лето

      генья растворяется в зелёном чае его глаз гречишным мёдом и не слышит ничего, кроме биения своего сердца; он — сплошное сердце, округлое и тёплое, до краев наполненное нежностью; и все часы мира показывают одно время — и это время улыбок.       таксисты пьют остывший кофе, матерятся, курят, а рябина — созрела. горькая, не тронутая предзнаменованием будущей прохлады, кроваво-красная рябина пылает, подожженная лучами предзакатного солнца. торговые центры похожи на аэропорты. жизнь — на самолёт: никогда не знаешь, где же он не приземлится.       генья собирает цветущие буквы — букеты слов, утыкается носом в лепестки; и меркнет всё плохое, гнусное, пошлое; забудутся, забудутся печали — останутся печеньки с корицей и ьвобюл; и лодка не разобьётся о быт, и не опустятся руки, и макарошки не слипнутся.       он смотрит в его глаза — морской бриз и утренний туман с росой. как на том пляже, где они гуляли ночью, заходили по колено в воду, и казалось, что не только вода этого озера им по колено, а по колено вообще всё, и любые проблемы они преодолеют — достаточно быть вместе. он плескается в него водой, дразня, призывая к дуэли. белый пляжный песок приятно покалывает, прилипая к мокрым ступням.       и ничего не страшно, ведь он рядом.       муичиро, как мятное мороженое, а генья — его шоколадная крошка. они выходят из круглосуточного магазина с одной полторашкой колы на двоих под рукой и шуршащими пакетиками мороженого. прохлада ночей второй половины лета не пугает, мороженое идёт на ура, а прохладный ветер — лишь пустой звук, ведь рядом с муичиро любой холод — тепло, даже если руки у муичиро всегда были холодными и мёрзли. а генья и не против быть его личной душегрейкой, рад да и только. позволял бы только муичиро его греть. прохлада ночей никогда не пугала. пугало другое.       — всмысле? ты уезжаешь?       — не знаю. наверное.       — бля, почему?       мятное мороженое будет полноценно и всеми любимо и без каких-либо дополнений. а какой толк от шоколадной крошки, если она не дополняет что-то? если она не дополняет какое-нибудь мороженое? например, мятное.       — не знаю, меня тут ничего не держит. брата больше нет, мамы тоже. отец уезжает жить за город.       каждое новое слово в сердце геньи отзывается болезненным ударом кабельного шнура по загорелой детской коже, а после себя оставляет синие следы и свежие ссадины. так больно к ним прикасаться, но детское любопытство сильнее. и всё трогаешь эти ссадины, а потом обжигаешься об их боль. и повторяешь это ещё раз, ещё раз и ещё раз.       — только ты и такие посиделки продолжают меня здесь держать. наверное. а может это последнее наше лето. кто знает, — муичиро вздыхает, не позволяя себе поделиться всеми мыслями, какими хотел бы. последствия от «я тебя люблю, пожалуйста, полюби меня в ответ» казались слишком страшным наказанием. куда легче было просто оттолкнуть от себя, ведь больной опыт из прошлого бил сильнее чего-либо, — может, останусь здесь. с тобой. мороженое вкусное, пиздец.       и вот он, подорожник, в котором так нуждалась ободранная коленка геньи в качестве его сердца, нашёлся. он его держит здесь. муичиро, возможно, не уедет. жить надеждами плохо, и вообще хуйня для слабаков — эхом в голове раздаются слова старшего брата, который из этого города решил уехать уже давно, оставив его здесь совсем одного, но что поделать, генья и сам по себе — один сплошной комок надежд, пускай и несбывшихся.       — да. вкусное, реально.       сердце стучит так быстро, как не стучало никогда. и генья подумал, что ему так страшно потерять его. голос муичиро и его: генья хотел принести огромный старинный магнитофон, которого у него никогда и не было (хотя иногда и было желание культурно спиздить соседский), но он так хотел его принести и записать его голос на кассеты — его смех и каждое слово, чтобы потом, если он исчезнет, слушать его днями и ночами напролёт, вспоминая, что в момент записи они были вместе, а он был на расстоянии поцелуя, и с каждой встречей он становился сердцем запыхавшимся и кровью, в которых любовь.       муичиро смеялся редко, и генья был готов отдать всё, чтобы услышать его смех хотя бы ещё раз. вот прям всё. шутит самые тупые шутки на свете, корчит глупые рожицы, специально для него наденет футболку с тупым принтом, взятую во время совместного похода на рынок «бля, да ты смотри какой красавчик, ахаха», да хоть за щекотку возьмётся, пускай это и грязный приём. всё, лишь бы это «ахаха» продлилось чуть дольше обычного, а на его типично-апатичном лице почаще появлялась хотя бы полуулыбочка, которой тот иногда его одаривал.       а лучше бы он расплывался в счастливой и искренней улыбке; в такой, в которой всегда расплывается генья, когда на в диапазоне его зрения появляется муичиро — ведь генья дурак, влюблённый дурак, который любовь всю свою готов отдать безвозмездно. пускай и мечтает бессонными ночами, что и он его полюбит.       генья смотрит на губы муичиро и думает о том, какие они чудесные, о том, что он никогда-никогда их не поцелует. генья составляет календарик встреч в своей голове и погружается в отрезки жизни, которые «между» — с неохотой. он ждал, он постоянно ждал его, чтобы поговорить, посмотреть или обнять. хотя бы только в качестве приветствия и на прощание. дурацкая мысль копошилась в голове: что, если это наши последние объятия?       муичиро раскладывается на лавочке, как на собственной кровати, даже не думая о том, что он так сможет и заснуть. ноги скидывает на генью без каких-либо на то стеснений, только вот стеснения постигли генью, и он был благодарен всем богам, которые только существовали и не существовали, что сейчас ночь и его лицо невозможно нормально рассмотреть. а муичиро вглядывается в звёзды.       — мне бы так хотелось умереть, знаешь. но не смогу оставить гинко. наверное, лучше если бы меня кто-нибудь убил. а гинко отдам тебе.       — что? блять, чел, нет. я тебе умереть не позволю, серьёзно.       — почему?       — смерть это не шутка нихуя. я тя терять не хочу. и гинко мне глаза выцарапает, наверное.       — нуу.       муичиро слегка подписывает генью в ребро. а под рёбрами всё продолжает расплываться любовь, расхлёстываться во все стороны и пачкать собою всё вокруг.       — разве ты бы меня потерял? если бы я умер.       — а чё ещё тогда?       — ну, у меня могила будет. будет гроб. значит я — есть, всё ещё и никуда не делся.       — хватит. пожалуйста. это только то, что от тебя останется. с кем мне ещё ночью в круглосутке чипсы пиздить? с могилой? ты — есть только до тех пор, пока ты ещё дышишь, а для меня ты — есть, до тех пор, пока ты рядом со мной.       — а тебе хочется, чтоб я был рядом?       муичиро жалеет о сказанных словах и мыслях, произнесённых вслух. ведь никто никогда не догадается о том, что муичиро до темноты в глазах и неравномерных скачков давления боится, что лишь тяготит генью, что генья всё ещё здесь, с ним, настоящий — не картинка из снов или бэд-трипа, а осязаемый и живой генья, только потому, что больше ходить-то не с кем. что случайные (и неслучайные) тактильные контакты, попытки сделать из его длинных волос какие-то причёски, помощь в том, чтобы банально помыться, когда у муичиро не было сил даже встать с кровати, глупые рожицы, подарки и просто, блять, его присутствие — то, чем генья одарил бы любого. просто муичиро оказался здесь и сейчас. не более.       — ладно, забудь, — муичиро поднимается с лавки, принимая сидячее положение, — отсутствие сна по башке ударило.       — не забуду. я рядом, ладно?       говорит генья нежно, зная, как легко можно спугнуть муичиро словами, связанными с чувствами, привязанностью и любовью. муичиро плохо принимал тепло (пускай и нуждался в нём больше кого-либо). а генья это тепло всё пихал, и пихал. и сдаваться был не намерен.       ведь лето — это маленькая жизнь, в которой муичиро — бессмертие, а генья — всего-лишь обычный человек, о бессмертии мечтающий. лето — это переплетение пальцев с его пальцами; это дать ему своё худи, потому что опять промёрз насквозь ночью, выйдя в чём попало из дому, стоило генье его опять позвать на их место — пляж, на который, технически, вход запрещён, но на котором, фактически, они однажды чуть не поцеловались; это желание любить, но страх не оказаться любимым.       муичиро льнёт к генье, как котёнок к своему новому хозяину, к которому он постепенно начинает привыкать и даже проявлять признаки доверия. и голову положить на плечо хочет, так хочет, но так боится.       и пускай на улице было семнадцать градусов, генья был самым тёплым человеком на свете. и пускай на небе светила луна, отражая свет солнца, а небосвод был наполнен миллионами звёзд, генья светился ярче их всех.       — не уеду никуда, — говорит муичиро на вздохе, полушёпотом.       — уверен? — говорит генья, надеясь услышать заветное «да».       — ага.       и ведь так хотелось прокричать ему прямо в лицо: да куда я, блять, поеду, тем более без тебя, когда я по ночам обнимаю свою подушку, представляя, что это обнимаемся мы с тобой? и я осознанно сплю на тёплой стороне подушки, даже если жарко, просто потому что пытаюсь восполнить недостаток твоего тепла. и ты же его даёшь мне, даёшь, а это я, дурак, не умею не играть в догонялки и не позволяю себе его принять, ведь, блять, я ничего, ничегошеньки не заслужил, а уж тем более от тебя, даже если мне сильно хочется.       но с губ сходит лишь тихое «ага», которого хватает для того, чтобы оно стало ответом, но никогда не хватит для того, чтобы высказать весь спектр своих чувств, что скрывается под многолетними льдами и километровыми айсбергами его сердца.       — ахуеть.       и генья тоже не умел ни в чувства, ни в эмоции. а так хотелось иногда. но жизнь приучила его к тому, что для нормального существования в этом мире нужно иметь эмоциональный интеллект, как максимум, у кирпичной стены, а как минимум, как у камня. но сколько радости было в его одном «ахуеть» ощущалось даже в воздухе, среди всей той тяжёлой атмосферы, которую можно было резать ножницами и отправлять кусочками в письмах.       и когда генья провожал его до дома, фонари светились расплывчато, и машины шуршали, и небо было сиреневым, и весь мир как-то преображался, когда муичиро был рядом. и это такая чёртовая банальщина, потому что мир-то вроде… он как бы сам по себе, но это так здорово — знать, что он не исчез и что он просто есть.       и что он может поцеловать его       здесь —       здесь —       и даже з д е с ь.       и муичиро сопротивления не оказывает, пускай и знает, что сразу же после этого будет жалеть. и их первый поцелуй состоится не на том самом тёплом пляже, а под подъездным козырьком в сопровождении треска ночных сверчков и жалобных мяукающих звуков кошек, у которых всё ещё весна в голове.       только вот муичиро не пугается и не убегает в подъезд, обещая себе не выходить на связь со внешним миром как минимум месяц, а в собственную квартиру заходит, слезая с чужих рук только для того, чтобы вставить ключ в дверной проём.       падая на потрёпанный диван, генья целует его ключицы и родинки — везде, потому что, муичиро, блять, был достоин куда большего, чем вся та нежность, которую генья хотел, был готов и мог ему подарить. его нежность — поцелуи и бархатные следы от лёгких покусываний в порыве любовной агрессии, а дать ему генья хотел весь мир. но эта опция, пока, недоступна, приходите ещё.       муичиро своими пальцами перебирает его волосы, расцеловывая ему всё лицо: сначала щёки, по несколько раз каждую, затем лоб, не жалея на него тепла собственных губ, затем подбородок, парочку раз хватит, затем шею, затем, затем, затем...       а затем человек обретает бессмертие, и это лето становится самым тёплым летом в их крошечной жизни.