Новое прошлое - 3: Будущее. Наше?

«Тёмный, чёрный туман. Всё вокруг в тумане. Всё, кроме твоей почти безжизненной руки, которую я держу в своих ладонях. Ты без сознания уже третий день. Моя маленькая хрупкая Хилини. Я сижу подле тебя уже третьи сутки и, как и ты, не ем и не пью. Доктор говорит, что я понапрасну извожу себя, что на пороге война, и что я должен заниматься срочными делами, но что я могу, если ты… если мой источник жизни почти иссяк. Я смотрю на него и вижу будто в тумане. Он говорит, что делает все, что в его силах, и я знаю, что он говорит правду. Он будет делать все! Всё, что в его силах, потому что этот ублюдок будет жить ровно столько, сколько живёшь ты. А я сижу и смотрю на тебя… смотрю на грудь, шею, лицо… потому что посмотреть ниже я просто не решаюсь. Простыни под тобой меняют каждую пару часов, а они все ещё алые. Моя маленькая шлюшка кровоточит и отказывается прекращать. Если бы я только мог заставить! Если бы мог! Я бы сёк тебя, пока ты не прекратишь истекать кровью, но ты уже ничего не чувствуешь. Моя маленькая рабынька. Моя… Твоя рука, словно тросточка. Я бы мог переломить её двумя пальцами. Шланг капельницы, вливающий в тело глюкозу и наркотик, кажется более массивным, чем твоя рука. Тоненькая, хрупкая вена, в которую он воткнут, раздувается и, кажется, пульсирует, но это все, что ещё хоть как-то доказывает, что ты жива. Моя Хилини! Моя! Я не сплю третьи сутки. Этот шарлатан думает, что это из-за тебя, но… но на самом деле только себе я могу признаться, что просто боюсь закрыть глаза. Стоит мне только на секунду сомкнуть веки, как я снова вижу все это. Вижу, как наяву. Я глупец! Я поспорил с ним! Моя гордыня взыграла во мне, преграждая путь назад. Как я поддался? Как попался на этот крючок? Почему согласился? Почему я вообще позволил ему думать, что обязан ему что-то доказывать? Это моя вина! Моя! Горделивый глупец! Спор! Это был всего лишь глупый спор! Спор о том, что ты ничего не значишь, и что я держу тебя для себя лишь для забавы! Спор о том, что у меня нет чувств… о том… Где он только нашёл этот клуб… Не-ет, не трогай её!!! Как бы я хотел велеть ему не касаться тебя! Никто не смеет касаться тебя, кроме меня! Да, я признаюсь, я проиграл! Я! Про-! –иг-! -рал! Только не трогайте её больше!!! Но я не могу! Твоя жизнь в его руках… А была в моих. Но я… я отдал её… отдал… сам… Какой больной ублюдок построил в клубе потайную комнату? Кто придумал поставить там одностороннее окно? Кто додумался сделать его стены бесшумными, а стул вмонтировать в пол? Почему я позволил ему приковать меня к этому стулу? Почему позволил пленить себя? Чем был помутнен мой рассудок, когда я разрешил ему сделать тебе укол какого-то опиата. Почему не ослеп, когда увидел, как он вывел тебя к тому карточному столу, за которым играло четырнадцать человек? Почему позволил ему отдать тебя в руки тех, кто снял с тебя одежду, связал и подвесил к потолку за руки и ноги? Как глаза мои могли смотреть на то, как беспомощно ты висела лицом вниз? Как, пока сознание твое ещё было с тобой, ты озиралась в немой мольбе забрать тебя оттуда? Твои губы шевелились, не издавая ни звука, но я знал, что ты произносишь моё имя! Ты молила меня прийти и забрать тебя оттуда. Но я!!! Я сидел, прикованный, обездвиженный, «обесшумленный» и просто смотрел на это. Твои слезы капали из глаз и разбивались о дорогой паркет. Мои слезы были спрятаны глубоко в душе. Карты розданы, игра началась! Кон закончился так быстро, что я едва это понял… На самом деле я осознал это лишь тогда, когда он подошёл к тебе и крутанул верёвку так, чтобы ты, моя рабынька, оказалась согнутыми ногами к нему. Он бесцеремонно раздвинул твои колени, едва приспустил брюки и, взяв за бедра, буквально насадил на себя. Я не слышал звуков, но по тому, как резко ты вскинула голову, как взметнулись твои волосы и разомкнулись губы, было видно, что ты кричала от боли… моя Хилини кричала… Ты хотя бы кричала, а я не мог даже этого. А он сношал тебя, словно грязное животное, несколько минут. Когда же он закончил, за его спиной уже стоял новый победитель второго кона. Шесть часов… долгих шесть часов они играли, пили, ели и имели тебя. Тебя отвязывали и привязывали снова. Заставляли отдаваться на столе и стоя у стены. Глядя в глаза и со спины, на четвереньках и на коленях, подвешенной и вниз лицом, и вверх лицом, и в ещё сотнях поз. Я видел, как кровь течёт по твоим ногам. Как сознание то уплывает, то снова возвращается к тебе. Дважды доктор делал укол, продлевая твою наркотическую опьяненность, и дважды я молил о том, чтобы ты, наконец, полностью отключилась, и они бы отпустили тебя. Но они оставили тебя, лишь когда наступило утро. Клуб закрывался, и все расходились по домам. Все, кто мог ходить. Ты же лежала на столе, где тебя оставил последний, овладевший тобой. Моя Хилини была без сознания и истекала кровью. Моя Хилини умирала. Когда он вошёл и освободил меня от пут, я не сразу смог выйти, чтобы найти тебя. Но когда вошёл… все, что я смог, это снять с себя пиджак, накрыть тебя им и поднять на руки. — Сделай так, чтобы она никогда этого не вспомнила! Я сам не узнавал свой голос. Он был холодным и чётким, хотя внутри меня бушевало пламя. Я держал тебя на руках все то время, пока мы ехали в его дом. Я сам внёс тебя в эту комнату. Я сам обмыл твоё безжизненное тело. Я сам велел ему колоть тебе наркотик, держа в беспамятстве ещё несколько дней, хотя он и говорил, что это может убить тебя. Но если… если я не сотру твою память, ты все равно умрёшь. Либо ты умрёшь от самого осознания того, что было, либо я убью тебя, зная, что, помня все это, ты ещё жива. Поэтому я молю тебя, забудь! Забудь! И дай мне сохранить тебе жизнь! Забудь и живи, моя Хилини! Моя маленькая шлюшка! Моя рабынька! Моя! Моя! Моя!!!» Слова расплывались, буквы, словно обезумев так же, как и тот, кто оставил их на бумаге, перепрыгивали со строчки на строчку. Ияри едва видел то, что читал. Слезы застилали его глаза. Трясущимися руками он свернул листки и сунул их в карман брюк. В следующее мгновение он шагнул вперед, распахнул дверь и вошёл в комнату. Палач встретил его удивленным взглядом, но вложил в протянутую ему ладонь плеть. Не отрывая взгляда от распластанного тела, Ияри перехватил рукоять поудобнее и, взмахнув, опустил её на тело пленника. Новый крик был проигнорирован палачом ровно так же, как и все предыдущие. Но мужчина отложил бутылку, встал позади Ияри и взял его кисть в свою руку. — Свободнее, — произнес он. — Не напрягайте запястье. Опуская руку, отпустите её. Она сама найдёт верный ход. Словно завороженный, Ияри повторил движение. Новый вскрик разорвал пространство. — Почти идеально, — палач окинул Ияри одобрительным взглядом. Еще несколько ударов, возможно едва больше десятка, и Доктор взмолился взять его, лишь бы эта порка прервалась хоть на какое-то время. Ияри вновь ударил его, но в этот раз палач перехватил его руку. — Правила есть правила, — напомнил он. — Правда, он ещё не сказал «пожалуйста», но… — Пожалуйста! — завопил Доктор. — Пожалуйста! Пожалуйста! — А нет, — мужчина пожал плечами. — Сказал. Ну или в данном случае, проныл. Но ты же помнишь, — теперь он обратился к пленнику, — что сначала ложка, а уж потом удовольствие? — Умоляю, — Доктор снова зарыдал, и его тело затряслось так сильно, что цепи громко зашумели. — Умоляю, нет. Пожалуйста! Пожалуйста! Но в этот раз слова вежливости были полностью проигнорированы. — Попробуете? — мужчина протянул Ияри ложку. — У вас, определённо, талант. — Спасибо, — Ияри все еще был в шоке от всего того, что сделал. — Я… — он протянул вперед ладони и понял, что его руки трясутся. — Перенапряглись, — с пониманием кивнул палач. — В первые разы такое часто случается. Но все приходит с опытом, с практикой, так сказать. Так что на счёт.? — он ещё раз кивнул на ложку в своих руках. — Нет, спасибо, — Ияри опустил руки и сжал кулаки. — Я… уверен, вы сделаете это лучше меня. Не дослушав, что экзекутор говорил ему вслед, Ияри направился к выходу и, не оглядываясь, взбежал вверх по ступенькам. Поднявшись на первый этаж, он вышел в сад. Его руки все еще продолжали трястить, хоть и значитально меньше, когда кто-то из-за спины протянул ему бокал. — Я ужасный человек, — проговорил Ияри, забирая напиток и пригубляя обжигающий алкоголь. — Не хочу знать подробностей, — Саргон встал рядом и, прикоснувшись краем своего бокала к бокалу Ияри, тоже сделал глоток. — Я не о том ублюдке, что прикован в подвале, — ответил Ияри, продолжая смотреть в одну точку. — Провидение никогда не простит меня за то, что ей пришлось из-за меня пережить. — Это был ее выбор, — ответил Саргон. — Да, иногда я тоже задумываюсь над тем, как она все это вынесла, но если она терпела в надежде на то, что когда-нибудь увидит тебя, разве может быть для нее большей наградой то, что ты жив, относительно здоров и рядом с ней? — Я был ужасным братом, — Ияри снова сделал глоток и с непривычки поморщился. — Она столько всего пережила, а я смею поучать ее и указывать. Она… она… — Ияри обернулся к Саргону. — Она бы не уехала, если бы любила его. Разве нет? — Нет, — Саргон покачал головой. — Не все так легко объяснить. Но я знаю точно, если бы он ее не любил, никогда бы не отпустил. — Тогда почему она не доверится ему и не расскажет всю правду? — Ияри попытался сделать еще один глоток, но напиток стал ему противен. — Почему ты спрашиваешь меня? — удивленно нахмурился Саргон. — Она твоя сестра. Ты можешь спросить об этом ее, но… Но если хочешь знать мое мнение, она не рассказывает ему, потому что не хочет, чтобы он пережил то, что сейчас переживаешь ты… Что это, если не доказательство искренности чувств? — Я не понимаю, — покачал головой Ияри. — Если все так, почему тогда она уехала, а он… — Она уехала из-за тебя, — не выдержал Саргон. — Из-за того, что дала вашей матери слово, что будет оберегать тебя и заботиться о тебе. Она сгорала от страха, что с тобой что-то случится, и, даже несмотря на все мои уверения, что я буду рядом, она все равно предпочла отказаться от всего, что нужно было ей, лишь бы быть уверенной, что с тобой все хорошо. Ияри! — Саргон отложил свой бокал на высокие перила крыльца и, взяв его за плечи, встряхнул. — Неужели ты не видишь, что вся ее жизнь подчинена данному матери слову?! Твой отец обрек ее на муки, а твоя мать вынудила их терпеть! Так может быть хотя бы ты подумаешь о том, как сделать что-то для нее самой, а не для того, чтобы сберечь то, что осталось от вашей семьи? Ияри опустил голову, и Саргон увидел, как с его ресниц сорвалась слеза. — Прости, — он притянул юношу к себе и обнял. — Я не хотел! Ты не виноват в том, что с ней случилось. Это правда был ее выбор. Но сейчас… Сейчас она отчаяно нуждается в том, чтобы ты ее поддержал. — Я сделаю все, — отстранясь от Саргона, ответил Ияри. — Если надо, я, Пламя его дери, спущусь в этот гребанный подвал и буду делать все то, к чему ты приговорил этого ублюдка. А потом я вернусь к сестре и… и… Ияри всхлипнул и опустился на ступеньки. — Иногда я забываю, насколько ты юн, — Саргон присел рядом с ним. — Мне кажется, что мы прошли столько, словно прожили сотню жизней. Ияри обернулся к Саргону, и вытер глаза тыльной стороной ладони. — Когда меня отправляли на виноградники, — тихо заговорил он, — сначала я думал, что это на время. Я переживал, что не успел ее предупредить, но думал, что вернусь через недельку или две, и сразу ей все объясню. В своей голове я даже придумал, как в будущем мы могли бы оставлять друг другу какие-то знаки, если хозяин решит послать нас куда-то так срочно, что мы не успеем попрощаться. А потом… Когда меня уже сажали в машину, я услышал приказ пороть меня дважды в день — утром и вечером. Я понятия не имел за что, но спрашивать было нельзя. Я помню, как одежда просто прилипла ко мне, потому что я мгновенно вспотел. А потом… — Ияри тяжело сглотнул. — Я все еще надеялся, что приказ касался не меня или что я ослышался, но когда мы прибыли на место, сопровождающий передал приказ Надсмотрщику и тот не преминул привести его в исполнение. Меня выпороли, не сказать, чтобы очень жестоко, но ужасно страшно. А потом разбудили на четверть часа раньше всех остальных рабов и выпороли снова. Ему было настолько все равно, что он даже не поинтересовался причинами ни у сопровождающего, ни у меня. — Теперь, когда мы все знаем причину, думаешь, ей легко поверить в то, что в этом нет ее вины? — усмехнуля Саргон, опустошая бокал. — Знаешь сколько раз она сокрушалась, что обняла тебя в тот день?! — Я был подростком, — Ияри снова посмотрел на Саргона. — Не помню, исполнилось ли мне даже тринадцать тогда… Как можно было подумать… Да и даже если… — Он больной ублюдок, — покачал головой Саргон. — Не пытайся найти логику или объяснение. Он заставил ее сечь его собственного сына, когда посчитал, что на нее мог посягнуть кто-то, кроме него самого. Пора признать тот факт, что Зерабаббель был просто помешан на Хилини. Это не было даже обычной похотью и страстью, это самое настоящее помешательство. Ияри кивнул и снова устремил взгляд вперед. — Я не такой, как она, — тихо продолжил он. — Я бы не выдержал порку дважды в день. В лучшем случае повесился бы… — Но ведь ты жив, — Саргон приободряюще похлопал его по спине. — Только потому, что дней через десять наш Надсмотрщик попался на растрате и бежал так быстро, что, уж понятное дело, не передал дел новому. А тот оказался более милосердным и на вопрос помощников, почему меня перестали пороть дважды в день, сказал, что не получал такого распоряжения от господина, а портить его имущество по чем зря он не намерен. Зерабаббель же, видимо, просто забыл про меня. Мне повезло, — Ияри в отчаянии склонил голову. — Мне повезло, Саргон. А моей сестре… — Будем считать, что ей тоже повезло, — приободряюще перебил его Саргон. — Просто на несколько лет позже. Саргон поднялся на ноги и, протянув руку Ияри, помог встать и ему. — Мне нужно переговорить с Канцлером, — зевнул Саргон. — А завтра с утра нам нужно будет поехать в соседний поселок. Если это она, то… Остается только молиться, чтобы она согласилась пойти с нами. — Как ты переправишь ее через реку? — напомнил Ияри. — Понятия не имею, — пожал плечами Саргон. — Будем надеяться, что у нее крепкое здоровье. Иди спать… Ияри кивнул, и Саргон направился в дом. Поднявшись на второй этаж он замер перед дверью хозяйской спальни и прислушался к звукам, но, ничего не услышав, решил постучаться. — Входи! — тут же отозвался Канцлер