Роксана.       Она вздрогнула: не заметила даже, как Маркса́н вошёл. Молитву пришлось прервать.       — Что такое? — Роксана обернулась. Брат застыл в дверях, опёршись на косяк, и сказал:       — В конференц-зал всех зовут так-то. — И вдруг его взгляд упал куда-то в сторону, и Марксан переступил порог, направившись туда.       — Уже? Так рано?       Роксана проследила за ним глазами: Марксан прошёл к пурпурной стене, к шу́лле с изображением Арта́ны, и стал двигать её, буркнув недовольно:       — Криворукие какие-то вешали… Рано не рано, вечером другие дела будут. Завтра кто-то там важный приезжает, так что порядки будем наводить.       Марксан шуллу и так, и эдак двинул, а она ровно всё не становилась — он начинал злиться. Роксана поднялась на ноги.       — А кто приезжает-то?       Марксан цокнул.       — Я откуда знаю?       Тишину храма нарушил треск рвущейся ткани. Роксана опустила глаза, и те округлились от ужаса, как две тарелки. Марксан больше не держал шуллу — шулла теперь держалась на гвозде под рамкой, который рассёк холст от середины, разрывая образ среброволосой лертры-воительницы.       — Ты что натворил?! — Роксана подскочила к брату и сняла шуллу, лихорадочно вертя в руках. Разорвана — не починить. Тут же Роксана отвесила ему подзатыльник. — Я тебе говорила не совать свои руки куда попало.       — Я поправить хотел!       — Поправил? Боже, да что за… — Роксана рыкнула, ударив себя ладонью по лбу. — Ну и что мы теперь скажем?!       — Ничего. — Марксан выхватил у неё из рук порванную шуллу, резво метнулся к инкане и спрятал за нижним её концом. — Всё, мы тут не причём, её украли.       — Завтра Красный день! Ты вообще понимаешь, какие будут последствия?       — Эта злобная тётка снова будет бить меня своей палкой? Ой, боюсь-боюсь! Выше нос и пошли уже скорее. Раньше придём — раньше уйдём.       Дорогу до конференц-зала занимали тревожные мысли. Во-первых, порванная шулла. Не заметить отсутствие одной из шести лертр будет сложно, и Роксана сомневалась, что великолепный (исключительно в его глазах) замысел брата их спасёт: что бы ни случалось в монастыре, первым подозревали именно Марксана — репутацию себе наработать он успел. Во-вторых, таинственные гости. Роксана не понимала, что кто-то «важный» мог забыть в этом монастыре, да ещё и в Красный день… Ей это уже не нравилось, и остаток пути она провела в раздумьях о том, кто держал сюда путь. Наверняка военные какие-нибудь, они частенько сюда заезжали. Только для чего?       Роксана очнулась, только когда оказалась в конференц-зале. От белых туник всех собравшихся и контрастно тёмно-синих сидушек зарябило в глазах. Свободных мест осталось мало, садиться пришлось на конце второго ряда. Марксан сел с краю — Роксана за ним. Понимала, что он, наверное, предпочтёт улизнуть, как делает это всегда. Не уважает он ни монастырь, ни Бога.       Когда все наконец собрались — точнее, когда зал заполнился, — на сцене появилась монахиня Э́нника в чёрной рясе и с большой серебряной инканой на груди. Женщина эта была совсем не старой: всего сорок девять лет, на двадцать шесть лет старше Роксаны, она могла бы сгодиться ей в матери, но точно не в бабушки, — но уже передвигалась с тростью.       Одни говорили, что попала под обстрел в одном из городов, когда отправилась в паломничество Хиста́р. Другие, что она просто упала с лошади и повредила ногу. Правды Энника не говорила: мол, неважно это. Но трость жалкой и немощной в глазах других её вовсе не делала: стоило ей этой тростью ударить по земле, как все замирали. А Марксана она этой тростью как лупила… Роксане приходилось разнимать их, потому что брат, в отличие от большинства, с Энникой готов был едва ли не драться.       Вот и сейчас — ударила тростью, и все затихли.       — Попрошу соблюдать тишину и не вынуждать меня надрывать горло! Благодарю. Я безгранично рада видеть всех тех, кто сюда пришёл. Этим вы вновь доказали свою порядочность и нравственность, ибо не пренебрегли наступлением великого святого праздника. Все вы знаете — завтра, как определил Верховный жрец, мы празднуем Красный день, и мне хотелось бы напомнить вам, юным воспитанникам и послушникам, историю, которая за ним стоит.       — Ну началось… — опустил Марксан, нахмурив брови. — Каждый год одно и то же…       — Не ворчи, — бросила Роксана. — Ты знаешь, так нужно.       Меж тем Энника вещала:       — Святой Эгиль из Хезрофа был Первым Обещанным, посланным на людские земли Создателем. Unkanvah, называли его в Лисга́нской империи. Тридцать один год он прожил на этой земле, являя чудеса исцеления и добродетели, проповедуя и наставляя людей на путь истинный, а отказывающихся внимать словам, исходящим от Бога, — карал великим мечом Йенурри́лем. И этот человек, сотканный из света, посланник Божий, святой, великодушный, справедливый и чистый душой, был подло убит в свой день рождения Юнасом Мирринийским, чей разум ядовитыми, злобными речами затуманил Элли́с Хата́н! Он был убит, потому что Юнас позволил ненависти овладеть им, потому что страх за сохранность своей земной власти перевесил в нём тревогу о будущем общечеловеческом, потому что самолюбие затмило ему разум! И в этот день я хочу напомнить вам, чтобы вы усвоили и блюли эти заповеди, чтобы не доходили до грехопадения, чему учил всех нас Эгиль из Хезрофа. Созидание — вот смысл жития нашего, сказал он. Создатель сотворил нас для того, чтобы мы неустанно стремились к лучшему. Лучшему миру, лучшей жизни. Построили мир, в котором каждый на свете живущий сможет познать высшее счастье…       — И поэтому мир уже двадцать лет раздирает война, — ядовито пробурчал Марксан. — Скверно у Создателя что-то выходит…       — Марксан, прекрати, — строго полоснула Роксана, повернувшись к нему.       — С чего бы? Ты сама знаешь, какой сегодня день. Не тошно эту херню слушать?       — Прояви уважение хотя бы…       — К кому же?       Роксана поджала губы. Сердце забилось чаще. Она видела в почти чёрных глазах брата гнев, в словах слышала яд, и до сих пор так к ним и не привыкла. Ответить ей было нечего. Могла бы с ним поспорить, но точно не здесь. Горько, что Марксан такой. В нём столько ненависти, что он не останавливается и перед откровенным богохульством.       — …Своими стараниями и непоколебимым стремлением все мы сможем однажды воплотить в жизнь Божий замысел, — продолжала Энника. — Но пока, к сожалению, мы переживаем тёмные времена. Я знаю, многие из вас оказались здесь не по своей воле. Ужасы войны заставили вас бежать, и пристанище вы нашли именно здесь. Мне хочется верить, что всё это — не просто так, что из этих дебрей крови, смерти и бесконечного насилия, есть выход. Ведь, что бы ни случилось, Бог остаётся с нами, всегда и везде, и под Его чутким надзором мы движемся к свету, к миру… Эгиль сказал нам — в жизни случаются вещи, которые могут пробудить в человеке худшее. Но он не должен идти на поводу у этих порывов. Потому что каждое несчастье — это испытание…       — Хреновые испытания у того, кто должен бы любить всех людей, как своих детей, — снова не удержался Марксан.       Роксана решила, что будет игнорировать его выпады — нечего затевать склоку на таком мероприятии, да ещё и сидя в первых рядах. Интересно, Энника правда не замечала, или, как и она, решила игнорировать?       — …И в конце его станет ясно, достойна ли душа его возродиться на Светлой земле.       Марксан поднялся и вышел, пулей пронёсшись вдоль стены. Роксана даже окликнуть его не осмелилась — только проводила тревожным взглядом, обернувшись и чуть приподнявшись, а потом опустилась на место и смущённо потупила взгляд, заметив, что даже Энника на минуту запнулась, проводив Марксана возмущённым взглядом.       Роксана понимала, что ему больно, и он готов винить в своих несчастьях даже Создателя, но… Не понимала она и того, как он может не понимать: Бог уж точно не желает ему зла! Всему виной люди — они развязали войну, не Создатель. Люди отняли у них дом, семью, мирное небо над головой, не Создатель. Он создал их для счастья — страдания принесли люди. Люди в военной форме. Веркарийской, илларгийской, кохарской — это неважно. Грань между ними стирается, когда в руках они держат ружьё.       Энника шумно вздохнула, облизнув тонкие губы, и продолжила громче, чем прежде:       — Но несмотря ни на что, мы должны верить в то, что спасение придёт! Мир окутан войной и утопает в крови, а животная, неумолимая жестокость волной охватила всех и каждого. Кругом — злоба. Кругом — ненависть. Кажется, что это закат человеческих времён — но нет, вовсе нет. Ночь темнее всего перед рассветом, и именно в такие моменты Создатель посылает к нам Спасителя, своего обещанного! Больше тысячи лет тому назад мир оставила Святая Арна́кса — больше тысячи! И больше тысячи восьми ста был предательски убит Святой Эгиль… Быть может, скоро и для нас загорится Божья звезда. Ведь во тьме звёзды светят как никогда ярко.       — Воистину! — откликнулась Роксана в лад с остальными.       — С наступающим праздником я поздравляю всех, кто здесь находится. Я знаю, что некоторые прибыли сюда не так давно. Вы ещё не до конца знакомы с нашим укладом жизни, но я надеюсь, что вы вольётесь. Красный день — важнейший праздник для каждого эгилли́та, и я надеюсь, что всех нас он сплотит ещё сильнее. Главное, слушайте, что говорят вам монахи, не спорьте, ведите себя достойно. Помните: каждый грех, совершённый в Красный день — особенно тяжкий. Будьте сдержаны и благоразумны.       Роксана вновь подумала о Марксане и пожелала сгореть со стыда. Ей казалось, что Энника только и думает, чтобы растерзать её, раз с братом разбираться бесполезно. Роксана и сама не всегда могла с ним совладать — как вот сейчас.       — Теперь я хочу сделать ещё одно объявление касательно завтрашнего дня. Дело в том, что завтра к нам приедет военный комиссар. СВИСК нуждаются в людях, и они готовы искать их везде, даже там, где это, казалось бы, делать не положено. Набирать будут в первую очередь магов, а уж затем — добровольцев.       Сердце пропустило удар. Спину окатило холодом. С февраля именно этого Роксана и боялась. Ведь Марксан…       — Я понимаю, что далеко не все из вас готовы вернуться туда, откуда бежали. Это тяжело, это страшно и больно. Как бы я ни любила нашу родину, но я видела, что такое война. В лицах детей, которые сюда попадали, слышала в их словах — это действительно ужасно. Никто из тех, кто сидит здесь передо мной, не заслуживает пережить такое вновь, так что я от имени игуменьи нашей обещаю вам: наличие у вас магических способностей не выдаст никто, если только вы сами этого не захотите. И тем не менее, если у кого-то их всё же обнаружат, я прошу вас не впутывать в это монастырь. Мы ничего не знаем о ваших способностях — вы уверены в том, что мы ничего не знаем. Это большее, что мы можем вам предложить. Если они приедут без оборудования, дай Бог, пронесёт.       Дай Бог, мысленно согласилась Роксана. Она не переживёт, если брата заберут.       — На этом всё, вы можете быть свободны. Займитесь подготовкой к завтрашнему дню. У комиссаров не должно быть претензий.       Роксана выходила одной из последних, и когда она наконец вышла из ряда, Энника окликнула её и велела остаться. Разум снова объят тревогой, но Роксана готова ко всему: Эннику и все возможные её придирки она знает на зубок.       — Сестра Энника. — Роксана обернулась к ней, уже спустившейся со сцены, отдав короткий поклон.       — Давай-ка присядем и поговорим.       Они сели на освободившиеся сиденья первого ряда, из зала вышли почти все, Энника отложила трость в сторону и, вздохнув, протянула с ноткой недовольства:       — Что на этот раз происходит с твоим братом? Он научится наконец уважению?       — Что тут говорить… Он всегда был таким.       Не всегда, и Роксана знала это. Ребёнком он был другим. Тоже с шилом в одном месте, драчливым и задиристым, но всё же в нём не было столько злобы. Он был добрым мальчиком, но смерть родителей отсекла эту доброту. Прошло пять лет, но гнев в нём не только не утих — он возрос.       — Я пыталась повлиять на него, но его уже поздно перевоспитывать. Да и не хочет он меня слушать… Вы бы сами с ним поговорили.       — Ты же знаешь, что это бесполезно. Мы с ним что только ни делали, а ему всё не впрок. Хоть с девками по углам после того раза не обжимается, прости Боже. Но это ненормально, Роксана. Мы не требуем от него сверхъестественного, всего лишь уважать правила, которые для всех одинаковы. Мы собрали людей в преддверии большого праздника, а он такое устраивает!       — Не знаю, сестра, не знаю. Мне ещё кажется, что он так бунтует.       — С училищем этим? — Энника нахмурилась, Роксана кивнула. — Да что ж ему неймётся-то… Ну какой с него токарь? Ты меня прости, но твой брат — балбес.       — Он хочет вырваться отсюда, вот и всё. И злится, что мы его не отпускаем. Но как я могу его отпустить? Что я буду без него делать?       — А ты знаешь… Я тебе этого говорить не хотела, но более удобного момента уже не будет.       — Что?       — Может, ты всё-таки отпусти его? Раз он так хочет. Толку здесь от него не будет. Он не может тут ужиться будучи воспитанником, а дальше-то куда? Монашеская жизнь точно не для него.       Внутри всё словно оборвалось. Как Роксана боялась услышать эти слова… Предупреждала же его! Всё время предупреждала! Будут проблемы — их отсюда погонят. Она надеялась, что монахи поймут, будут терпеливы, хотя, конечно, ей и было бесконечно стыдно перед ними за всё, но вот — Энника прямо сказала ей об этом. Марксан — обуза для монастыря. Но ведь они в одной связке, разве не так?       — Нет… Вы что, я не могу так! Он — мой брат, мой самый близкий человек, моя семья — всё, то от неё осталось!..       — Тише, Роксана, тише. Закатывать сцены — не под стать твоему возрасту. Как и возрасту Марксана, чтобы над ним корпела взрослая девушка и куча мужиков и тёток. В феврале ему исполнилось восемнадцать, он уже совершеннолетний и может сам нести ответственность за свои поступки. Пусть делает, что хочет. Рано или поздно тебе придётся отпустить его, да и самой от него пора бы отстать.       — Что я буду без него делать? — чуть не взвыла Роксана.       Мать всегда говорила: защищай брата, присматривай за братом, помогай брату. Когда они с отцом пропадали на работе, именно она растила Марксана. Когда за ними пришла война, именно она была рядом. И никогда она не думала о том, чтобы бросить его. Никогда.       — Тебе я предлагаю остаться здесь и стать одной из нас. Ты хорошая девушка, добрая, почтительная, внимательная, трудолюбивая; ты заслуживаешь счастья и спокойствия. Жизнь монахини умиротворяет, а вот твой брат ничего хорошего тебе никогда не даст: он только и делает, что притягивает к себе проблемы.       — Его проблемы — мои проблемы.       — В том и дело, Роксана. Ты тащишь на себе груз, тащить который бессмысленно, и страдать от этого будешь только ты.       Роксана сжала губы и потупила взгляд. Если бы кто знал, как тяжело ей из раза в раз слушать, какой плохой у неё брат. Что он мешается, что он создаёт неприятности, что он — и есть неприятность. Хуже всего то, что они были правы — хотя бы отчасти, по крайней мере. И она ничего не может с этим поделать. Каждое слово — в упрёк ей. Каждое слово — предупреждение, внимать которому Марксан не собирается.       — Я не понимаю. Разве мы не должны заботиться о ближнем? Помогать, направлять? Ценить семью, уважать сестёр и братьев? Как же я могу бросить Марксана?       — Забота о ближнем заканчивается там, где начинается саморазрушение. Уничтожение себя — тоже грех. И всегда нужно остановиться, не переусердствовать, пока ты не вступила на эту тропу.       — Думаю, от этой тропы я очень далека. Я люблю своего брата, даже если он… В общем, вот такой.       — Я не могу тебя переубедить. — Энника вздохнула. — Но всё же я хочу, чтобы ты подумала над моими словами. Я не буду давить, Марксана тоже гнать не буду, как бы мне ни хотелось… И комиссарам про него не скажу, об этом можешь не волноваться.       — Я и не думала о таком… Но спасибо вам. — Роксана улыбнулась. — Спасибо за всё.       В голову пришла порванная шулла, а вместе с нею — стыд… Улыбка стушевалась тут как тут, и Энника обратила внимание на эту перемену в настроении:       — Что такое?       — Это совершенно несерьёзно… Так что я вам скажу. Марксан случайно порвал шуллу Артаны в храме и, чтобы никто этого не увидел, спрятал её за инканой.       Эннику перекосило от возмущения — она сморщила брови и гневно выплюнула:       — Боже, да что это такое!       — Он случайно, сестра!       — За случайно — бьют отчаянно! Да что это за наказание нам послано?! Не человек — чёрт настоящий! Пройдёт праздник — вот то-то я ему устрою, паршивцу… Иди, Роксана, пожалуйста. А то я на взводе тебе как наговорю всякого… Иди лучше скажи своему брату, что если он будет так сбегать с мероприятий, я ему ноги переломаю!       Роксана ретировалась, сгорая от стыда и неловкости. Но да: ей надобно найти Марксана. Его поведение и правда нужно обсудить.

***

      Порядком побродив по монастырю, Роксана нашла Марксана за курятником на хоздворе. Он устроился на старой поломанной бочке и мрачно смотрел куда-то вдаль — только бы не на неё.       — Зачем ты пришла? — Он поднял руку и затянулся вяло дымящейся сигаретой. И снова это — Роксана нахмурилась и строго спросила:       — Откуда у тебя сигареты?       — Оттуда.       — Тебе говорили, что на территории монастыря нельзя курить.       — И не только мне. — Марксан затянулся, а потом выпустил дым прямо в лицо подошедшей Роксане. — И что, кто-то перестал?       Она поморщилась, отгоняя рукой едкое облако, а потом сложила руки на груди и недовольно отчеканила:       — Это пора прекращать. У тебя будут проблемы, неужели ты не понимаешь?       — Так их и так полно. Одной больше, одной меньше. — Марксан докурил, затушил окурок и спрыгнул с бочки, принявшись носом ботинка копать для него ямку. — Они меня все считают проблемой. Не вижу смысла ломать их ожидания. — Марксан выбросил окурок и зарыл землёй.       — Они бы так не считали, если бы ты вёл себя нормально. — Роксана сложила руки на груди. — Пока что они ещё терпят. Но однажды их терпение закончится, и тогда погонят они теб…       — Пусть гонят. Я, может, этого и добиваюсь. — Марксан скопировал её позу и опёрся на бочку. — Я просил отпустить меня по-хорошему, но меня никто не хочет слушать.       — А что тебе здесь так не нравятся? У тебя есть еда, одежда, крыша над головой… Тебя приняли в монастырскую школу, ты её окончил, без образования не остался. Тебя не бросили, были к тебе добры… Что ещё тебе нужно?       Марксан ядовито фыркнул:       — Очень это по-доброму — палкой бить до посинения!       — Незаслуженно никого не бьют. — Этот урок с подачи матери Роксана усвоила ещё в детстве — к лучшему, она надеялась. По крайней мере пока. — Правила созданы не для того, чтобы на них плевали с высокой колокольни, что ты делаешь абсолютно всегда.       — А с какой стати я обязан следовать правилам?       — С того, что ты здесь живёшь.       — Не припомню, чтобы хотел здесь жить. Я не выбирал сюда приезжать и уж точно не собираюсь здесь оставаться. — Марксан зло поморщился. — Меня тошнит от этого места. И от Бога, которому они молятся, и ты — вместе с ними.       — Я даже не хочу это обсуждать, — отрезала Роксана, чувствуя, как её начинает трусить — то ли от злости, то ли от бессилия.       — Конечно, ты не хочешь. Проще же тешить себя верой в чудо, которое никогда не случится. — Марксан снялся с места и пошёл прочь, обогнув Роксану.       Она обернулась, и длинный хвост тёмных, почти чёрных волос разметало поднявшимся ветром. Роксана нахмурилась и окликнула брата:       — Куда ты идёшь?       — Какая разница? — бросил Марксан, даже не повернувшись. — Я хочу побыть один. — Он шёл быстро, но она нагнала его и схватила за локоть, вынуждая остановиться.       — Постой.       Марксан нарочито закатил глаза, скорчив гримасу вселенского недовольства, и буркнул, чуть ли не рыча:       — Ну что ещё?       — Энника сказала, что завтра сюда приедут военные комиссары, — проговорила Роксана с мрачной тревогой, которую больше не могла скрывать. — Забирать будут магов. Постарайся не утворить ничего.       — Сложная у тебя просьба…       — Марксан! — Роксана ощетинилась. — Я тебя прошу: завтра — никакой магии. Не дай Боже, чтобы они тебя забрали.       Брат вздохнул и вяло вторил:       — Никакой магии. Я понял. Теперь можно я наконец-то пойду?       Роксана нехотя отпустила его, и он ушёл, поступью поднимая песок. Тяжёлый случай… И дальше, видимо, будет только хуже. Энника говорит оставить его, мол, взрослый уже, но где ж эта его взрослость? Нет её. И оставлять Марксана нельзя. Она обещала себе, обещала покойной матери, что не бросит его и будет сильной ради них двоих.       И если завтра проклятые комиссары позарятся на него, Роксана разорвёт их на части.