Трон: яшмовый эликсир

— Венгера, 212 год после Ноя. Ыёгай. Повстанческий предел. Комната Агнесс. 29 ноября. 10:20 утра —

Когда душа отделилась от тела, приняв странный вид, напомнивший Агнесс ласточку, которую та нарисовала на скучном уроке литературы, глядя в окно и созерцая столь притягательную птицу, сознание сузилось до пределов этой самой птицы. Тело отключилось от реальности, став просто набором мешком с кровью, костями и тканью, едва не упав с кровати. Бенедикт осторожно придержал подругу, после чего усадил достаточно прочно, и, скинув обувь, забрался на пастель. Если честно, то сбежать прямо сейчас хотелось неимоверно. Он чувствовал, как эта жуткая каморка, полная разных запахом, буквально становился подвалом, про который забыли на долгие десятилетия, а затем вернулись, обнаружив несмотря на низкую температуру кучу гнили и ни грамма полезного. Эйлер нельзя выгнать из комнаты надолго, даже учитывая всё её желание: Эмили строго следила на передвижениями раненной, и чуть ли не осведомлена о том, сколько раз в день та посещала туалет. Странная история, как не посмотри, он ведь таким не страдает, не глядя на то, что это его лучшая подруга, как бы, едва не побила мировой рекорд в номинации «самая тонкая отбивная в мире». И тем не менее Кассерс понять можно. Всё-таки они притёрлись друг к другу, а, как известно, о своих врач волнуется в сто раз сильнее. Страшно представить, что творится с Лиорой, учитывая эффект эликсира, сказывающийся на полковнике крайне.. негативно. Сложно выделить даже единственный плюс, когда раны открываются, кровоточат, а затем, перепачкав все бинты и простыни, вновь затягиваются. Сделай глубокий вдох, Агнесс наконец нашла нужный проход. Душа, наметив чёткий путь, перенеслась в дневник, взяв с собой и кроху подсознания. Всё-таки она не могла самолично выполнять все эти манипуляции, учитывая, что мир устроен несколько сложнее. Душой может управлять только человек, обладавший ей, а потому логично предположить, будто бы без готовности и одобрения владельца вынести ту за пределы тела уже не представляется возможным. Раз существует такой запрет, насколько вероятен шанс и того, что обойти его возможно. Хитрых уловок немного, и всё же.. почему это не запретили? На уроках биологии им рассказывали, что ядро является вторым сердцем, без него человек усыхает и умирает, едва прожив год после угасания. Душа является третьим сердцем, она начинает увядать вместе с телом, стареет, а после выходит из тела в момент смерти, оказываясь в путях перерождения. Если изъять душу, то тойкур умрёт быстрее? Или это не повредит ему также сильно, как отсутствие зофу? Почему ей казалось, словно ответ на поверхности, но на ней, также, будто бы раскинулась нефтяная плёнка, не пропуская кислород? Ей требуется всего один вдох, чтобы добраться до правды, всего лишь лучик солнца, но на глубине ни того, ни иного нет. Сознание сужено сугубо до размеров ласточки, которой стала душа. Сделав вдох, Эйлер словно поднялась ввысь, а после медленно спланировала на землю, коей оказалась страница книги: кривой почерк отца удивительно расплылся, и только с высоты полёта было видно, насколько всё увеличилось. Вновь воспарив, девушка вглядывалась в одну страницу за другой, ища глазами номера страниц. Ей нужна последняя, где и написана таинственная загадка. 200, 208, 215, 237… крылья порядком устали махать без устали. Увидев последнюю из цифр, тойкурка упала на бумагу, неприятно приложившись всем телом. Благо заключалось в том, что почву заменила вполне мягкая страница, а потому посадка вышла если не хорошая, то уж точно безопасная. Агнесс вновь воспарила ввысь, на этот раз подмечая детали больше, нежели крупные цифры страниц: в некоторых местах текст образовывал лес, состоящий из чёрно-белых деревьев, будто бы намекая, что эту часть она не должна знать. В тех места, до который ей не удалось дочитать, виднелись рисунки карандашом, при взгляде на которых теплело сердце: портрет её мамы, осторожно подмигнув, повернулся в фас, улыбаясь самой тёплой из улыбок, на которые вообще могла быть способна. На другой виднелся её собственный, детский рисунок: надутые щёки и хмурость сигнализировали о крайней степени раздражения, пока на щеке цвели кляксы разных оттенков серого. Здесь она узнала себя, рисующей домашнее задание по искусству, темой которого был любимый пейзаж. Столько всего хранилось в дневнике отца.. памятные ему вещи, теперь кажущиеся чересчур огромными для ласточки, которой Агнесс стала. Рисунки, несколько засушенные кленовых листочков, колос пшеницы, давно осыпавшийся, но от этого ещё более прекрасный. Вся эта большая страна.. создана её отцом. Полная воспоминаний, дерущих сердце всякого, кто откроет. Что чувствовала Райана, изымая столь значимую вещь? Читала ли она дневник, прежде чем сжечь? Чувствовала ли прочтении тоску, или радовалась, понимая, что наконец-то угодила собственному? В конце концов... у неё ведь только есть лишь отец. Сердце застучало быстрее, а тело нагрелось на один градус больше. Бенедикт, ощутив перемену, тут же проверил пульс и температуру. — Что же там творится.. Тихо проговорил он, замораживая воду из чашки, а после прикладывая ко лбу и шее. Лёд таял быстрее, оттого сил на поддержание уходило больше. — А если моя самая безопасная теория— не безопасная вовсе? Если.. я загнал её в самое пекло? Нервы накалялись, едва не электризуясь вместе с волосами, которые будто бы поцеловала искусственная ткань. Вдохнув, Кюри подсел ближе, распределяя воду тонким слоем по шее и спине, стараясь сделать изо льда плотный каркас для охлаждения. Вроде как не дизайнер, выглядит паршиво, однако помогает: общее состояние урегулировалось. Эйлер, высматривая последнюю страницу, наконец достигла цели. Пробравшись сквозь густые тучи и кривые лесы букв, которые даже ей прочитать с первого раза не представлялось возможным, девушка наконец-то добралась до пункта назначения. Всё это место пропиталось теплом и запахом парного молока, в которое добавили масла. Будто бы вот-вот папа вновь начнёт делать своё фирменное манное печенье, с сахарной стороной, которую она так любила откусывать в последнюю очередь. Будто бы чувствуя под носом этот аромат, тело потянулось вперёд и упало в объятия Бенедикта. Поняв, что пахнет не оттуда— сразу же отстранилось, приняв прежнее положение. Лицо недовольно нахмурилось, а Кюри словно погрузился в транс, глупо хлопая глазами. Удивительно, ведь в мире дневника девушка могла видеть обеими очами, словно и не теряла когда-то правое. И вот, когда 244 страница была достигнута, она приземлилась точно на цифру, ощущая птичьими коготками шершавость бумаги. Перед ней вспыхнула загадка, написанная криво, но с чувством, словно это всё затевалось лишь для того, чтобы презентабельно оформить этот клочок текста. Глубоко вдохнув и выдохнув, она подняла голову и увидела скважину. Точно такую же, как и на двери отцовского кабинета. Когда-то давно ей пришлось искать ключ, чтобы выпустить отца из него, а потому очертания замка запомнила особенно чётко, как и изгибы коронки. Она, наконец, проговорила вслух: — Страницы рассыпались, в доме пыльно. Надежды распались и всё вдруг обрыдло. Что нужно добавить, чтобы закончить рецепт, и вернуть народу свет? Не задумываясь, тойкурка поднялась в воздух и направилась точно к скважине, пролетая со свистом в огромной щели. Вокруг всё засветилось красно-оранжевым, словно первый весенний рассвет, а потом вспыхнуло белым, за раз будто бы сжигая всё великолепие до пепла. Когда удалось открыть глаза, то душа уже приобрела человеческий облик, а перед ней стоял отец. Вокруг дул лёгкий ветерок, склоняя траву к земле, вдалеке, посреди поля, рос дуб, на ветке которого кто-то давно повесил верёвочные качели. Настолько тихо, будто бы мир и вовсе замер, не желая существовать далее. Солнце светило тускло, выглядывая из-за густых туч. Золотистое поле виднелось повсюду, куда не глянь, будто бы бескрайнее море яшмового эликсира. Вдохнув, она не почувствовала запах. Всё не имело примечательности, лишь красивую картинку и некую долю живость, но было видно, что автор не продумал до конца каждую мелочь. Голые ноги осторожно ступали по траве, а затем перешли на рыхлую тёплую землю, в которой высажены колоски пшеницы. Через десять шагов виднелся силуэт отца: мужчина, положив руки в карманы брюк, смотрел в небо и молчал, казалось и вовсе не обращая внимание ни на что вокруг, лишь на переменный пейзаж из облаков. — Пап.. Позвала Эйлер того, тихим и спокойным голосом. В горле застрял ком: вновь его видеть оказалось губительно для столь чувствительного сердца. Уши заложило, а зрение будто бы размылось за пределами знакомого силуэта. Ветер растрепал волосы на левой стороне головы, перекинув несколько прядей на правую. Несмотря на присутствие обоих глаз, причёска всё равно не изменилась на привычную. Принять её новый вид оказалось легче, чем отсутствие качественного зрения. — Агнесс? Ты уже здесь? Несколько удивился Элио. Повернувшись лицом к дочери, на его лицо расплылась улыбка. Нежная, заботливая и такая родная, что лишь она и всплывала в голове вместе с образом покойного родителя. — Я здесь всего ничего, а ты уже так выросла. Выше меня, старика, красавицей стала. Странно всё-таки время течёт в этом мире. Душа завибрировала вместе со смехом, льющимся от Эйлера. Линзы очков блестели в свете солнца, будто бы намекая, что из-за расплывшихся воспоминаний о их цвете, ей теперь не удастся и вовсе вспомнить, как те выглядели. — Хотя.. даже за такое короткое время я успел соскучиться по тебе. По всем вам… Игнорируя логику и здравый смысл, девушка прыгнула в объятия мужчины, буквально сбив того с ног. В ответ Агнесс услышала лишь ещё одну порцию смеха. Настолько искреннего и беззаботного, что сама не заметила, как рассмеялась в унисон, до самых счастливых слёз. Его руки прижали к тойкурку груди, как в детстве, будто бы ей не больше десяти и она вновь уснула на диване. Разумеется, проснуться в такой ситуации легко, когда тебя отрывают от тёплого спального места ради кровати, а потому приходилось имитировать сон, дабы не заставили идти умываться. Элио, крепко прижимая дочь к себе, положил голову на её плечо, когда они наконец сели, а она всё не хотела отпускать. — Я.. я стольким хочу с тобой поделиться, пап.. Голос предательски дрогнул, а на глаза навернулась солёная влага. Во время смеха слёзы будто бы не обжигали, а лишь увлажняли, когда во время горя буквально выжигали глазные яблоки из глазниц. Всхлипнув, та лишь сильнее обвила родители руками и ногами, полностью игнорируя всё окружение, кроме отца. Элио, крепко обняв в ответ, начал медленно раскачиваться вперёд-назад, как в детстве, пытаясь успокоить дочь до состояния минимального покоя. Его драгоценный феникс всех плакал взахлёб, что аж слов связь между собой не мог, оттого появился мягкий метод, дабы выжать все слёзы и приступить к разъяснительному разговору. Она всегда успокаивалась, стоило прижать сильнее и помолчать. Будто бы объятия лечили каждую ранку на её душе, чем бы та не была нанесена. Элио готов был пожертвовать собственной, дабы его дочь всегда светилась подобно солнцу, которое ему так нравилось. Даже если обжигало, даже если не грело. Он всё равно любил своё солнце.

Своё, вечно маленькое и вредное, но солнце.

— У нас не так много времени, птичка. С горечью подметил Элио, будто бы действительно понимал, что является лишь частичкой души, а не настоящим человеком. — Я так скучаю по тебе. Давай.. хотя бы немного поговорим? В прошлый раз ты.. ты даже не осознавал, кто перед тобой. — Мы встречались до этого? Тогда, получается, я мёртв? Агнесс нехотя покачала головой, выражая согласие. Закусив губу, девушку едва вновь не пробило на рыдания. Почему мир так торопится куда-то? Почему ей просто нельзя поговорить с отцом хотя бы 10 минут? Этого ведь вполне хватит, чтобы.. что? Вернуть душевный покой? Да где это видано, чтобы человек, живущий прошлым, откинул бы возможность вернуться в него хоть на мгновение, даже если его цели идут строго в будущее? Эйлер проговорила, отводя взгляд на колосья пшеницы, образовавшие вокруг золотую стену. — Я потеряла обе руки, играясь с эликсиром, и понимаю, что умру, если вновь попытаюсь состроить из себя Создателя, однако.. неужели нет мне прощения за желание быть любимой? Элио похлопывающими движениями по спине чуточку уладил ситуацию, почти переросшую в настоящую истерику, будь у девушки больше воздуха в лёгких. — Ты достойна всего мира, дорогая. Но всё в мире таково, что одно уходит, а на смену ему приходит новое. Рэй и Бенедикт всё ещё дружат с тобой, верно? — Д-да. Заикнулась девушка, немного задушено выдыхая слова. Казалось, что даже вдох сделать— непосильная задача. — Раз они всё ещё рядом, то наверняка помогли тебе. Неужели ты грустишь потому, что я ушёл? Чему я учил тебя? — Люди в моей жизни цикличны, но о семье забывать нельзя никогда.. Пробормотала тойкурка, поднимая глаза на отца. Его очи стали виднеться сквозь линзы очков, отсвечивая зелёным. Его глаза они.. зелёные? Вау. Почему я раньше не замечала этого? — Но ведь ты тоже моя семья. Почему я не должна грустить и скучать по тебе? — Потому что семья сменяется. Всё стареет и умирает. Моя жена ушла первой, я долго горевал, но было ли у меня время вешать нос? Нет. Я работал, хотя мне было в тягость даже вставать с постели. Потому что у меня была цель. Заботиться о тебе. Есть ли подобно у тебя, птичка? — Да, пап. Рэй и Бен стали мне семьёй, но неужели наши общие цели должны быть сильнее личных? — Могут, дорогая, могут. И всё-таки я был эгоистом, оставив тебя в Венгере, а не увёз. Моя личная цель взыграла, однако впоследствии оказалось, что это решение более, чем верное. Иногда лучше слушать сердце, нежели разум. — Это точно ты мне говоришь, пап? Мужчина хмыкнул, убирая очки наверх, а после притянул дочь к себе, крепко целуя в щёку. От щетины, которая коснулась щеки, Агнесс засмеялась и начала вырываться. — Я часть сердца. И хочу поведать тебе секрет. Серьёзно начал Элио, как только дочь уселась напротив, наконец-то создав для каждого личное пространство. — Импульс можно активировать искусственно. Я пришел к этому совершенно спонтанно, однако уже знаю, что это сработает. Вам нужно.. Агнесс Эйлер, наконец встретившаяся с Элио Эйлером, была вынуждена слушать лекции по биологии ядра и тойкуров, дабы понять всю суть ответа той злополучной загадки.