TTU || The Truth Untold

Эйфория

      Ночь, густая и непроницаемая, словно чернила, растекалась по трассе, поглощая последние отблески заходящего солнца. Лишь редкие, будто испуганные светлячки, фонари, едва пробивали эту тьму, отбрасывая на сухой пыльный асфальт, зыбкие, дрожащие блики.       Чонсок вцепился в руль своей Audi, побелевшими от напряжения пальцами, сжимая кожу. Машина яро отвечала на каждое его движение, на каждое, едва заметное нажатие на педаль. А его тело, напряжённое до предела, реагировало на каждый шорох, на каждое мелькание в боковом зеркале.       Внутри, под рёбрами, бешено колотилось сердце, чем-то напоминающее бомбу с часовым механизмом, оно отсчитывало секунды. В голове, будто назойливая муха, жужжала одна мысль: Чонгук. — Найду — убью на месте.       Чонгук, сорвавшийся в эту ночь, совсем как призрак, растворился в ночи, оставив после себя лишь гул мотора черно-оранжевого болида и горький привкус страха. Страха, липкого и холодного, сковавшего Чонсока изнутри. Страха за этого паршивца, за его жизнь, висящую на волоске, за то, что пьяный, одурманенный наркотиками, он мог в любой момент сорваться в пропасть, врезаться в отбойник, стать жертвой собственной безрассудности. Страха разоблачения. Страха перед всевидящим оком интернета, перед безжалостной машиной прессы, перед полицией, которая рано или поздно выйдет на его след. Страха, что правда вырвется наружу, как джинн из бутылки, и все узнают, что именно он, Чонсок, напоил Чонгука наркотой.       Audi неслась по трассе, словно выпущенная из лука стрела, срываясь с места при каждом нажатии на газ.       Чонсок вдавил педаль в пол, двигатель взревел, и машина рванула вперёд, пожирая километры сухого асфальта, поднимая за собой облака пыли, которые тут же растворялись в ночной тьме. В зеркале заднего вида мелькали размытые огни встречных машин, что молниями проносились мимо. Чонсок не замечал ни знаков, ни указателей, его взгляд был прикован к дороге, к тёмной ленте, убегающей вдаль. Он ехал, ведомый отчаянием и страхом, не зная куда, но продолжая движение.       И вдруг, как волшебству, словно из ниоткуда, на обочине возникла она — Bugatti. — Что это… Чонгук!       Черно-оранжевый силуэт, застывший в лунном свете, выделялся на фоне пыльной обочины.       Машина стояла, брошенная, одинокая и безмолвная.       Чонсок резко ударил по тормозам, Audi завизжала шинами, поднимая клубы пыли, едва не уйдя в занос, остановившись в нескольких метрах.       Он выскочил из машины, захлопнув дверцу с такой силой, что эхо разнеслось по ночной тишине. — Чонгук! Ты здесь?       Сердце колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. Чонсок обошёл Bugatti, заглядывая в тёмные окна, прижимаясь лицом к холодному стеклу, покрытому тонким слоем пыли, пытаясь разглядеть хоть что-то в тёмном салоне.       Но там было пусто. Абсолютно пусто. — Твою ж мать…       Ледяной ужас пронзил его. Он заметался, оглядываясь по сторонам, вращая головой, словно ища Чонгука взглядом, надеясь, что он сейчас выйдет из-за дерева, из-за кустов, появится из ниоткуда…       Он бросился к отбойнику, заглянул вниз, в чёрную бездну обрыва, представляя себе страшную картину — разбитое тело, лежащее внизу, среди камней и обломков. Его дыхание стало прерывистым, как у бегуна при марафоне, а пыль, поднятая его же машиной, оседала на одежде.       Но там была лишь тьма. Холодная, бездонная тьма. — Чонгук! — отчаянно прокричал в темноту, а в ответ — отголоски собственного эхо по горизонту.       Чонсок вдруг обернулся к Bugatti, его руки дрожали, как осенние листья на ветру. Он схватился за ручку дверцы, резко дернув её, будучи уверенным, что она закрыта, но… Bugatti послушно мигнула фарами, приветствуя его. Ключи лежали на водительском сиденье, небрежно брошенные, как ненужная больше вещь. Чонгук даже не забрал их, намеренно оставил эту дорогую игрушку, словно насмехаясь над ситуацией.       В голове Чонсока царил хаос. Тысячи мыслей, обрывков фраз, обрывков воспоминаний, сталкивались, перебивая друг друга, не давая ему сосредоточиться. Где Чонгук? Что случилось? Куда он делся? И что теперь делать ему, Чонсоку, запутавшемуся в паутине собственного страха, вины и отчаяния?       Парень стоял, распятый на ветру, посреди ночной, пыльной трассы, рядом с брошенной, зловеще молчаливой машиной.       В голове роились различные мысли, страх и отчаяние сплелись в тугой, болезненный узел… И вдруг, голову пронзил удар молнии в кромешной тьме — Ин У! Частный детектив. У него связи, ресурсы, он единственный, кто может помочь! Чонсок вспомнил о нём, как утопающий вспоминает о последней соломинке, почти забыв, что всего несколько часов назад Ин У сам звонил ему, настойчиво, почти отчаянно, прося о встрече, о помощи.       Охваченный внезапной, острой надеждой, Чонсок судорожно, почти с яростью, начал шарить по карманам в поисках телефона. Пусто. Телефон точно был, ведь всю дорогу он пытался дозвониться к Чонгуку. — Блядство!       Холодная волна паники окатила его с головы до ног, но он усилием воли отогнал её, стиснув зубы.       Быстрым, почти бегом, шагом он направился к своей Audi, резко распахнув дверцу, прошманал содержимое на сиденьях, в боках дверей, бардачке, и наконец облегчённо вздохнул. — Есть, — он торопливо, дрожащими пальцами наконец включил телефон и принялся листать контакты, выискивая знакомый номер.       Тут же, не теряя ни секунды, прижал телефон к уху, паралельно нервно расхаживая взад-вперед по пыльной обочине, поднимая небольшие облачка пыли. Свободной рукой он запустил пальцы в волосы, с силой зачесывая их назад, продолжая лихорадочно оглядываться по сторонам, словно ожидая, что пропажа вот-вот появится из ниоткуда, возникнет из воздуха…       Гудки тянулись мучительно долго, каждая секунда казалась пыткой, растягиваясь в целую вечность.       Наконец, после нескольких томительных мгновений, в трубке послышались щелчки соединения, а затем хриплый голос произнес еле слышно: — Алло?       Чонсок тут же вздрогнул, словно его ударило разрядом тока. На мгновение он даже потерял дар речи, не зная, с чего начать, ведь слова застряли в пересохшем горле. Он так спешил всё выпалить, рассказать, излить свой ужас, что на секунду потерял контроль над собой. Но, собравшись с последними силами, он проговорил, срываясь на крик, полный отчаяния и мольбы: — Ты где?! У меня серьёзные проблемы, Ин У! Можешь приехать?       Последовала долгая, давящая тишина.       Чонсок уже начал думать, что связь оборвалась, нервно взглянув на экран, как вдруг Ин У так же хрипло, почти шепотом, словно с трудом разжимая пересохшие губы, спросил: — Как быстро тебя настигла карма. — Что? Ты о чём? Ин У, мать твою, помоги мне! — Извини, не могу говорить… — Стой! Детектив Ин У, моя жизнь сейчас зависит от тебя!       В телефоне раздался тяжёлый вздох. — Что случилось? — Чонгук пропал! — выпалил Чонсок, не замечая, как Ин У тяжело, с надрывом, выдохнул на другом конце провода. Этот вздох прозвучал как похоронный звон. — Он, чёрт побери, исчез, испарился среди магистрали, Ин У! Как мне его найти? Что мне делать?! Трубку он не берёт! — С чего ты взял, что он пропал? Может, отошёл куда-то… — прозвучал усталый, вымученный ответ. — Посреди дороги?! На него уже покушались в подобном месте! Тут вокруг обрывы, леса, чёрт знает что! Он сорвался на машине, разогнался как сумасшедший и уехал! Я нашел только машину. — Чонсок резко обернулся, лихорадочно высматривая дорожные знаки в свете фар своей Audi, и, наконец, с трудом разглядев, уточнил: — На… на 47-м километре трассы М-12. Сможешь приехать? Пожалуйста, Ин У, скорее!       В трубке снова повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Затем Ин У произнёс, каждое слово давалось ему с огромным усилием, словно он боролся с собой: — Чонсок… я тоже просил тебя приехать несколько часов назад. Помнишь?       Чонсок замер, будто его ударили в грудь. Он вспомнил тот разговор, свою холодность, своё равнодушие. Тогда это казалось таким мелким и ничтожным по сравнению с тем, что происходило сейчас. — …Помню, — едва слышно прошептал он. — Но… — И я помню, Чонсок, — медленно, с расстановкой, произнёс детектив. В его голосе не было злости, лишь тихая, режущая, как лезвие, горечь. — Разбирайся с ним сам. Я сейчас действительно не могу. — Ин У, пожалуйста… — Чонсок понизил голос до шепота, в котором сквозило отчаяние и безысходность, добавив, словно признаваясь в смертном грехе: — Это… это из-за меня. Я накачал его наркотой. Если это всплывёт…       После этих слов в трубке воцарилось уже мёртвое, леденящее душу молчание, которое длилось долгие, мучительные минуты.       Чонсок затаил дыхание, вцепившись в телефон, словно от этого зависела его жизнь, ожидая ответа, но в трубке раздались лишь короткие, безжалостные гудки отбоя.       Ин У отключился, не сказав больше ни слова, оставив Чонсока наедине со своим страхом, виной и отчаянием, посреди этой тёмной, пыльной и безжалостной ночи. — Ин У! Ин У! Детектив Ин У!       Чонсок застыл, как громом поражённый, посреди ночной пыльной трассы, судорожно сжимая телефон побелевшей рукой. Ярость, обжигающая, слепая, волной поднялась изнутри, заставляя его сжать до хруста костей. Ему отчаянно хотелось швырнуть телефон об асфальт, разбить вдребезги, выплеснуть таким образом всю свою злость, отчаяние и бессилие, которые душили его, словно удавка. Но в последнее мгновение, словно очнувшись от наваждения, он резко остановился. В голове мелькнула мысль, холодная и трезвая среди бушующих эмоций: телефон — единственная связь с Чонгуком, тонкая нить, за которую он отчаянно цеплялся.       Чонсок медленно, с усилием, разжал сведённые судорогой пальцы, дрожащими руками пытаясь хоть как-то унять охватившую его панику изнутри. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь взять себя в руки, но тщетно.       Вдох. Ещё один, и каждый давался труднее.       Тогда, тут же нажав на едва заметную, скрытую кнопку на своих часах, сбоку, у самого запястья, услышал блаженный щелчок. С тихим, едва слышным звуком, открывая небольшой тайник, то была его личная шкатулка с секретом, спрятанным под ним. Внутри, на бархатной подложке, лежало несколько маленьких, разноцветных таблеток.       Чонсок, не раздумывая ни секунды, выхватил одну, быстро закинув в рот.       Горькая пилюля моментально расползлась по языку, оставляя терпкое, неприятное послевкусие. Он скривился, словно от зубной боли, на мгновение прикрыл глаза, нетерпеливо, с отчаянием в сердце, ожидая, когда же наступит желанный эффект — облегчение, хотя бы временное, ослабляющее хватку страха.       Проходили долгие, мучительные секунды, казавшиеся вечностью, каждая из которых отдавалась гулким эхом в висках. Наконец, он почувствовал, как по телу разливается тёплая, обволакивающая волна расслабления. Долгожданного расслабления.       Мысли, до этого мечущиеся, как испуганные птицы, стали менее хаотичными, дыхание выровнялось, стало более глубоким и размеренным. Чонсок медленно открыл глаза, оглядываясь вокруг.       Ночь по-прежнему окутывала трассу своим тёмным бездонным покрывалом, лишь тусклые огни фонарей едва пробивали эту густую тьму, освещая окрестности. Ветер, поднявшийся из ниоткуда, завихрил пыль на обочине, заставив Чонсока поежиться.       Неожиданно для самого себя, по непреодолимому порыву, Чонсок направился к Bugatti. Он обошёл машину, внимательно осматривая каждый сантиметр кузова, будто ища следы борьбы или повреждения, остановившись, наконец, у водительской двери, той самой, за которой совсем недавно сидел Чонгук.       Дверь была небрежно распахнута.       Чонсок, не колеблясь ни секунды, резко открыл её шире, опустившись в мягкое кожаное кресло, откинувшись на спинку, расслабленно запрокинув голову на мягкий подголовник. Закрыл глаза и медленно, начал водить пальцами по рулю, по гладкой, прохладной коже, ощущая каждую выемку, каждый изгиб, словно пытаясь запомнить их раз и навсегда.       Затем его пальцы скользнули по приборной панели, по рычагу переключения передач, по обивке двери, по всему, до чего могли дотянуться.       Под действием таблетки в голове начали всплывать обрывки воспоминаний, словно кадры старой кинопленки. Образ Чонгука, его сегодняшнее пьяное веселье, его смех, его жесты. Чонсок видел его лицо крупным планом: губы, шею, изгиб плеч. Внезапно в памяти всплыла сцена, как Чонгук, опьяненный и расслабленный, пошло провёл рукой по своей талии, как вызывающе расставил ноги, облокотившись на капот машины.       Внутри у Чонсока невольно разлилось тёплое, волнующее чувство, похожее на возбуждение. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, а дыхание стало более частым. Попытался отогнать эти мысли, но они настойчиво возвращались, рисуя в его воображении всё более откровенные картины.       Чонсок сидел неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний, обрывки разговоров, пытаясь найти хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести его к Чонгуку. Его взгляд скользил по приборной панели, по бардачку, по сиденью рядом… Но в голове была лишь пустота, лишь страх и отчаяние, разбавленные слабым, искусственным спокойствием, подаренным веществами, и навязчивыми, возбуждающими воспоминаниями.       Внезапно тишину, до этого момента нарушаемую лишь тихим шелестом ветра и отдалённым гулом города, разорвал отдалённый рёв мотоцикла. Низкий, утробный, как рык хищника. Чонсок, погружённый в свои мрачные мысли, сначала подумал, что ему почудилось, что это всего лишь игра его разгоряченного воображения. Однако звук нарастал с каждой секундой, становясь всё отчётливее и ближе, вибрация от него едва ощутимо передавалась даже через толстые стекла Bugatti, заставляя Чонсока невольно напрячься.       Вскоре рядом, будто выкованным из самой ночи — обтекаемый, агрессивный силуэт, лишённый каких-либо хромированных деталей, словно хищник, застывший перед прыжком, замер мотоцикл. Его двигатель продолжал тихонько урчать, сдерживая свою мощь. Фара, единственным горящим глазом, упиралась прямо в Bugatti, создавая зловещий ореол вокруг обеих машин. Водитель, облачённый в обтягивающую кожаную куртку, подчеркивающую его атлетическую фигуру, чёрные брюки, плотно облегающие бёдра, и глухой чёрный шлем, полностью скрывающий лицо, казался частью самого мотоцикла, единым целым с этой машиной тьмы.       Чонсок медленно повернул голову, расслабленно, почти лениво, наблюдая, как мотоциклист поднимает забрало. В полумраке показалось лицо… и губы Чонсока растянулись в хищной, почти безумной улыбке.       Это был Ин У, детектив, словно вылепленный по образу и подобию его Чонгука, но лишь бледная, искусственная копия.       Ин У сразу же бросил взгляд на две стоящие рядом спортивные машины. Красная Audi была ему давно знакома, но внимание детектива привлек сияющий Bugatti, возле которого, расслабленно откинувшись на спинку сиденья, сидел сам Чонсок, выставив одну ногу из машины в дорогом итальянском ботинке. Он, наметанным глазом профессионала сразу же заметил, что Чонсок был под воздействием каких-то веществ, его движения были замедленными, а взгляд — расфокусированным, в воздухе чувствовалось то напряжение, которое всегда сопутствует людям в подобном состоянии, этакая зыбкая грань между эйфорией и агрессией. — Всё-таки приехал? — лениво протянул Чонсок, откидываясь на спинку и, не спеша, с показной, почти вызывающей уверенностью, выскользнув из Bugatti, направился к Ин У, наблюдая, как тот снимает шлем и красивым, отточенным движением руки заправляет тёмные волосы назад. В этом жесте было что-то до боли знакомое, отчего внутри у Чонсока всё болезненно сжалось. — Я тебя слишком хорошо трахаю, чтобы ты отказал мне в помощи. — Чонсок, я кое-что успел найти, посмотри… — начал Ин У, его голос звучал несколько напряжённо. Собираясь достать телефон из кармана кожанки, он старался как можно быстрее перейти к делу, искусно скрывая острую, пульсирующую боль в боку. — Я…       Не дав ему закончить фразу, Чонсок, опьянённый наркотиками и чувством вседозволенности, которое он ощущал рядом с этим человеком, резко схватил Ин У за волосы, грубо дёрнув его голову вверх, заглядывая прямо в глаза, словно пытаясь найти там ответ на мучающий его вопрос. — Не сомневаюсь. Ты же лучший в своём деле… Где он? — Отпусти, — всё ещё сидя на мотоцикле, Ин У подался назад, тело напряглось от режущей боли из-за каждого лишнего движения, но лицо оставалось бесстрастным, лишь едва заметная бледность выдавала его состояние. — На это нет времени. — Должен же я отблагодарить тебя за отзывчивость, — промурлыкал Чонсок, не обращая внимания ни на его слова, ни на его состояние, словно детектив был не живым человеком, а куклой в руках Чонсока.       Он моментально впился в его губы властным, требовательным поцелуем. Уперся руками в расставленные ноги мужчины, словно желая подчинить его себе, прижать к мотоциклу. В этом поцелуе не было и намека на нежность, лишь грубая сила и отчаянная попытка заполнить зияющую пустоту, заменить одного человека другим. — Нет, — Ин У вздрогнул, несдержанно простонав от пронзившей его боли, его лицо исказила гримаса, но Чонсок, ослепленный своим наваждением, даже не заметил этого. Он продолжал целовать его настойчиво и грубо, пытаясь вырвать из него хоть каплю того тепла, которое ему сегодня не дали. — Чонсок, нет! — детектив наконец оттолкнул тяжёлую грудь от себя, с трудом переводя дыхание. Тело мужчины дрожало от боли и слабости, губы были холодными, как лёд, почти синими, и эта холодность, эта отстранённость, даже сквозь пелену наркотиков, пронзила Чонсока, как удар ледяным кинжалом.       Такое было впервые. Ин У никогда не отстранялся.       Чонсок, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с непонятным беспокойством, уже собирался высказать своё недовольство, но детектив, опережая его, быстро протянул ему телефон. — Это записи с камер наблюдения, — быстро проговорил Ин У, стараясь держать ровный тон, несмотря на острую боль, отзывающуюся в боку с каждым словом. — Мой помощник скинул, пока я добирался к тебе.       Чонсок резко выхватил телефон из руки, словно это был не хрупкий гаджет, а смертоносное оружие. Он поднёс экран ближе к глазам, силясь сфокусировать взгляд, затуманенный наркотиками.       Сначала он видел лишь расплывчатые очертания пейзажа, мелькающие деревья и разделительные полосы, словно кадры из плохо настроенного телевизора. Но затем, прищурившись и напрягая зрение, начал различать детали. На экране телефона было видно размытое изображение, снятое с камеры наблюдения, установленной на высоком столбе. Картинка слегка подрагивала от порывов ветра, словно пытаясь сбросить с себя пелену нечеткости, создавая эффект зыбкости и нереальности происходящего.       Наконец, в кадре появился служебный автомобиль Чонгука, чёрный, как смоль, который ловко, почти издевательски, прижимал спортивную Bugatti к самой обочине. Маневр был выполнен с такой точностью и уверенностью, с такой наглой демонстрацией силы, что у Чонсока невольно сжались кулаки. — Я знаю, с кем он, — прошипел Чонсок сквозь стиснутые зубы, его скулы заметно напряглись, желваки заходили под кожей. Словно он уже знал, чем закончится эта запись, словно ему уже показали финал этой истории, но он, завороженный, продолжал смотреть, не отрывая взгляда от экрана. Этот участок трассы был практически безлюден, особенно в это позднее время. Это означало, что Тэхён мог делать с Чонгуком всё, что угодно, оставаясь уверенным в своей безнаказанности. Эта мысль заставила кровь Чонсока закипеть, а в глазах вспыхнул неконтролируемый, почти безумный гнев.       Следом в кадре появился тот самый Тэхён, которого Чонсок ненавидел лютой, иррациональной ненавистью, ненавистью, граничащей с одержимостью. Видно, как Тэхён грубо выволок Чонгука из машины, обращаясь с ним как с неживым человеком. Какой-то жалкий телохранитель позволял себе такую грубость по отношению к Чонгуку! Эта мысль лишь подлила масла в огонь ярости Чонсока. Тэхён прижал Чонгука к двери машины, не церемонясь с ним. Видео дергалось, было видно, что запись сделана издалека, но даже так было заметно, с какой силой Тэхён удерживал Чонгука, как сильно он вжимал его в холодный металл. В следующих кадрах Тэхён вжимал Чонгука в заднюю дверь… близко, слишком интимно, слишком по-хозяйски, словно тот был его собственностью, его личной вещью. Именно в дверь Bugatti, той самой Bugatti, которую Чонсок подарил Чонгуку в знак своей… чего? Любви? Одержимости? Права собственности? Увидев это, Чонсок окончательно потерял контроль над собой. Ярость, словно цунами, захлестнула его, кровь ударила в голову, затмевая разум. — Убью, — прорычал он, будто дикий зверь, готовый к нападению. Не раздумывая ни секунды, он резко развернулся и бросился к своей машине, забыв о существовании Ин У. Ему было плевать на детектива, на его боль, на всё, кроме одного — он должен был добраться до Чонгука, он должен был увидеть его своими глазами, убедиться, что с ним всё в порядке, и отомстить Тэхёну за свою дерзость. — Куда ехать?! Где они?! — рявкнул Чонсок, заводя мотор. Двигатель взревел, вторя гневу своего владельца.       Ин У, наблюдая за этой вспышкой ярости, оставался внешне спокойным, хотя внутри него боролись боль и тревога. Он быстро достал из кармана мотоцикла небольшой планшет и, подключив его к телефону, начал быстро печатать, сверяя данные геолокации, полученные с камер. Он понимал, что сейчас главное — действовать быстро и точно, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни Чонсока, который в своем слепом гневе мог натворить непоправимых дел.       Пока Ин У возился с планшетом, Чонсок, на грани срыва, нервно барабанил пальцами по рулю, подгоняя его нетерпеливым взглядом, полным ярости и отчаяния. В голове, в этом туманном, наркотическом бреду, уже разворачивались сцены жестокой расправы над Тэхёном. — Ин У, ты долго ещё?! — прорычал он, голос звучал уж очень угрожающе.       Детектив продолжал что-то сосредоточенно клацать в телефоне, пропуская мимо нетерпеливость «клиента». Его лицо в полумраке освещал лишь холодный свет экрана, брови были слегка сдвинуты в лёгкой задумчивости. Этот мужчина был неимоверно красив, особенно в своем байкерском облачении, чёрный цвет ему особенно шёл, подчеркивая фигуру и придавая облику загадочности и опасности. А его выдержка, это ледяное спокойствие, казалось, способно было заморозить даже пламя ярости Чонсока. — Дай номер Чонгука? — вдруг потребовал, прерывая молчание. — Зачем? — Прослежу точное местоположение, — коротко бросил Ин У, не желая вдаваться в объяснения.       Чонсок продиктовал номер. А тот, не теряя ни секунды, принялся что-то быстро печатать, его пальцы ловко скользили по сенсорному экрану. Он несколько раз быстро взглянул на карту, что-то сверял, в конце нахмурился ещё сильнее. — Последний раз он был у реки… — наконец произнёс Ин У, его голос звучал глухо и отстраненно, — Ханган. Затем… — У реки? — Чонсок, почувствовав неясную угрозу, ещё больше занервничал, его движения стали резкими и суетливыми, будто он боялся опоздать, упустить что-то важное. — Поехали! Сейчас же! — Затем телефон выключили, так что я не уверен, что мы застанем его именно там… — Ин У закончил фразу с легкой долей сомнения в голосе, но его уже не слушали. — Ин У! Говори, куда ехать! — Твоя Audi с её подвеской тебе не помощник на такой местности. Садись ко мне, — Ин У со вздохом кивнул на место позади себя, вновь надевая шлем. Он прекрасно понимал, что сейчас счёт идёт на минуты, и спорить с Чонсоком было бесполезно, только потратишь драгоценное время.       Чонсок хотел было что-то возразить, ведь он привык сам контролировать ситуацию, но, поколебавшись лишь мгновение, всё же передумал. Быстро обошёл мотоцикл, и сел позади Ин У, обвив руками его талию. Его хватка была властной, почти собственнической, словно детектив принадлежал только ему, был его продолжением, его инструментом. Не сдержавшись, Чонсок залез руками под чёрную кожаную куртку, прижимаясь ещё ближе, ища хоть какое-то утешение в этом физическом контакте, пытаясь согреться. — Держись крепче, — коротко бросил Ин У, лишь слегка напрягшись от чужих прикосновений.       Он повернул ключ, и мотор отозвался дерзким, рычащим звуком, готовый вот-вот сорваться с места…       Именно в этот момент, когда мотоцикл уже начал медленно набирать скорость, едва ощутимо дернувшись вперёд, рука Чонсока, всё ещё лежавшая на животе детектива под его кожаной курткой, почувствовала тепло… слишком горячее и мокрое, проникающее сквозь тонкую ткань рубашки Ин У. Это было не просто тепло, это было ощущение липкой, обволакивающей жидкости. Он машинально взглянул на свою ладонь, и взгляд его застыл в ужасе… — Что это? — сдавленно прошептал Чонсок, голос дрожал от внезапно накатившего страха и непонимания.       Его рука, от кончиков пальцев до запястья была полностью испачкана алой кровью, словно её окунули в краску. Кровь блестела в тусклом свете уличных фонарей, казалась почти чёрной в полумраке. Несколько крупных тяжёлых капель сорвались с его пальцев и упали на асфальт, оставив на серой поверхности тёмные, быстро расползающиеся пятна.       Сердце Чонсока пропустило удар, на мгновение остановившись, а затем бешено заколотилось, отдаваясь эхом в ушах. Внутри всё похолодело. Он машинально попытался вытереть руку о свои брюки, но только размазал кровь ещё сильнее, оставив на ткани тёмный, зловещий отпечаток. В голове промелькнула мысль о том, сколько же крови потерял детектив, если даже сквозь одежду она так сильно пропитала его руку. — Что это? Ин У? — сдавленно прошептал Чонсок, его голос дрожал сильнее от внезапно накатившего страха и непонимания. Он взглянул на Ин У, который, несмотря на боль, сохранял внешнее спокойствие, но лицо его было бледным, как мел, а губы плотно сжаты. — Ты ранен?! — Я никогда не звоню тебе просто так, Чонсок. Мне действительно нужна была помощь, — спокойно ответил детектив, стараясь не выдавать своей боли. Он слегка повёл плечами, будто пытаясь сбросить с себя чужие руки. — Не волнуйся, уже всё нормально. Поехали. — Нормально?! Из тебя кровь хлещет! — взорвался Чонсок, а голос сорвался на крик. Он схватил Ин У за плечо, пытаясь развернуть парня к себе. — Ты истекаешь кровью! Это не царапина! — Это царапина, — твердо повторил Ин У.       Он резко газанул, и мотоцикл, взревев, сорвался с места, оставляя позади тёмные, быстро расползающиеся капли крови на асфальте. Чонсок, не успев среагировать на резкий рывок, едва не потерял равновесие, его тело резко дёрнулось назад. Инстинктивно он ещё сильнее вцепился в талию Ин У, пальцы сжали кожаную куртку до побелевших костяшек. Ветер со свистом ударил в лицо, обжигая холодом, адреналин мгновенно вытеснил первоначальный ужас, и Чонсок, сжав зубы, приготовился к гонке. Он знал, что сейчас главное — найти Чонгука, что каждая секунда на счету. Или… это не главное?       Внезапно голову пронзила мысль о детективе. Впервые за всё время, что они были знакомы, Чонсок посмотрел на него не как на инструмент, не как на бледную копию Чонгука, а как на живого человека. Человека, который сейчас истекал кровью. Человека, который, несмотря на боль, сохранял невозмутимое спокойствие и продолжал вести мотоцикл, не жалуясь и не прося о помощи. Человека, который за него искренне волновался. Эта мысль застряла у него в горле плотным комом, сковывая дыхание. Впервые Чонсок почувствовал нечто похожее на вину, на ответственность за другого человека. Впервые его волновала не только собственная одержимость Чонгуком, но и судьба того, кто сейчас вез его навстречу этой одержимости, рискуя собой. Он вдруг осознал, что кровь на его руках — это не просто пятно, это символ чужой боли, чужой жертвы. И эта мысль, новая, непривычная для него эмоция, заставила сердце сжаться от внезапно нахлынувшего беспокойства. Он крепче обнял Ин У, уже не с собственнической властью, а с какой-то несвойственной ему нежностью, словно пытаясь этим жестом хоть как-то облегчить его страдания.

***

Плейлист: Lely45 - Моя душа

      Чёрный Mercedes-Benz G-класса последней модели, массивный и внушительный, пробивался сквозь тернии по узкой песчаной дороге. Машину ощутимо покачивало на неровностях, то и дело подбрасывало на кочках. Кузов вздрагивал, шины сминались, преодолевая песчаные горбы. В салоне ощущалась каждая неровность, пассажиров слегка потряхивало, и лишь мощная подвеска удерживала внедорожник от потери управления. То и дело ветки деревьев, цепляясь за бока, скребли по глянцевой краске, оставляя тонкие царапины. Казалось, сама тьма противилась его продвижению, но мощный внедорожник упорно полз вперёд, пока наконец не вырвался на небольшой пустынный пляж. Фары разрезали густую ночную тьму, освещая полосу тёмного песка и едва заметную линию прибоя. Место казалось абсолютно безлюдным, словно здесь никогда не ступала нога человека.       Ночь окутала берег реки плотной, непроницаемой тьмой, бледный лунный серп дрожал в тёмной воде, отражая далекие огни Сеула.       Холодный ночной воздух ворвался в салон машины, когда Тэхён резко распахнул заднюю дверь. Его взгляд скользнул по полуживому Чонгуку, чьё лицо искажала гримаса похмелья. Чонгук же сидел, ссутулившись, голова безвольно болталась, глаза были полузакрыты. Он казался потерянным в пространстве и времени, словно его только что вырвали из глубокого сна. Тэхён, одетый во всё чёрное, казался в этой тьме ещё более отстранённым и опасным. В чёрной рубашке, идеально сидящей по фигуре и строгих чёрных брюках. Ткань поглощала весь свет, делая его силуэт почти призрачным. Даже в полумраке было видно, насколько он невероятно красив — резкие скулы, прямой нос, иссиня-чёрные волосы, контрастирующие с тёмной одеждой и бледной кожей, словно нимб в ночи. Эта красота, обычно притягивающая взгляды, сейчас пугала своей холодной отрешенностью. — Выходи.       Чонгук медленно поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд на Тэхёне. Его глаза были красными и мутными. — Куда? — Из машины. Ко мне. — У меня сегодня день сюрпризов, как у дурака фантиков. Все куда-то тащат, всем от меня что-то нужно… Хватит, отвали, Тэхён, никуда не пойду, — он пьяно откинулся на спинку сиденья, устало растирая лицо ладонями, пытаясь хоть немного протрезветь. — Оставь меня в покое…       Тэхён склонился ближе, его лицо оказалось совсем рядом с лицом Чонгука. В полумраке глаза казались почти чёрными, поэтому в них не читалось ни единой эмоции. — Не испытывай моё терпение, Чонгук, — прошипел он, каждое слово звучало как угроза. — Вылезай из машины. Сейчас же.       Чонгук застонал и снова закрыл глаза. — Мне плохо… — пробормотал он. — Голова раскалывается… Не хочу. — Это не мои проблемы. Вставай. — Дай поспать, Тэхён. Меня и так колотит. — Я дважды не повторяю. Выходи сейчас же. — Уже повторил. — Чонгук, не провоцируй. — Пошёл ты… — Чонгук отмахнулся, поворачиваясь на бок.       Тэхён не стал церемониться. С грубой силой он схватил чужой локоть и, резким рывком вытащив из машины, отшвырнул на песчаный берег тяжёлое тело Чонгука. — Эй, полегче!       Чонгук, вылетев из машины, пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Его тело, брошенное на податливый песок, на мгновение потеряло равновесие, заставив его сделать несколько неуверенных шагов, прежде чем он смог устоять. Мешки под глазами, покрасневшие белки, растрепанные волосы — всё говорило о тяжёлом похмелье и бессонной ночи. Во взгляде читалось полное непонимание происходящего, смешанное с раздражением и растерянностью. Казалось, он впервые оказался в таком месте — диком, пустынном и чужом. Чонгук, привыкший к роскоши и комфорту городских огней, дорогим клубам и ухоженным интерьерам, выглядел здесь абсолютно неуместно, словно экзотическая птица, случайно залетевшая в глухой лес. Он огляделся вокруг с брезгливым выражением, словно пытаясь понять, как он вообще мог оказаться в этой глуши.       Тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом воды и трелью ночных насекомых, давила на уши. — Где мы, блядь?       Чонгук медленно повернулся вокруг своей оси, осматриваясь.       Рядом плескалась огромная река, серебряная в лунном свете, на противоположном берегу мерцал огнями ночной Сеул, казавшийся отсюда далеким и недостижимым. За спиной возвышались тёмные холмы, поросшие деревьями, образуя подобие мрачного леса.       В голове Чонгука мелькнула мысль о том, как они вообще сюда добрались на машине по этой ухабистой дороге, по которой их так трясло. — Какого хрена ты меня сюда притащил? — Чонгук брезгливо скривился. — Раздевайся.       Слова Тэхёна прозвучали резко, как осколки стекла, на мгновение Чонгук потерял дар речи. Все мысли, до этого беспорядочно метавшиеся в голове, разом стихли, оставив после себя лишь гулкое эхо этого слова. Взгляд Чонгука, до этого блуждавший по окрестностям, теперь был напрочь прикован к Тэхёну. — Что ты сказал? — Раздевайся, — спокойно повторил Тэхён. — Ты сейчас серьёзно?       Чонгук смотрел на него, не веря своим ушам, словно пытаясь найти в его лице хоть какое-то объяснение, хоть один намёк на шутку. Но лицо Тэхёна оставалось непроницаемым, холодным и серьёзным, как никогда. Лунный свет, отражаясь от водной глади, лишь подчеркивал резкие черты его лица, делая его взгляд ещё более пронзительным.       Чонгук нервно усмехнулся, взглянув куда-то в сторону реки, ища там поддержки или ответа.       Слабый ветерок донёс до него запах сырой земли и водорослей. — Пиздец, а я-то думал ты из чистых побуждений впрягся. — Чонгук, снимай рубашку и джинсы. — Прямо здесь? Ты серьёзно? — начал вскипать Чонгук. Его голос дрожал от возмущения и нарастающей паники. — Значит, слушай меня сюда, развернул машину и отвёз меня к Чонсоку. — Нужно докинуться наркотой? Давно дурью баловаться начал? — Тэхён произнёс это с явным презрением. — Тебя не касается, ясно? — Чонгук зло ткнул пальцем в грудь Тэхёна, едва не теряя равновесие. — Отвёз меня к Чонсоку! Быстро! — Самому от себя не противно?       Чонгук тут же открыл рот, собираясь выпалить тираду, полную ярости и оскорблений, но в последний момент замолчал, вновь нервно усмехнувшись. — Я не обязан отчитываться перед тобой. Я хочу уехать. Уехать к Чонсоку. И ты выполнишь мой приказ. — Не успел отблагодарить за подарок? Не знал, что тебя можно купить тачкой. Так честно клялся на пресс-конференции в своей невиновности, а тут вновь за руль в невменяемом состоянии. — Заткнись, Тэхён! Кстати, Чимин… — Чимин дома, — резко перебил Тэхён. Его голос стал твёрдым, как сталь. — Ты потеряешь себя рядом с ним. Уже потерял, Чонгук. Посмотри на себя, на что ты похож. Никакие деньги не стоят твоей жизни, твоего… тела. Ты хотя бы знаешь, как тяжело слезть с наркоты? — Ой, блять, — скривился Чонгук, нервно отвернувшись и схватившись за голову.       Начал бесцельно оглядывать окрестности, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом, лишь бы не видеть лица Тэхёна. Он чувствовал себя загнанным в угол. Его раздражала эта нравоучительная речь, он не хотел слушать проповеди о своей загубленной жизни. — Что ты понимаешь вообще? — пробормотал он, его голос был полон горечи и отчаяния. — Раздевайся, не тяни, — спокойно и настойчиво повторил Тэхён, словно отдавая приказ. — Слушай сюда, белобрысый, я нихуя не собираюсь делать то, что ты мне говоришь, — Чонгук резко обернулся к Тэхёну, его лицо исказила гримаса раздражения и злости. — Отвези меня обратно, пока нас, блять, не нашёл Чонсок, иначе наша и без того хуевая жизнь превратится в пекло! Как выбраться отсюда? Давай, поехали! — его голос сорвался на крик, выдавая панику, которую он пытался скрыть.       На лице Тэхёна не дрогнул ни единый мускул. Он продолжал молча смотреть на Чонгука с непроницаемым выражением, словно тот был пустым местом. — Ну и похуй, сам разберусь.       Чонгук нервно провёл языком по пересохшим губам, пытаясь наощупь застегнуть расстегнутую мятую рубашку. Пальцы дрожали и никак не попадали в петли. Он снова огляделся по сторонам, неуверенно двинувшись вдоль берега, словно ища спасения в окружающей тьме. Но в его походке чувствовалась уже не растерянность, а скорее показной вызов, попытка скрыть страх и непонимание происходящего за внешней бравадой. — Далеко собрался, торчок? — Сам торчок, отъебись, — огрызнулся Чонгук, не останавливаясь. — Почему пешком? Давай сразу вплавь к своему хозяину, — с издевкой произнёс Тэхён. — Быстрее убьёшься.       Чонгук тут же, не оборачиваясь, поднял обе руки, демонстрируя Тэхёну средние пальцы. — Осторожнее, там обрыв в воду, — спокойно предупредил Тэхён. — Где мы, в заднице у дьявола?! — вскричал Чонгук, останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Он чувствовал себя потерянным и дезориентированным в этой дикой местности. — Может, пора остановиться? — Щас, мечтай, — процедил Чонгук сквозь зубы и снова двинулся вперёд. — Ну-ну, вперёд. У тебя прекрасный вид для прогулки по лесу, — с явной издевкой произнёс Тэхён, указывая рукой на темнеющие за спиной Чонгука холмы. — Особенно ночью. Полная луна, свежий воздух… Романтика. — Похер, мне уже нечего терять, — с напускным равнодушием бросил Чонгук, но его шаг невольно замедлился. Во рту стоял отвратительный привкус алкоголя и наркотиков, он раз за разом сплевывал вязкую слюну, вытирая лицо рукавом рубашки и брёл по песку в сторону темнеющих холмов. — Чонгук, остановись, — спокойный, бархатный голос Тэхёна, казалось, просачивался сквозь ночную тишину, обволакивая собой всё вокруг. — Последнее предупреждение. — Ага, в жопу себе его засунь, — пробормотал Чонгук, не останавливаясь и не оборачиваясь.       Чонгук погрузился в свои мысли, шмыгая носом и неотрывно глядя себе под ноги. Песок хрустел, каждый шаг отдавался гулкой пустотой в голове. Алкоголь начинал отступать, оставляя после себя не только тошноту и головную боль, но и неприятное чувство стыда, смешанного с тревогой.       В голове лихорадочно мелькали мысли о том, как вернуться на автодром к Чонсоку. Нужно было придумать правдоподобную историю, как-то сгладить углы. Чонгук прекрасно понимал, что Чонсок не потерпит такого неуважения. Сделка висела на волоске, и его выходка могла всё испортить. Слишком много было поставлено на карту. Слишком многое зависело от этих денег, от того, чтобы этот контракт был подписан…       Внезапно тишину разорвал резкий оглушительный выстрел. Звук эхом разнесся по окрестностям, заставив встрепенуться ночных птиц.       Чонгук замер, словно пораженный молнией. Всё его тело напряглось, дыхание перехватило. В ушах звенело, в голове на мгновение помутилось.       Он медленно поднял голову, посмотрел в пустоту перед собой, будто бы соображая, не послышалось ли ему, не игра ли это его разгоряченного воображения. Затем так же медленно, с тяжёлым запозданием, обернулся. На его пересохших губах появилась нервная, кривая усмешка, полная неверия и отчаяния. Он не мог поверить своим глазам.       Прямо на него был наставлен пистолет. Чёрный холодный металл зловеще блестел в лунном свете.       Тэхён стоял неподвижно, сжимая рукоять с пугающей уверенностью, словно это было для него обыденным делом, рутиной. Его поза была расслабленной, но в то же время собранной, готовой к действию. В глазах не было ни тени сомнения, ни колебания. Он казался воплощением ночи, её безмолвным и беспощадным стражем, готовым исполнить свой долг. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, а сердце бешено заколотилось в груди. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться, словно парализованный страхом. — Подойди ко мне. — Ты…       Чонгук с ужасом узнал этот взгляд, эту позу, эту холодную безжалостную руку, держащую оружие… Он уже видел это. Видел это в ту кошмарную ночь, когда едва не погиб, когда он чудом удержал контроль, прежде чем понял, что у него прострелено колесо. В свете фар он увидел силуэт, быстро скрывшийся в темноте. На мгновение мелькнула мысль, что это мог быть Тэхён, но… Это невозможно, слишком невероятно. — Ты серьёзно? Выстрелил в меня? — Чонгук растянул губы в ещё более широкой усмешке, в которой сквозило отчаяние и неверие. — Ну давай же, Тэхён. Покажи, на что ты способен. Или кишка тонка?       Он вдруг поднял взгляд на тёмное небо, на мгновение расслабившись, словно ища там ответа, спрашивая у звёзд, что ему делать дальше. В этот момент на него обрушилась волна злости и отчаяния. Внутри всё кипело от ярости, смешанной со страхом. А затем лицо исказила нервная, почти безумная ухмылка, которая перешла в резкий истерический смех. Смех, полный горечи, боли и безысходности. Смех, который вызвали, скорее всего, остатки алкоголя и наркотиков. — Он, блядь, думал меня испугать… Да ты мне ещё услугу окажешь! — выплюнул он сквозь смех, словно слова были горькой пилюлей.       Рука Тэхёна не дрогнула. Он лишь холодно кивнул, словно подзывая к себе бездомного щенка, словно обращаясь не к человеку, а к надоедливому насекомому. — Возвращайся обратно и снимай одежду. — Что, привык решать вопросы только стволом?       Чонгук резко перестал смеяться. В его глазах, до этого полных отчаяния и страха, теперь горел какой-то странный, нездоровый огонь. Будто внутри него что-то щелкнуло, какая-то пружина, до предела сжатая, наконец, распрямилась. Страх, копившийся внутри, внезапно трансформировался в необъяснимую, безрассудную ярость.       Он нервно шмыгнул носом и стремительно двинулся к Тэхёну. Каждый шаг, до этого неуверенный и шаткий, теперь был наполнен твёрдостью и напором. Чонгук приближался быстро, почти бегом, сокращая расстояние между ними, бросая тому вызов. — Думаешь, я боюсь тебя, придурок? Думаешь, я послушаюсь твоих указаний, боясь смерти? — каждое слово Чонгук произносил с нарастающим гневом, голос звучал хрипло и угрожающе. Он не просто шёл, он надвигался, как грозовая туча, готовая разразиться молниями.       Тэхён, до этого сохранявший полное спокойствие, на мгновение едва заметно нахмурился, наблюдая за этой внезапной метаморфозой. Парень видел, как меняется выражение лица Чонгука, как напрягаются его мышцы, как сжимаются кулаки. Что-то в этом внезапном взрыве ярости, в этой граничащей с безумием храбрости, заставило Тэхёна насторожиться.       Чонгук быстро приблизился, почти впечатавшись грудью в холодное дуло пистолета. Сталь коснулась его оголённой кожи, но он, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Его взгляд, полный вызова и презрения, был прикован к лицу напротив — к лицу, остававшемуся бесстрастным. Ни единой эмоции, ни тени страха или удивления — лишь холодная непроницаемая пустота. — Ну, давай же. Стреляй. Стреляй! — прорычал Чонгук, его пальцы вдруг сомкнулись на пистолете, пытаясь развернуть его, направить прямо в собственное сердце. Движения были резкими, отчаянными, словно он сам жаждал смерти, словно хотел доказать что-то самому себе и этому человеку напротив. Разум был до сих пор опьянен, приглушая инстинкт самосохранения и подпитывая ярость. — Что, не можешь? Ну же! Нет? Знаешь почему? Ты не посмеешь, потому что ты хочешь меня. Ты желаешь меня. Ты пожираешь меня глазами, — прошипел он, дыхание стало прерывистым и тяжелым. — Ты не посмеешь, потому что… — Чонгук тут же, словно змея, скользнул ближе, потянулся к лицу Тэхёна, шепча ему прямо в губы, так близко, что их дыхания смешались, — …ты дворняжка.       Не успел Тэхён отреагировать на эту дерзкую провокацию, как Чонгук, с кривой, торжествующей ухмылкой, впился липкими пьяными губами в его губы.       Поцелуй был грубым, настойчивым, почти болезненным. Чонгук шумно втягивал холодный летний воздух, пытаясь насытиться им, будто это был его последний глоток.       Он тут же обхватил ладонями лицо Тэхёна, притягивая его к себе, не позволяя отстраниться, словно пытаясь удержать ускользающую реальность.       Тэхён же стоял совершенно неподвижно, как изваяние, позволяя пьяному привкусу алкоголя и наркотиков оставаться на своих губах, позволяя этому наглому, отчаянному поцелую случиться. Не отстранялся, не сопротивлялся, но и не отвечал. Его тело оставалось напряженным, готовым к действию. И как только Чонгук усилил напор, пытаясь углубить поцелуй, рука с пистолетом моментально, с молниеносной скоростью, толкнула грудь Чонгука, отбросив его назад.       Холодное дуло с силой уперлось ему прямо в лоб, между бровей, удерживая Чонгука на расстоянии вытянутой руки.       В глазах Тэхёна по-прежнему не было ни единой эмоции — лишь холодная безжалостная пустота. Его губы, только что оскверненные пьяным поцелуем, теперь блестели в лунном свете, словно покрытые тонкой плёнкой льда.       Чонгук, отшатнувшись, на мгновение потерял равновесие, но быстро восстановил его. Усмешка, ещё не успевшая сойти с его лица, теперь приобрела оттенок безумия. Он открыл рот, собираясь вновь что-то сказать, съязвить, бросить ещё одну дерзкую фразу, но Тэхён, не дожидаясь ни слова, резко щелкнул предохранителем. Звук, отчетливо раздавшийся в ночной тишине, был красноречивее любых слов. Это было последнее предупреждение. Следующим действием будет выстрел. И Чонгук ошибался. Тэхён — выстрелит.       Мёртвая тишина воцарилась вокруг, но теперь она была не просто тишиной ночи, а тишиной, предшествующей буре, тишиной, наполненной невысказанным, но ощутимым напряжением. В этой звенящей тишине прозвучал холодный, как лёд, голос Тэхёна, подводя итог всему произошедшему: — Раздевайся. — Уверен, что готов лицезреть? Ах, ну да, что тебе ещё остаётся, кроме как… — Быстро! — несдержанно крикнул Тэхён. — Ну... тогда любуйся.       Чонгук без раздумий начал действовать. Не просто раздеваться, а устраивать целое представление. Без тени страха, скорее с наглостью, с вызывающей игривостью, провоцируя, он медленно расстегивает несколько верхних пуговиц своей рубашки. Движения нарочито небрежные, подчеркнуто медленные, каждым жестом он словно дразнил, проверял Тэхёна на реакцию. — Может, опустишь ствол? А то вдруг поднимется ещё один. А два ствола — так себе удовольствие, знаешь ли…       Расправив плечи, он позволил мягкой ткани легко соскользнуть вниз, обнажив в лунном свете свое красивое тренированное тело. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву деревьев, играл на его мускулах, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию. Широкие плечи плавно переходили в сильные руки, на которых отчетливо проступали вены. Кожа, слегка тронутая загаром, казалась бархатистой в этом призрачном свете. На правом плече виднелась татуировка с крыльями, оплетенными цепями, — символ бунтарства и внутренней свободы, сейчас особенно дерзкий и вызывающий на фоне происходящего. Татуировка мерцала в лунном свете, добавляя образу Чонгука ещё больше загадочности и опасности.       Не разрывая зрительный контакт с Тэхёном, он с вызывающей неспешностью, со щелчком пряжки, начал расстегивать ремень. Его взгляд скользил по лицу Тэхёна, проверяя, какое впечатление производят его действия, словно наслаждаясь произведенным эффектом. Затем, выдернув ремень из джинсов, он с нарочитой небрежностью, будто это была ничего не значащая мелочь, бросил его прямо к ногам Тэхёна. Ремень, ударившись о песок, издал тихий, приглушенный звук, который, казалось, лишь усилил напряжение между ними. — Знаешь, мне больше удовольствие приносит, когда меня раздев… — Заткнись.       Тэхён, не опуская руки, невольно следил взглядом за каждым действием, пытаясь сохранить на каменном лице спокойствие и равнодушие. Однако было заметно, как слегка напряглись его скулы, как чуть сильнее сжались пальцы на рукояти. Он явно не ожидал такого представления.       Руки Чонгука ловко, почти играючи, уже стянули штаны, и он, немного повозившись с ними, легко отшвырнул их одной ногой куда-то в сторону.       Теперь он стоял перед Тэхёном почти обнаженный, лишь в обтягивающих боксерах, подчеркивающих каждый изгиб его тела. — Это тоже? — Чонгук усмехнулся, зацепившись пальцами за резинку трусов и слегка оттянув её, словно предлагая Тэхёну самому решить, стоит ли продолжать. В голосе звучала явная провокация, желание увидеть, как далеко готов зайти Тэхён, какое впечатление производит эта наглая игра. — Или оставить это удовольствие для тебя?       Тэхён, на мгновение задержав взгляд на его теле, на секунду словно потерял контроль над собой, нервно сглотнул, стараясь не выдать своих истинных чувств, кивнул в сторону реки. — Теперь заходи в воду.       Слова Тэхёна, простые и лаконичные, повергли Чонгука в настоящий шок. Вся его напускная бравада, вся самоуверенность, казалось, вмиг испарились.       Он резко перевёл взгляд с Тэхёна на тёмную холодную воду реки, затем снова на него, словно пытаясь понять, шутит ли он, не ослышался ли он. В его глазах теперь читалось нечто, похожее на испуг и растерянность. Игривость и дерзость мгновенно сменились тревогой. — Ты больной? Никуда я не полезу! — воскликнул Чонгук, его голос дрогнул, в нём прозвучали нотки настоящего страха. — Она холодная, хуй знает что там водится!       Тэхён молча указал пистолетом в сторону воды. В его глазах не было ни злости, ни раздражения — лишь холодная расчётливая решимость. Он не произнёс ни слова, но этот жест был красноречивее любых угроз.       Чонгук замер, словно парализованный. — Я не собираюсь повторять дважды, — наконец произнёс Тэхён. — Тебе нужно протрезветь. И единственный способ сделать это сейчас — холодная вода. — Слушай, уже не смешно, Тэхён. Я не…       Не успел он договорить, как оглушительный выстрел разорвал ночную тишину. Звук эхом прокатился по окрестностям, заставив вздрогнуть ночных птиц во второй раз за ночь.       Чонгук резко замолчал, застыв на месте, инстинктивно пригнулся, прикрыв голову руками. Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулкими ударами в ушах.       В воздухе отчетливо пахло порохом.       Когда звон в ушах немного стих, Чонгук медленно перевёл взгляд на то место, куда был произведён выстрел — в нескольких метрах от него, в песок, была воткнута пуля. Он с ужасом осознал, что Тэхён мог попасть куда угодно. — Ты… ты совсем с катушек съехал?! — прохрипел Чонгук, голос дрожал, но не от страха, а скорее от возмущения и нарастающего раздражения. — Ты чуть меня не убил! Ты понимаешь, что ты только что сделал?! Я тебе что, Чонсок, чтобы меня пугать? Ладно в него, но в меня?!       Тэхён молча перезарядил пистолет. Звук передергиваемого затвора прозвучал в тишине особенно зловеще, но Чонгук лишь закатил глаза, словно это была уже привычная рутина. Он не отшатнулся, не пригнулся, а лишь смерил Тэхёна долгим, оценивающим взглядом, в котором сквозило скорее любопытство, чем страх. — Ты серьёзно продолжаешь эту клоунаду?       Тэхён снова направил пистолет прямо на Чонгука, если присмотреться, в глубине его глаз можно было заметить что-то похожее на раздражение или даже… вызов. — Я не шучу, Чонгук, — произнёс он низким, угрожающим голосом. — Я сказал — в воду. И я не собираюсь повторять это снова. Или ты хочешь, чтобы следующий выстрел был не в песок?       Чонгук на мгновение задумался, словно взвешивая все «за» и «против». Парень посмотрел на дуло пистолета, затем на Тэхёна, и в его глазах мелькнула озорная искорка. Он словно играл с огнем, наслаждаясь опасностью. — Слушай, Тэхён. Я понимаю, ты зол. Может, я и перегнул палку. Но стрелять в меня из-за этого? Это как-то… слишком, тебе не кажется? После всего, что между нами было… — Ничего не было. — Так уж ничего? До сих пор помню твой стояк… — Чонгук! В воду! — Ладно, ладно, — протянул Чонгук, поднимая руки в примирительном жесте. — Уговорил. Сдаюсь. Но если я заболею, ты будешь меня выхаживать, — с напускной серьёзностью добавил он. — И, между прочим, ты мне должен будешь за химчистку салона. Ну, и одежды. Ты, по сути, много уже задолжал… — Чонгук, закрой рот! — Как скажешь, папочка, — с напускной покорностью протянул Чонгук, иронично растягивая слова.       С этими словами он, как ни в чём не бывало, развернулся и медленно направился к воде. Совсем не торопился, словно прогуливался по пляжу в солнечный день, а не собирался окунуться в ледяную реку посреди ночи под прицелом пистолета. Он всем своим видом показывал, что не боится Тэхёна, что воспринимает происходящее как странную, но не смертельно опасную игру. Чонгук будто знал, что Тэхён не выстрелит, и наслаждался этой опасной близостью, этой игрой на грани.       Первый шаг в воду заставил Чонгука замереть.       Ледяная вода, словно тысячи крошечных иголок, мгновенно впилась в кожу, пронзая всё тело резкой обжигающей болью. Дыхание перехватило, мышцы непроизвольно напряглись. Чонгук на мгновение остановился, борясь с желанием тут же выскочить обратно на берег. Но взгляд Тэхёна, всё ещё направленный на него, заставил его сделать следующий шаг.       И ещё один. И ещё.       С каждым шагом холод проникал всё глубже, сковывая тело, но Чонгук продолжал идти, стиснув зубы и стараясь сохранить на лице невозмутимое выражение. Хорошо чувствовал, как холод обжигает кожу, как сводит мышцы, как стучат зубы, но продолжал двигаться вперёд, упрямо глядя перед собой. — Сволочь, ненавижу… Телохранитель долбаный. Ты должен хранить как зеницу ока меня, а не в воду посылать, кретин… — возмущался Чонгук, нахмурив брови.       Наконец, вода достигла ему груди. Чонгук задержал дыхание и резко погрузился с головой, нырнув в ледяную бездну.       Холод пронзил тело насквозь, тысячу раз, снова и снова, всего за один присест. Резкий спазм сковал всё тело, на мгновение перехватив дыхание.       Он тут же вынырнул, резко выдохнув и с силой откинув назад мокрые, слипшиеся пряди волос.       Капли воды, как мелкие жемчужины, разлетелись в стороны, сверкая в лунном свете.       Чонгук провёл рукой по лицу, отбрасывая назад прилипшие ко лбу и щекам мокрые волосы. Движение было плавным и грациозным. Вода стекала по лицу тонкими струйками, очерчивая чёткие линии подбородка и шеи. Он повернулся лицом к берегу, хоть капли и продолжали стекать по его лицу, словно слёзы, смешиваясь с речной водой, капающей с кончиков волос на обнаженные плечи. — Где этот мудак?       Взгляд Чонгука скользнул по фигуре Тэхёна, задерживаясь на мгновение на руке, сжимающей оружие. Теперь, когда холодная вода смыла остатки алкоголя и наркотиков, сознание прояснилось, возвращая трезвость мыслей. Он чувствовал не опьяняющую эйфорию, а лишь пронизывающий холод, сковавший тело, и острое осознание своего положения. Чонгук был почти обнажён, продрогший до костей, под прицелом пистолета, на пустынном берегу реки посреди ночи. И, несмотря на это, в его взгляде не было ни страха, ни отчаяния. Ему было хорошо рядом с ним… Опасным, холодным, равнодушным, но, чёрт побери, таким особенным.       Тэхён подошёл к разбросанным на песке вещам Чонгука, начиная небрежно осматривать. Сначала поднял рубашку, провёл по ткани пальцами, словно оценивая её качество, затем поднял штаны, внимательно изучая швы и карманы. — Эй, ты что там делаешь?! Осторожнее, это, между прочим, Kiton!       Чонгук, дрожа от холода, наблюдал за каждым движением Тэхёна не отрывая взгляд. Он не мог не отметить, насколько грациозными и точными были движения Тэхёна, даже в этой простой, казалось бы, задаче — перебирать чужие вещи. В каждом его жесте чувствовалась какая-то внутренняя сила и уверенность.       Тэхён вдруг залез в карман джинсов, доставая телефон. — И нахрена тебе телефон? Положи на место!       Все слова Чонгука пролетали сквозь.       Тот несколько секунд повертел телефон в руках, а затем ловким, отточенным движением разобрал, выудив, скорее всего, сим-карту. Чонгук сразу понял, что это было сделано для того, чтобы их никто не смог отследить, чтобы никто не смог им дозвониться, но эти действия Тэхёна, эта его бесцеремонность, эта демонстрация полного контроля над ситуацией, всё же раздражали. Внутри него снова начала подниматься волна негодования.       Он смотрел на Тэхёна, на его сосредоточенное лицо, на его быстрые точные движения, и в голове зрел план. План, который мог бы хоть немного уравнять их позиции, план, который мог бы нарушить эту игру, где Тэхён явно доминировал… — Тэхён! Тэхён, помоги! Тэхён!       Не дожидаясь ответа, Чонгук резко нырнул под воду, задержав дыхание. Опустился на самое дно, стараясь не шевелиться, чтобы не выдать своё местоположение, и плевать, что холод сковал его тело, он терпел, сосредоточившись на том, чтобы не выпустить ни единого пузырька воздуха, на том, чтобы заманить Тэхёна к себе, уж больно много тот себе позволял.       Тэхён, всё ещё возясь с разобранным телефоном, на мгновение оторвался от своего занятия, услышав крик Чонгука.       Он равнодушно скользнул взглядом по поверхности реки, ожидая увидеть, как тот вынырнет. Но Чонгука нигде не было видно. Медленно обвёл взглядом берег, затем снова посмотрел на реку.       Тишина.       Лишь тихий плеск волн о берег и треск ночных насекомых нарушали ночную тишину. Чонгука не было видно нигде. Ни на поверхности воды, ни у берега. — Чонгук?       Внутри Тэхёна что-то дрогнуло.       Холодное спокойствие, которое он так тщательно поддерживал, быстро дало трещину, как тонкий лёд под тяжестью. Мгновение назад он был уверен в полном контроле над ситуацией, а теперь его охватило внезапное острое беспокойство и страх. — Чонгук!       Резко отбросил в сторону телефон и пистолет, даже не удосужившись снять обувь. Было не до формальностей, не до собственного комфорта. Каждая секунда казалась потерянной.       Тэхён бросился к воде с такой стремительностью, будто за ним гнался сам дьявол.       Не замедляя шаг, он ворвался в ледяные объятия реки, брызги полетели во все стороны, словно от взрыва.       Ему было плевать на пронизывающий холод, на то, как мокрая одежда тут же прилипла к телу, сковывая движения. Не раздумывая ни секунды, он нырнул в тёмную, пугающую глубину, погружаясь в холодную бездну в поисках Чонгука. Вода моментально обрушила на него свою ледяную хватку, все его чувства, все его мысли были сосредоточены на одном — найти Чонгука.       Тэхён рассекал ледяную воду сильными, уверенными гребками, всматриваясь в мутную глубину. Ночная тьма под водой казалась ещё гуще, чем на поверхности, лишь слабый отблеск луны едва проникал сквозь толщу воды.       Чонгука нигде не было видно…       Тэхён напрягал зрение, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой непроглядной тьме. Опускался всё глубже и глубже, задерживая дыхание до предела.       Секунды тянулись мучительно долго.       Воздух в легких заканчивался, грудь начинало сдавливать от нехватки кислорода.       А Тэхён всё продолжал всматриваться в темноту, надеясь увидеть хоть какой-то силуэт, хоть какое-то движение. Но вокруг была лишь мутная холодная вода. Он чувствовал, как начинает кружиться голова, как в глазах появляются тёмные пятна. До последней капли кислорода он оставался под водой, отчаянно пытаясь найти. И тут его впервые в жизни настигла настоящая паника. Не просто беспокойство, не просто тревога, а настоящий животный страх. Страх потерять. Страх потерять того, кто, несмотря на все их разногласия, на все их сложные отношения, стал для него… чем-то важным.       Не в силах больше задерживать дыхание, Тэхён резко вынырнул на поверхность, жадно хапнув ртом воздух, тут же вновь погружаясь в воду. Раз за разом, ныряя и погружаясь в глубину, в отчаянном бреду, пока в лёгких окончательно не закончился воздух и силы.       Он быстро провёл рукой по лицу, отбрасывая мокрые волосы, и начал нервно оглядываться по сторонам. Тяжело, сбито дыша, сознание невольно начало представлять самое худшее, как вдруг за его спиной раздался знакомый, дерзкий голос: — Эй, дворняжка. Как поплавал?       Тэхён, будто не веря своим ушам, медленно обернулся.       Он увидел Чонгука, стоящего по грудь в ледяной воде, его тёмные волосы слиплись и падали на лицо. Выражение лица этого мальчишки было трудно однозначно интерпретировать. Во взгляде смешались удивление, раздражение и что-то ещё, более глубокое и сложное, что Тэхён не мог сразу распознать. Он смотрел на него долго, пристально, словно пытаясь прожечь взглядом лицо напротив, сдерживаясь из последних сил от желания придушить своего господина прямо в этой проруби.       Затем медленно, с напускной ленью, провёл рукой по лицу, убирая стекающие ледяные капли, и холодно, как зимний ветер, бросил: — Придурок.       С тяжёлым вздохом, тяжело ступая по скользкому дну, Тэхён двинулся к берегу, собираясь закончить этот бессмысленный фарс. Он чувствовал, как ледяная вода проникает под одежду, сковывая тело, но больше всего его раздражало присутствие Чонгука, его наглое спокойствие. — Испугался? Так отчаянно искал, я прямо чуть не прослезился, — с издевкой, растягивая слова, язвил Чонгук, наблюдая, как Тэхён приближается.       Как только их тела оказались почти вплотную, Чонгук молниеносно, словно змея, бросился вперёд и перехватил чужую руку. — Подожди. — Отпусти, — холодно рыкнув, Тэхён попытался выдернуть руку, его мышцы напряглись от усилия, но Чонгук сжал его пальцы в своей ладони, крепко, почти до боли. Он не отпускал, словно боялся, что тот исчезнет. — Тэхён, подожди. Ну прости… — прошептал Чонгук, его голос внезапно стал мягким, почти умоляющим.       Этот жест, такой простой и неожиданный, просто обезоружил Тэхёна. Парень замер, удивлённый этой внезапной сменой настроения. Они долго смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой лишь плеском воды, бьющейся о берег, и их прерывистым от холода дыханием. В глазах Чонгука читался вызов, но в то же время и какая-то неприкрытая уязвимость, словно он впервые позволил себе быть настолько открытым, настолько беззащитным. В глазах Тэхёна отражалась внутренняя борьба — между раздражением, желанием сохранить контроль над ситуацией и нарастающим, необъяснимым чувством… похожим на привязанность, на нежность, которую он так тщательно пытался скрыть. — Не уходи, — тихо, почти шепотом, добавил, сильнее сжимая руку. — Давай сегодня побудем вдвоём. Только ты и я. Пожалуйста. — Ты видишь кого-то третьего? — с сарказмом ответил Тэхён, пытаясь скрыть волнение, охватившее его от близости. — Ты же понял, о чём я. — Разве после этого мы не усложним себе жизнь? Что будет завтра? Пойдёшь продавать себя этому… ублюдку? — Плевать, что будет завтра. — Не плевать, Чонгук. — Сегодня мы забудем о том, кто мы, — продолжал Чонгук, голос стал мягче, почти умоляющим. — Есть Тэхён. Есть Чонгук. И есть то, с чем мы не в силах бороться. — Надо думать о последствиях. Ты знаешь это не хуже меня. Это не игра. Я — не игра. — Ты — не игра, — твёрдо повторил Чонгук, его голос звучал тихо, но уверенно, словно он давал клятву. Парень смотрел Тэхёну прямо в глаза, его взгляд был полон решимости и какой-то отчаянной, почти детской нежности. Крепче сжал его ладонь, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в воздухе, оставив его снова одного. — Ты — моя тёмная сторона, — прошептал, его голос дрожал от волнения. — Ты видишь меня насквозь, таким, какой я есть, то, каким я могу быть. И я… я не хочу от тебя отказываться, чтобы ни случилось. Пожалуйста, прими меня и мою жизнь с её изъянами, с её правилами, с её несправедливостью. Хотя бы только сегодня, в эту ночь. Только один раз. — Чон Чонгук… — начал было Тэхён, но Чонгук не дал ему закончить.       Не разрывая зрительный контакт, словно боясь потерять эту хрупкую связь, Чонгук медленно, почти неуловимо, подплыл ближе, пока их тела почти не соприкоснулись. Ледяная вода обжигала кожу, но они не обращали на это внимания. Их взгляды были прикованы друг к другу.       Чонгук упёрся лбом в лоб Тэхёна, их дыхание смешалось в морозном воздухе. В этой близости, в этом молчаливом признании, было что-то интимное, что-то, что выходило за рамки простого влечения. В этот момент они были только вдвоём посреди реки, посреди своей собственной, сложной и запутанной истории.       Холодная вода заставляла дрожать их тела, но они не замечали этого, погруженные в свой собственный мир. Их дыхание смешалось в холодном ночном воздухе, образуя маленькие облачка пара. В этом прикосновении, в этом молчаливом диалоге, было больше искренности, чем во всех словах, сказанных ими за этот вечер. В словах Чонгука не было ни капли лжи, в то время как Тэхён боролся с собой, не понимая, что движет им в данный момент — подлинные чувства или хорошо продуманный план.       Вода тихо плескалась вокруг них, отражая бледный лунный свет, создавая ощущение оторванности от всего мира.       Тэхён, будто очнувшись от наваждения, медленно обнял Чонгука за талию, прижимая его к себе. Это было не просто объятие, это было попыткой согреть, защитить от пронизывающего холода, прижать к себе как можно крепче, боясь потерять.       Его рука медленно поднялась вверх по широкой спине, шее к затылку, пальцы запутались во влажных, слипшихся прядях. Тэхён нежно погладил непослушные волосы, пытаясь передать своё тепло, безудержно разглядывая глаза напротив — впервые так близко. — Ты замёрз, пошли на берег, — прошептал Тэхён, а голос звучал приглушенно, словно он боялся нарушить эту хрупкую, едва возникшую между ними связь. — Так согрей меня.       Тэхён медленно, почти невесомо, коснулся его подбородка, большим пальцем нежно поглаживая ледяную кожу, размазывая стекающие капли воды. — Уверен? — тихо, словно проверяя, не ошибся ли. — Уверен. — Без сожалений? — Конечно, с сожалением, — усмехнулся Чонгук, и в его голосе прозвучала лёгкая грусть. — Сожалением о том, что это разовая акция. — Никаких обязательств? — Абсолютно. Завтра мы забудем об этом, — Чонгук произнёс эти слова с такой уверенностью, словно пытался убедить в этом не только Тэхёна, но и самого себя. — А если нет? — Уверен, что нет. Тогда я могу тебе приказать, я ведь твой господин. — Приказать забыть? — Приказать поцеловать. — И я несомненно выполню ваш приказ, мой господин. — Впервые выполнишь без раздумий? — Впервые.       Тэхён медленно, словно зачарованный, опустил взгляд на губы Чонгука — влажные, блестящие в лунном свете, слегка приоткрытые, манящие.       В этот момент время на миг остановилось.       Вокруг них существовали только они двое, посреди этой реки, в окружении молчаливых деревьев, под холодным взглядом луны.       Тэхён наклонился, тепло выдохнув на ледяное лицо Чонгука, и в следующее мгновение с жадностью, с голодом, который он так долго подавлял, впился в его губы.       Взрыв чувств, яркая искра, вспыхнул между ними. С губ обоих сорвалось нетерпеливое, сдавленное мычание, будто они ждали этого момента целую вечность. Их губы встретились в поцелуе, полном страсти и отчаяния, вовлекая друг друга в этот вихрь ощущений, сминаясь, сплетая языки, не желая ни на одно мгновение расставаться.       Холодная вода обжигала тела, но они не чувствовали холода, их согревало пламя, разгоревшееся между ними. Дыхание участилось и стало прерывистым, горячим, контрастируя с ледяным воздухом, создавая вокруг них облачко пара.       Тэхён скользнул двумя руками по тонкой, дрожащей от холода талии, опускаясь ниже, к упругим ягодицам. Он крепко сжал их, вжимая вплотную в себя, вжимаясь пахом, тут же чувствуя, как Чонгук вздрогнул от этого прикосновения, несдержанно простонав в поцелуй, но не отстранился, а наоборот, подался навстречу, прижавшись ещё ближе, словно ища в этом объятии спасение от холода и от самого себя.       Не разрывая поцелуй, Тэхён внезапным порывом подхватил лёгкое, дрожащее от холода тело Чонгука на руки, резко поднимая его над поверхностью ледяной воды. Вода, словно оскорбленная таким вторжением, забурлила вокруг них, создавая водоворот из брызг и пены, громко хлюпая и окатывая их с новой силой, словно пытаясь вернуть Чонгука в свою ледяную хватку. Тот инстинктивно обвил ногами талию Тэхёна, крепко держась за его плечи, а пальцы, побелевшие от холода, цеплялись за мокрую, прилипшую к телу ткань рубашки, сжимая её в кулаках, будто боясь, что тот куда-то исчезнет, испарится, оставит его.       Поцелуй, начавшийся как нежное прикосновение, мгновенно превратился в страстную, почти отчаянную борьбу — борьбу за власть, за напор, за возможность сделать глоток воздуха, которого катастрофически не хватало. С их губ несдержанно срывались вздохи, сдавленные выдохи, перемежающиеся с громким шмыганьем носом из-за отчаянных попыток вдохнуть, не разрывая этой пьянящей близости. Чонгук, опьяненный этим поцелуем, этой внезапной близостью, властно запустил свои ледяные пальцы в мокрые, белоснежные и такие манящие волосы Тэхёна, слегка оттягивая их назад, тем самым углубляя поцелуй и прижимаясь всем своим дрожащим телом ещё сильнее к твёрдому горячему телу Чонгука. Их тела соприкасались почти полностью, сквозь мокрую одежду они чувствовали каждое движение, каждое биение сердца друг друга.       Лунный свет играл на их мокрых телах, создавая причудливые тени на воде и берегу, словно подчеркивая единение.       Тэхён, продолжая целовать Чонгука, медленно попятился к берегу, осторожно ступая по скользкому, покрытому мелкой галькой дну, чувствуя, как зыбкий песок начинает сменяться более твердой, устойчивой почвой под ногами.       Едва они коснулись твёрдой земли, Чонгук, не теряя ни секунды, словно дикий зверь, вырвавшийся на свободу, тут же впился губами в шею Тэхёна. Он начал жадно осыпать мокрую, холодную кожу поцелуями, чередуя их с лёгким, дразнящими укусами, пробуя того на вкус, попутно помечая свою территорию. Его пальцы нетерпеливо возились с пуговицами мокрой рубашки Тэхёна, которые, чёрт побери, никак не поддавались. Губы скользили по бледной коже, оставляя за собой заметные красные следы, метки от зубов, как будущее напоминание о случившемся, о этой ночи, о этой близости. Тэхён позволял делать всё, что тот пожелает, наслаждаясь каждым его касанием, каждой вспышкой жара, пробивающейся сквозь ледяной холод.       Тяжёлая дверь багажника служебного Mercedes не успела подняться, как Чонгук моментально спиной почувствовал твёрдую поверхность. — У нас прямо школьная романтика, — тяжело дыша, с усмешкой, Чонгук нетерпеливо облизнулся, будто собирая с губ послевкусие чужой кожи, словно пытаясь сохранить этот вкус на как можно дольше. — Школьная? Многих ты в школе в лес водил? — Тэхён усмехнулся в ответ, глаза сверкнули в полумраке, наблюдая, как Чонгук, послушно отползая глубже в багажник, опираясь на локти, начал спешно раздеваться, сбрасывая с себя мокрую одежду. — Всё время забываю, что мы в лесу и ты несколько минут назад угрожал мне пушкой. И кому я только доверяю свою жизнь? — с иронией в голосе проговорил Чонгук, его взгляд скользнул по лицу Тэхёна. — Уже не только жизнь, — прозвучал вкрадчивый ответ, от которого по коже Чонгука пробежали мурашки. — Тьфу, тьфу, боюсь сглазить, а то опять сбежишь.       Глаза Чонгука, обычно полные озорства и дерзости, сейчас горели жарким, почти диким огнем. Он пожирал Тэхёна взглядом, словно хищник, который давно охотился за добычей.       Тэхён двигался быстро, каждое его движение было наполнено какой-то дерзкой, почти вызывающей грацией. Сначала он резко стянул с себя мокрую рубашку, расстегнув лишь несколько верхних пуговиц, рывком сорвав её с плеч. Ткань упала на песок, словно ненужная больше оболочка, обнажая его сильное, подтянутое тело, покрытое мурашками от холода.       Затем, не отводя взгляда от Чонгука, будто гипнотизируя его, быстро расстегнул ремень на мокрых брюках, но, вместо того, чтобы медленно стягивать их, как прежде, он резко выдернул ремень из петель, и, прежде чем Чонгук успел бы что-либо понять, накинул ремень ему на шею. Резким, неожиданным рывком притянул к себе, заставив с силой удариться лицом о твёрдый горячий торс. Удар получился довольно болезненным, Чонгук замер от неожиданности, дыхание сбилось, а в глазах на мгновение потемнело. Он с жадностью, втянул носом сильный, пьянящий запах мокрой ткани и кожи Тэхёна, смешанный с запахом реки и леса, такой манящий и привлекающий, что в теле моментально разлился импульс желания и похоти, заглушая боль от удара. — Дразнишь меня? — прошептал Чонгук в прохладную кожу горячим дыханием, поднимая взгляд.       В его глазах, несмотря на только что пережитую боль, не было ни страха, ни обиды. Лишь огонь, вызов и какое-то странное, почти болезненное возбуждение.       Он начал откровенно осыпать торс Тэхёна краткими, дразнящими поцелуями, пошло причмокивая. Губы скользили по мокрой коже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Он целовал то ключицы, то грудь, то живот, не задерживаясь ни на одном месте слишком долго, словно играя, испытывая его терпение, вызывая сбивчивое дыхание, сводя его с ума.       В ответ на эту дерзкую провокацию Тэхён грубее сжал ремень на шее Чонгука, не причиняя боли, но чётко обозначая свою силу. Свободной рукой он властно провел по щеке, ощущая под пальцами гладкую холодную кожу, затем скользнул выше, запутавшись в мокрых волосах, нежно, но настойчиво убирая их с лица, чтобы ничто не перекрывало прекрасный, такой уязвимый облик. Наблюдая, как поцелуи Чонгука поднялись к груди, Тэхён невольно облизнул сухие от частого дыхания губы, сдерживая краткий стон, когда горячий язык скользнул по ореоле, а зубы закусили твёрдую бусину соска. — Полегче, — будто приказал, тут же поймав чужой подбородок, подняв красивое лицо на себя. — Займись лучше делом, — нарочно пересказав фразу Чонгука, брошенную днём, Тэхён кивнул вниз.       Чонгук расплылся в какой-то дьявольски ухмылке, не разрывая зрительный контакт. Он вновь, словно околдованный, уткнулся носом в упругую напряжённую грудь, нарочно шумно, с придыханием, втягивая пьянящий запах мокрой кожи и мускуса, который, чёрт побери, действовал на него сильнее любого наркотика, разжигая в крови огонь неконтролируемого желания.       Медленно, дразняще медленно, он начал опускаться вниз, к паху, оставляя за собой невидимую, но ощущаемую каждой клеткой тела дорожку из горячего дыхания и едва уловимых прикосновений. Горячо выдохнув в низ живота, туда, где начинались тёмные волоски, его пальцы ловко, почти профессионально, зацепились за влажную от речной воды ткань черных боксеров, оттягивая их вниз.       Перед глазами тут же предстал стоящий колом член, его внушительный размер заставил на мгновение растеряться, немо сглотнув. Но эта секундная заминка лишь подстегнула его азарт. — Ну… У меня тут вопрос возник, — с игривой интонацией промурлыкал Чонгук, не отрывая взгляда от лица Тэхёна. — Ты тоже актив? — В смысле? — Тэхён тут же нахмурил брови, его лицо в секунду исказилось от замешательства и легкой оторопи. — Ты актив? — Конечно. А что, на сладкозадого пассивчика похож? — Чонгук несдержанно, почти триумфально, усмехнулся, ожидая именно такой реакции, наслаждаясь замешательством в глазах Тэхёна.       Он тут же, словно играючи, охватил в плотное, горячее кольцо ладони член Тэхёна, начиная медленно, но уверенно двигать кистью вверх-вниз, совершенно легко, ненавязчиво, будто продолжая невинную игру, при этом не сводя пронзительный взгляд с лица Тэхёна, наблюдая за каждым изменением в его выражении. Хотя позиция Чонгука — прижатого спиной к багажнику, с ремнем на шее — казалось бы, требовала неотложного послушания и полной податливости, каждое его движение, каждое действие, каждый взгляд говорили об обратном. Парень вёл свою игру, и исход этой игры, их общего удовольствия, зависел только от него, от его желаний, от его прихотей. И это осознание, эта неприкрытая дерзость, эта полная уверенность в своей власти сводили Тэхёна с ума, разжигая в нём не только похоть, но и какое-то болезненное, почти неконтролируемое восхищение. И никакой ремень на шее, никакая угроза, никакая сила не заставит Чонгука слушаться, если он сам этого не захочет. Он был диким, необузданным, и именно это делало его таким неотразимым, таким желанным.       Неожиданно ладонь, до этого уверенно скользившую по члену, сменил горячий влажный язык. — Мх… — Ощутив внизу скользкую струнку, Тэхён больше не мог сдерживать наслаждение внутри себя.       Чонгук, не разрывая зрительный контакт, гипнотизируя Тэхёна своим взглядом, медленно, дразняще медленно, начал подниматься языком от самого основания до головки, омывая каждый миллиметр плоти горячей слюной.       Затем, нежно, но уверенно, вобрал ствол в горячую полость рта, начиная плавные, ритмичные движения головой. Этот неожиданный поворот, эта откровенная, почти вызывающая ласка, словно выпустила на волю сдерживаемые до этого чувства Тэхёна. Он больше не сдерживался, хрипло, надрывно простонал, прикусив в кровь нижнюю губу, будто наказывая себя за эту потерю контроля, за эту вспыхнувшую страсть.       В ответ на эту несдержанность, на этот хриплый стон, Тэхён ловко, одним быстрым движением, намотал ремень, обхватывающий шею Чонгука, на свой кулак, сокращая расстояние между ними, лишая Чонгука свободы действий, делая его ещё более уязвимым, ещё более зависимым от себя. Его дыхание стало тяжёлым, учащённым, горячим, вторя движениям Чонгука, и он, не в силах больше сопротивляться охватившему его желанию, начал двигать кулаком с намотанным на нём ремнём в такт движениям головы Чонгука, ускоряя и углубляя их, усиливая ощущение власти и контроля.       Воздух в машине вдруг начал накаляться то ли от учащённого горячего дыхания обоих, то ли от несдержанных сбитых стонов, пошлых звуков с причмокиванием и резких движений Тэхёна, который напористо двигался в горячую полость рта, наконец-то затыкая этого мальчишку, да ещё и таким развратным образом. Он слегка наклонил голову на бок, будто пытаясь рассмотреть это безупречный облик с другого ракурса, свободной рукой проводя по шее, чувствуя пальцами её напряжение от каждого толчка.       Плотное кольцо влажных губ умело скользило по возбужденному члену, вбирая его как можно глубже, по самое основание, с жадностью и похотью испивая каждую каплю сочившейся смазки и послушно проглатывая, наплевав на все границы и правила, на моральные ценности и гордость. Со следующим толчком Чонгук вдруг застыл, из последних сил сдерживая рвотные позывы, продолжая пристально слезящимися глазами смотреть на Тэхёна снизу, покорно, но игриво, тут же, якобы невзначай, гортанно простонал, вызывая в теле в другого волну пронзительного возбуждения, от которого, казалось, можно озвереть, от которого ноги подкосились.       Тэхён в тот же час несдержанно толкнул Чонгука в грудь, роняя того на спину, нависая сверху тяжёлой тучей, не обращая внимания на довольную коварную улыбку под собой. — Что, дворняжка, чердак всё-таки снесло?       Вопрос Чонгука остался без ответа, повиснув в напряжённой тишине.       Тэхён внезапным порывом, властно провёл руками по крепким, напряжённым ногам, вдавливая сильные пальцы в чувствительную кожу, явно оставляя после себя красные полосы, словно метки, знаки его власти и желания. Движение было резким, но в то же время исполненным какой-то скрытой грации. Затем, пошло разведя их в стороны, он словно открыл перед собой новый мир, полный соблазна и чувственности. Подхватив одну ногу под коленом, приподнимая и слегка сгибая её, тут же, к большому удивлению Чонгука, который застыл в немом изумлении, припал к чашечке горячими, жаждущими губами. Начал аккуратно, с неистовой нежностью и лаской, словно исследуя каждое движение, каждую клеточку кожи, прихватывать губами чувствительную кожу, слегка, едва ощутимо, прикусывая её зубами, вызывая у Чонгука судорожный вздох. — Ах… я… чёрт…       Оставляя за собой влажную горячую дорожку из поцелуев, Тэхён опускался краткими, но пронзительными, словно электрические разряды, поцелуями по внутренней стороне бедра вниз, приближаясь к самому сокровенному. Каждый его поцелуй, каждое прикосновение было наполнено такой чувственностью, такой страстью, что воздух между ними накалился до предела, готовый вот-вот взорваться. Чонгук, казалось, перестал дышать, завороженный этим неожиданным, дерзким и одновременно нежным натиском. Он чувствовал, как по телу разливается жар, как каждая клеточка его существа отзывается на прикосновения, пробуждая доселе неведомые ощущения, какие-то инстинктивные и животные. — Блядь, Тэхён… — с губ тут же сорвался стон, рука моментально запуталась в белоснежных волосах, направляя горячие губы к самым чувствительным местам. — Я сейчас… прекрати…       Каждый последующий поцелуй завязывал внизу живота щекочущий, обжигающий, словно искра, ком, заставляя тело буквально извиваться, нетерпеливо и в сладостном предвкушении. В предвкушении большего, в сплетении не только тел, но и душ, в полном, безоговорочном единении. Дыхание участилось, стало прерывистым, горячим, обжигающим собственные губы. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм, вторящий пульсу, что гулко стучал в висках. Он обессиленно откинул голову назад с очередным стоном, долгим, протяжным, полным наслаждения, не успев созерцать за тем, куда улетели его боксёры, лишь рукой зарываясь во влажные, белоснежные, словно первый снег, волосы, чувствуя под пальцами шелковистость и прохладу. Тут же вновь взглянул на мужчину у своих ног, не в силах оторвать взгляда от этой незабываемой, пьянящей, доводящей до исступления картины. Его глаза горели страстью, губы приоткрыты в жадном полувдохе, а тело, напряженное и податливое одновременно, словно молило о продолжении. В этот момент мир сузился до размеров этого багажника, до этого тела, до этого взгляда, полного желания. — Пожалуйста, Тэхён, не изводи…       Несколькими горячими, прерывистыми, словно торопливыми, поцелуями Тэхён начал свой путь вверх по торсу. Каждый был словно отпечаток, метка, оставленная на коже, свидетельство их страсти. Становились более требовательными, всё более глубокими, влажными и жадными, словно Тэхён пытался впитать в себя каждую клеточку Чонгука, раствориться в нём, стать единым целым. Он целовал шею, ощущая под губами тонкую, нежную кожу и сильный, пульсирующий ритм вен, оставляя лёгкие, едва заметные укусы, от которых пробегали мурашки, а из груди вырывался сдавленный стон. — Куда вдруг делась вся твоя дерзость, господин? — широкая ладонь Тэхёна скользнула к ягодице, очерчивая её соблазнительные контуры, дразня и распаляя, прежде чем властно сжать, отводя ногу немного в сторону, тем самым ещё больше раскрывая для себя податливое тело. — Отыграюсь потом, — на выдохе протянул Чонгук, не сдерживая ухмылку.       Наконец их лбы снова соприкоснулись, горячие, пылающие от страсти и возбуждения, словно два огня, готовых слиться в одно пламя. Глаза встретились, взгляд в взгляд, в этой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым, сбивчивым дыханием, читались все невысказанные желания, вся глубина чувств, бушующих между ними, словно ураган. В этом взгляде была и нежность, и страсть, и какая-то отчаянная, почти болезненная потребность друг в друге.       Только сейчас, в этот самый момент, когда их взгляды сплелись в единое целое, ловким, уверенным толчком Тэхён вжался горячим, твёрдым, истекающим смазкой членом к члену Чонгука, заставляя их тела соприкоснуться в самой интимной близости. Не давая опомниться, Тэхён накрыл его губы своими, ловя губами его сдавленный стон, увлекая в очередной долгий, глубокий и чувственный поцелуй. Он готов был испить эти губы до самой последней капли, до последней капли крови, если бы это было возможно, губы с собственным, неповторимым послевкусием, губы, которые манили его с первого дня их встречи, губы, которые стали для него наваждением, навязчивой идеей, смыслом всего сущего.       Руки Чонгука, охваченные внезапно нахлынувшей, почти безумной страстью, бестактно, но в то же время с какой-то дикой, первобытной нежностью, блуждали по крепкой, напряженной спине. Они скользили по каждой черте сильных, рельефных мышц, изучая каждый изгиб, каждую впадинку, будто бы специально, с неосознанным, инстинктивным желанием пометить, вдавливая короткие, аккуратные ногти в податливую, разгоряченную кожу, оставляя на ней тонкие, розовые царапины — как метки, как немой, но красноречивый, почти животный знак того, кому принадлежит этот мужчина, его телохранитель, его Тэхён. Это было не просто прикосновение, это было утверждение права, заявление о собственности, выраженное на языке тела, на языке страсти. Тело Чонгука, ведомое инстинктами, захлестывающими его с головой, само извивалось под сильным, уверенным напором Тэхёна, делая вульгарные, вызывающие, полные неприкрытой, почти наглой чувственности покачивающие движения бёдрами, усиливая трение и распаляя обоих до предела. Каждое движение было словно вызовом, приглашением к большему, почти молящим намеком на то, что он хочет, что ему нужно, что он жаждет.       Но только почувствовав чужие, прохладные, словно лед, пальцы у входа, у самого порога неизведанного, впервые за этот полный страсти вечер Чонгук вздрогнул всем телом, словно от удара током, будто бы только сейчас, в этот самый миг, осознавая до конца, что именно они пытаются сделать, куда то зашли их игры. В голове на мгновение промелькнула мысль, холодная и отрезвляющая: это совершенно неправильно, за этим следуют последствия, им придётся расплачиваться за эту минутную слабость, за это безумие, но… Но тут губы Тэхёна вновь накрыли его губы, увлекая в углублённый, страстный поцелуй, словно в завораживающий танец, где они, сплетаясь языками и губами, выпивали друг друга до последней капли, до последнего вздоха. В этом поцелуе было всё: и отчаяние, и нежность, и страсть, и какая-то обречённость. Все мысли, все сомнения вдруг в один миг улетучились, растворившись в этом обжигающем пламени, а тело, предавшее все доводы рассудка, расслабленно приняло в себя чужие пальцы, тут же, почти непроизвольно, пошло прогибаясь в спине, податливо, безвольно насаживаясь на них, отдаваясь во власть без остатка.       Тэхён, словно хищник, завладевший своей добычей, плотнее прижал к себе колено Чонгука, интуитивно выбирая самую проникновенную, самую чувственную, самую глубокую позу, которая позволит ему полностью завладеть им. Тут же, без предупреждения, размашистым уверенным толчком двинулся в тугое, сжатое кольцо мышц до самого основания, входя глубоко, до предела, заполняя собой все пространство. Мгновенно, словно желая заглушить любую возможную реакцию, заткнул губы Чонгука страстным, глубоким поцелуем, приглушая невольный, сдавленный вскрик, который, тем не менее, эхом отозвался в их телах.       Чонгук, словно поражённый внезапной, острой болью, словно лезвием ножа, непроизвольно прогнулся в спине, на мгновение, всего лишь на краткий миг, пытаясь отбиться, отстраниться, сбежать от этого вторжения, от этого ощущения чужого тела внутри себя. В его глазах мелькнул испуг, смешанный с болью и удивлением. Но настойчивый, властный поцелуй Тэхёна, его губы, покусывающие до хруста его и так опухшие от предыдущих ласк губы, крепкая, сильная хватка, удерживающая его в этом положении, постепенно начали возвращать Чонгука в сознание, отвлекая от боли. И словно по волшебству, в тазу, на месте пронзительной, режущей боли, начало разливаться новое, незнакомое, но уже ощутимое, пульсирующее, нарастающее возбуждение, которое постепенно затмевало собой все остальные чувства. Боль отступила, уступая место нарастающему жару, разливающемуся по всему телу. Чонгук начал осознавать, что происходит, и его тело, повинуясь инстинктам, начало постепенно отвечать на движения Тэхёна, подстраиваясь под его ритм, принимая внутри себя. — Я… убью… тебя… — прерывисто в поцелуй прошипел Чонгук, сбито дыша, через раз отвечая на него.       Тэхён двигался сперва плавно, размашисто, будто бы рисуя движениями в воздухе, давая возможность телу постепенно подстроиться под свои немалые размеры и ощутить каждую выпуклую вену, каждый изгиб, каждое прикосновение. Он двигался медленно, с чувством, с расстановкой, словно изучая новое для себя пространство, наслаждаясь каждым мгновением. Затем, подняв взгляд и встретившись с лицом Чонгука, таким разгоряченным, уязвимым, откровенным, словно обнаженным не только физически, но и душевно, лежащим прямо под ним, Тэхён почувствовал, как последние остатки самоконтроля покидают его, словно сорвавшись с цепи, словно дикий зверь, вырвавшийся на свободу, каждый последующий толчок был жестче, резче, напористее, глубже, с пошлыми, громкими шлепками бедер в упругие, податливые ягодицы. Звук этих шлепков эхом отдавался в салоне машины, усиливая атмосферу страсти и возбуждения. В каждом движении чувствовалась не только физическая сила, но и какая-то первобытная животная страсть, желание обладать, покорить, полностью завладеть этим телом, этой душой. Он двигался, не сдерживая себя, отдаваясь на волю инстинктам, позволяя себе быть собой, быть настоящим, быть диким.       Их губы перестали искать друг друга в жадных поцелуях, лишь иногда, наполнив лёгкие вдохом они цеплялись в мимолётном сплетении, сбито дыша друг в друга. Сейчас не было места для этого, время сжалось до тонкой нити, готовой вот-вот оборваться. Они соприкасались, их дыхание сбивалось в унисон, горячее и частое, как биение двух сердец, бьющихся в одной груди. Кожа к коже, тепло передавалось от одного к другому, словно ток, связывая их в единое целое. Влажные волосы Тэхёна нежно щекотали лицо Чонгука, но он не замечал этого, всё его внимание, все его чувства были сосредоточены внутри себя, на его присутствии в себе, на этом ощущении абсолютной, неразрывной связи. Он не мог отвести взгляда от его лица, такого родного, такого любимого, такого… своего.       Машину, стоявшую на обочине у реки, ощутимо раскачивало от быстрых, резких, ритмичных движений. Их влажные, потные тела, слившиеся в едином порыве, словно забыли о пронизывающем холоде, который окутывал их всего несколько минут назад. Кожаные сиденья, ещё недавно пахнувшие новой кожей и дорогим деревом, теперь были пропитаны их смешанным, пьянящим ароматом — терпким и мужественным парфюмом Тэхёна, смешанным с едва уловимой, сладковатой ноткой алкоголя, всё ещё витавшей в дыхании Чонгука. Стоны, несдержанные, глубокие, хриплые из-за сорвавшегося от напряжения голоса, казалось, разносились эхом по всей округе, по всему сонному, загородному Сеулу, достигая самых отдаленных уголков. Но им было совершенно плевать на весь мир, на всё, что происходило за пределами этой машины. Они существовали только друг для друга, в этом замкнутом пространстве, в этом моменте, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым вздохом, каждым стоном, каждой секундой этого безумного, сладостного единения.       Внезапно, посреди этого бушующего океана страсти, Чонгук сомкнул свои пальцы на горле Тэхёна, крепко, но не причиняя боли, обхватывая разгоряченную кожу гортани, на мгновение перекрывая доступ кислорода. Этот жест, такой неожиданный и резкий, внёс в их страстный танец нотку опасности, нотку подчинения и власти. В полумраке багажника, освещенного лишь тусклым светом луны, с какой-то одурманенной, почти безумной улыбкой, игравшей на его губах, Чонгук склонился к самому лицу Тэхёна и прошептал прямо в губы, горячо обжигая дыханием: — Позволь и мне побыть сверху.       После этих слов, словно повинуясь невидимому, давно ожидаемому сигналу, Чонгук резко, неожиданно для Тэхёна, дёрнул его на себя. Движение, выполненное с неожиданной силой и ловкостью, застало того врасплох, полностью выбив из равновесия. В тесном душном пространстве багажника Чонгук, умело используя инерцию падения, молниеносно перекатился, меняясь с ним местами, словно хищник, перехвативший добычу. Тэхён, дезориентированный внезапной сменой положения и задыхающийся от резкого притока крови к голове, успел лишь инстинктивно опереться руками о грязный, пыльный пол багажника, пытаясь приподняться, сесть, как Чонгук уже навис над ним, оседлав его бедра. Теперь узкий кожаный ремень, до этого момента бесцельно свисающим на плечах, ловко, почти змеино, обвился вокруг шеи Тэхёна, а Чонгук с такой же поразительной ловкостью намотал его на свою руку, крепко держа того, словно на уздечке, полностью контролируя каждое его движение. Он начал быстрые, размашистые движения бедрами, задавая ритм их страсти, упираясь свободной рукой в спинку заднего сиденья для большей устойчивости.       Тэхён, чувствуя тяжесть горячего, возбужденного тела Чонгука на себе, его умелые, уверенные движения, его не скрывающую, почти вызывающую пошлость, буквально теряя рассудок, тонул в этом безумии, позволяя этому дерзкому, своенравному сорванцу делать с собой всё, что угодно. Он лишь инстинктивно, будто пытаясь хоть как-то контролировать ситуацию, хоть как-то удержать ускользающую власть, впился грубым, сильным захватом пальцами в тонкую, изгибающуюся над ним талию, буквально насаживая его податливое, дрожащее тело на твёрдый пульсирующий член. Приближающееся, неумолимо накатывающее чувство оргазма сковывало, полностью парализуя волю, лишая возможности сопротивляться или хотя бы просто здраво мыслить.       Чонгук смотрел на него сверху вниз, свысока, в его глазах, мерцающих в полумраке, плясали отблески безумия, пьянящего триумфа и неприкрытого, животного желания. Он тяжело дышал, его грудь, опаленная тусклым лунным светом, проникающим сквозь щели в багажнике, тяжело вздымалась от напряжения, от нехватки воздуха, от дикого первобытного удовольствия, которое он испытывал, полностью контролируя ситуацию. В этой тесной, удушающей обстановке, в этом замкнутом пространстве, где не было места для побега, где каждый звук отдавался эхом, усиливая ощущение интимности и опасности, Чонгук полностью, безраздельно доминировал над Тэхёном. С каждым толчком, каждым прикосновением, каждым покачиванием бедер Тэхён все глубже погружался в пучину страсти, был загнанным в угол, обреченным на милость своего мучителя, который измывался над ним без жалости, используя свою красоту, свою молодость, свою дерзость как самое острое оружие. Он был пленником его тела, пленником его взгляда, пленником его страсти.       Не в силах более сдерживаться, Тэхён резким, почти отчаянным движением руки схватил тёмные шелковистые пряди волос Чонгука, больно, но не до крика, сжимая их между длинных, сильных пальцев. Тут же, с неукротимой силой, он притянул вплотную лицо Чонгука к своему, вжимаясь влажным горячим лбом в его, пристально, почти прожигающе смотря в глаза, полные страсти и желания. Делая последние, резкие, сбитые, но глубокие, проникающие до самого дна души толчки, словно подтверждая каждое сказанное ранее слово, с хриплым, надрывным стоном, полным одновременно и власти, и безграничной покорности перед своим господином, он накрыл свободной рукой член Чонгука, начиная двигаться в унисон с его собственными движениями, в такт каждому толчку, каждой волне возбуждения.       И как только их движения достигли апогея, как только напряжение достигло своего пика, с губ обоих сорвался почти гортанный, животный стон, полный наслаждения, облегчения и полного, безоговорочного удовлетворения. В тот же миг ладонь Тэхёна наполнилась горячей, обжигающей спермой, а внутри Чонгука разлилась волна тепла и блаженства, знаменуя собой завершение этого страстного, изматывающего, но такого желанного акта.       Оба тут же обессиленно обмякли, словно выжатые лимоны, с какой-то усталой, но нежной, почти благоговейной улыбкой на губах, ловя последние, затихающие импульсы разрядки, все еще пульсирующие в их телах. Они почему-то тихо посмеивались, будто боясь сделать лишнее движение или действие, будто опасаясь разрушить эту хрупкую, только что созданную между ними связь. Чонгук тут же, без сил, устало уткнулся щекой в часто вздымающуюся от тяжёлого дыхания грудь Тэхёна, слушая, как бешено колотится его сердце, до сих пор не выпуская его из себя, будто дразня, напоминая о близости, которая только что между ними произошла. — Неплохо для первого раза… — прошептал Чонгук, его голос звучал хрипло и устало, но в нём слышались нотки удовлетворения. — Значит, сразу же начинаем второй заход? Пока ночь не закончилась, — с лёгкой, дразнящей улыбкой проговорил Тэхён, чувствуя тёплое прерывистое дыхание Чонгука на своей груди, ласково, нежно убирая влажные от пота пряди тёмных волос с его лица, тут же, с нежностью, прижался губами к его макушке, оставляя легкий, невесомый поцелуй. — Ненасытный какой… Это же сколько надо было себя сдерживать, — никак не унимался Чонгук, но в каждом его слове, в каждом подколе не было ни капли злости или обиды, лишь легкая, игривая укоризна. Губы его предательски расплылись в сытой, довольной улыбке, выдавая истинные чувства. — Сдерживать, чтобы тебя не убить? — с приподнятой бровью и лукавым блеском в глазах ответил Тэхён, его голос звучал низко и хрипло. Он провёл пальцами по спине Чонгука, чувствуя, как под кожей бьётся его сердце. — Или чтобы не сорваться раньше времени и не испортить тебе всё удовольствие?       Чонгук тут же, с вызовом, поднял голову, взглянув прямо в глаза напротив, полные все еще бушующей страсти. Будто в наказание за его слова или просто поддавшись внезапному порыву, он тут же сделал резкое движение бедрами вверх, заставляя Тэхёна взвыть, почувствовать острое, почти болезненное ощущение в уже чувствительном после недавней разрядки члене. — Ты что-то говорил, дворняжка? — с наигранно невинной, лисьей ухмылкой, игравшей на его губах, спросил Чонгук, тут же, словно кошка, грациозно плюхнулся рядом, откинув голову на спинку сиденья и лениво наблюдая за его профилем. — Я тебя хотел убить не меньше. С первого дня встречи, потому что из-за тебя, сволочи, пришлось наяривать втихую в ванной, пока никто не видит.       Тэхён невольно рассмеялся, лениво, с едва заметным движением, повернул голову к нему. — Серьёзно? — Ты думаешь, я просто так пытался от тебя избавиться? Ты был прав, у меня реально встал, когда отец притащил тебя. — Тогда у тебя действительно есть повод меня убить, — хрипло прошептал Тэхён с улыбкой, не в силе оторвать взгляда от Чонгука. — Кто знает, возможно, мы когда-то и поддадимся этому импульсу. — Какому? Убить друг друга? — с легкой усмешкой уточнил Чонгук, не до конца понимая серьёзность слов Тэхёна.       Тэхён лишь коротко кивнул в ответ.       Он опустил взгляд на шею Чонгука, на которой красовались яркие, алые засосы — явные следы их страстной ночи. Он тут же мысленно попытался вспомнить, когда именно успел оставить эти метки, но воспоминания были смутными и отрывочными, словно кадры из быстро промелькнувшего фильма. — Ну… — почти без раздумий начал Чонгук. — Если кому-то повезёт выжить, у него будет место, куда он будет приносить цветы. Мы его сегодня выбрали, — он так искренне, без тени сомнения или страха, улыбнулся, что у Тэхёна на мгновение сжалось сердце. Чонгук даже не догадывался, что Тэхён говорил совершенно серьёзно, что в глубине его души действительно таилась тьма, способная на убийство.       Словно поддавшись внезапному, непреодолимому импульсу, Тэхён тут же потянулся к Чонгуку, с жадностью, почти с отчаянием впиваясь в его губы. Поцелуй был резким, внезапным, застав Чонгука врасплох, но спустя лишь мгновение, словно оттаяв под напором этой страсти, Чонгук с той же искренней, хотя и немного ленивой, улыбкой податливо ответил. — Ты чего? — прошептал Чонгук, едва отстранившись на дюйм, его дыхание сбилось, а голос звучал хрипло, с едва слышным шепотом, словно он боялся спугнуть эту хрупкую близость. Его губы дрогнули в лёгкой улыбке, когда он добавил, прильнув губами к самому уху Тэхёна: — Если реально настроен на второй раз, то я подохну у тебя в руках.       Он молча, безвольно опустил голову на сильное широкое плечо Тэхёна, позволяя себе на мгновение расслабиться и отдаться этому моменту. Он не смотрел на него, не пытался что-то сказать или как-то выразить свои эмоции. Его взгляд был устремлён в открытые двери багажника служебного Mercedes, куда-то вдаль, на темную, мерцающую огнями полоску реки, на расстилающийся вдали ночной Сеул, раскинувшийся под холодным, безразличным небом. Он слушал, как часто вздымается грудь Тэхёна под его щекой, чувствовал, как бешено колотится его сердце, отбивая четкий, быстрый ритм. Казалось, большего для счастья ему не нужно. Больше — ему никто не нужен. В этот момент весь мир для Чонгука сузился до этого мгновения, до этого прикосновения, до этого запаха.       Улыбнувшись этой мысли тихой, почти невесомой улыбкой, коснувшейся лишь его губ, Чонгук прикрыл глаза, пряча лицо в теплую шею Тэхёна, с жадностью вдыхая родной, такой знакомый и такой желанный аромат, смешанный с запахом реки и леса. Он чувствовал себя в безопасности, словно вернулся домой после долгого изнурительного путешествия. На мгновение он позволил себе забыть обо всем: о прошлом, о будущем, о той опасности, которая все еще нависала над ними. Он просто был здесь, сейчас, рядом с Тэхёном, и этого было достаточно. Он прижался к нему ещё сильнее, словно пытаясь впитать в себя каждую клеточку его тепла, словно боялся, что этот момент ускользнёт, как дым, оставив после себя лишь горькое послевкусие.       В то время Тэхён, вытирая с руки остатки спермы о какую-то найденную в багажнике тряпку — старую, пыльную, пахнущую машинным маслом, — погрузился в собственные, запутанные размышления. Мысли были сосредоточены на их отношениях, на том, что только что произошло между ними, на том, как унять этот бешеный стук сердца. Он думал о своих мотивах, о том, с какой целью он действовал: использовал ли этого мальчишку, как делал это раньше, или… его поступки были продиктованы чем-то большим, чем просто похоть и желание власти — чувствами, влечением, желанием близости, которое он так долго подавлял в себе. Он пытался разобраться, понять, что им движет на самом деле, но ответ ускользал, оставляя лишь тревожное ощущение неопределенности. Тэ чувствовал, как внутри него борются противоречивые эмоции: с одной стороны — желание обладать, контролировать, с другой — нечто новое, пугающее своей искренностью и глубиной. — Тэхён. — М? — отозвался, всё ещё погруженный в свои мысли, машинально отводя взгляд от грязной тряпки. — Это прозвучит странно, но… — Чонгук замялся, словно не зная, как подобрать нужные слова, как сформулировать то, что сейчас чувствовал. Его голос звучал немного неловко, с оттенком смущения и какой-то детской непосредственности.       Тэхён удивлённо приподнял бровь, поворачивая голову к Чонгуку. Его взгляд, до этого задумчивый и серьёзный, смягчился, на лице появилась лёгкая тёплая улыбка, словно он увидел что-то очень милое и трогательное. — Что случилось? — спросил он мягко, с нежностью в голосе, словно разговаривая с ребенком. — Я так хочу есть… Не знаю, это отходняки или… переработался с тобой. Но, чёрт побери, я так голоден! — выпалил Чонгук, наконец, словно сбросив с плеч тяжелый груз неловкости. В его голосе звучала искренняя, почти детская жалоба, от которой у Тэхёна внутри все перевернулось.       Тэхён невольно улыбнулся шире, увидев это выражение лица Чонгука — такое беззащитное и одновременно забавное. — Принцесса хочет есть — принцессу нужно покормить, — с теплотой в голосе, с легкой иронией произнес Тэхён, слегка потрепав Чонгука по плечу. — Поехали.       Тэхён уже собрался выходить из машины, открывая дверь, но Чонгук вдруг остановил его, схватив за локоть. — А одежда? Она же мокрая. Начнём с того, что я даже не знаю, где она, — Чонгук оглядел тёмный багажник, словно надеясь, что его одежда чудесным образом материализуется где-нибудь в углу. — А зачем она нам? В машине есть печка, — с легким пожатием плеч, словно это было самым очевидным решением, ответил Тэхён. — Поедем так. — Ты серьёзно? — с недоверием в голосе переспросил Чонгук, глядя на Тэхёна с сомнением и легким испугом. — Блядь, это точно ты? Дай ущипну, а то будто подменили. — Определённо я, — подтвердил Тэхён, его губы тронула легкая улыбка. — Ладно, чёрт с тобой, — сдался Чонгук, махнув рукой в знак согласия. — Но перед этим придется ещё раз искупаться. И ты пойдёшь со мной, — с хитрой, озорной улыбкой добавил он, его глаза заблестели, как у мальчишки, задумавшего шалость. — Я даже подумать не мог, что ты на такое способен. Я-то думал, ты у нас голубых кровей, аристократ, ну там… — Чонгук, — предостерегающе произнес Тэхён, его голос стал ниже. — М-м-м? — протянул Чонгук, невинно хлопая глазами. — Заткнись, — Тэхён не смог сдержать улыбку.       Тэхён закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он не стал ничего отвечать на эту дерзкую провокацию, но его взгляд стал темнее, более пристальным. Он просто взял Чонгука за руку, потянув к выходу из багажника.       Они вылезли из машины совершенно голые под холодным, отстраненным светом луны, словно Адам и Ева, изгнанные из рая, но нашедшие утешение друг в друге.       Чонгук поежился от пронизывающего ветра, пробежавшего по его коже тысячами мурашек, но тут же расплылся в широкой, беззаботной улыбке, словно забыв о холоде, обо всем на свете. — Ну что, аристократ, готов к заплыву? — поддразнил он Тэхёна, направляясь к реке. Его шаги были лёгкими и пружинистыми, словно он вовсе не чувствовал холода, словно его согревала внутренняя искра, зажженная его телохранителем. — Только попробуй меня ещё раз так назвать, — проворчал Тэхён, но последовал за ним, не отставая ни на шаг. Он тоже чувствовал холод, проникающий до костей, но смотрел на Чонгука, и это зрелище, это безрассудство, эта внутренняя свобода, которую излучал этот парень, несмотря на всё дерьмо в его жизни, согревали изнутри. — Ладно, вернёмся к старому — дворняжка.       Они шли по скользкому, покрытому мелкой галькой берегу, их голые тела покрывались мурашками от холода, но они беспечно болтали, смеясь и подшучивая друг над другом, словно два мальчишки, сбежавшие на ночное приключение. — Знаешь, а ведь это довольно… освобождающе, — заметил Чонгук, запрокинув голову и глядя на усыпанное мириадами звезд небо. — Освобождающе? Ты о чём? О том, что мы сейчас голые посреди леса? — с иронией в голосе спросил Тэхён, но в его глазах, отражавших лунный свет, мелькнула легкая улыбка. — Ну, не только об этом, — Чонгук пожал плечами, его взгляд скользнул по лицу Тэхёна и задержался на его губах. — Обо всём. О том, что мы перестали притворяться, о том, что… ну, ты понял. С тобой я действительно свободен. — Пистолет делает чудеса. Перевоспитал за один вечер, — с усмешкой, в которой сквозила нежность, прокомментировал Тэхён, ни на секунду не переставая блуждать взглядом по лицу рядом.       Чонгук демонстративно закатил глаза, сдерживая смех, но тут же его лицо стало серьезным, полным искренности. — С твоим перевоспитанием я готов косячить каждый день, — с дерзким вызовом, но с нежностью в голосе ответил он, а взгляд стал пронзительным и полным обещаний. — Пошли.       Достигнув кромки воды, они остановились.       Луна отражалась в тёмной неподвижной глади реки, создавая иллюзию бездонной пропасти, словно приглашая окунуться в неизведанное. Чонгук, не раздумывая ни секунды, шагнул в ледяную воду, издав короткий, сдавленный вскрик от неожиданного холода. — Ну же, дворняжка, не отставай! — подбодрил он Тэхёна, протягивая ему дрожащую от холода руку. Его глаза сияли озорством и вызовом.       Тэхён, вздохнув, словно принимая неизбежное, последовал его примеру.       Они стояли в воде, почти по пояс, дрожа от холода, но смеясь и болтая, словно это было самое обычное дело, словно они не были двумя людьми, связанными сложными, запутанными отношениями, словно они были просто двумя парнями, наслаждающимися моментом.       В этот вечер, под холодным светом луны, посреди ночного леса, в ледяной воде, они были впервые за всю свою жизнь по-настоящему счастливы. Даже Тэхён, привыкший скрывать свои эмоции за маской безразличия, чувствовал это, хотя и никогда бы себе в этом не признался. Это было мимолетное хрупкое мгновение, сотканное из страсти, отчаяния и внезапно возникшей между ними связи, мгновение, которое они запомнят на всю жизнь, как первый проблеск настоящего, искреннего счастья, рожденного вопреки всему, вопреки холоду, вопреки опасности, вопреки самим себе. Мгновение, которое, по их обоюдной, хотя и негласной договоренности, продлится лишь эту ночь.

***

      На холме, словно изваяния тьмы, застыли две фигуры, два призрака.       Чонсок и Ин У.       Они прибыли на мотоцикле, чей рокот, к счастью для увлеченных друг другом в реке, растворился в шепоте ветра и плеске волн.       Ин У, словно тень, прислонился к рулю, из последних сил борясь с накатывающей слабостью. Кровь сочилась из раны, обжигая болью, но он, стиснув зубы до скрипа, упрямо цеплялся за ускользающее сознание.       Чонсок же, казалось, перешёл некую грань. Ярость, вызванная не просто ревностью, а оскорбленным до глубины души чувством собственности, переродилась в ледяную расчетливую одержимость местью. Он был свидетелем предательства.       Три долгих года был поглощен Чонгуком, словно тёмным наваждением. Три года он методично покупал его расположение, осыпая подарками, деньгами, неусыпным вниманием. Он инвестировал в него не только материальные блага, но и частицу своей собственной души.       У Чонгука он был первым, этот мальчишка чистый холст, его наивная, болезненная первая любовь. И сейчас, стоя на этом холме, он видел, как это тело, к которому он относился с таким благоговением, с таким трепетом, потому что оно было для него святыней, принадлежало другому. Он видел, как чужие губы жадно касаются его кожи, как чужие руки крепко обнимают его, словно пытаясь укрыть от всего мира.       Внутри Чонсока что-то оборвалось.       В его пальцах, судорожно сжимающих холодный металл телефона, чувствовалась неконтролируемая дрожь, смешанная с первобытной яростью. Он снимал, фиксируя каждое, даже самое незначительное мгновение этого предательства. Каждый поцелуй, каждое объятие, каждый украдкой брошенный взгляд, полный нежности и обожания, — всё это безжалостно записывалось объективом камеры, превращаясь в безмолвное, но оттого ещё более красноречивое свидетельство его поражения.       Чонсок снимал компромат. Он фокусировался на деталях: как сплетаются их пальцы, как изгибаются в поцелуе их тела, как Чонгук запрокидывает голову в порыве страсти. Он снимал так, чтобы каждое движение, каждый жест можно было истолковать как доказательство их связи, как улику против них обоих, чтобы потом использовать против них, чтобы шантажировать, манипулировать, уничтожать.       В его глазах плескалась не просто ревность, не просто гнев — там бушевала первобытная животная злоба, смешанная с отчаянием и холодным расчетом. Он чувствовал себя ограбленным, оплеванным, униженным до последней клеточки. Его собственность, его вещь, его Чонгук — нагло украден прямо у него из-под носа.       Теперь же у него было оружие.       Наконец, рука Чонсока, словно повинуясь невидимой команде, резко нажала на кнопку «стоп». Видео оборвалось, оставив после себя гнетущую, звенящую тишину, которая казалась еще более оглушительной на фоне ночных звуков леса.       Чонсок, с лицом, полным непреклонной решимости, повернулся к Ин У, который, казалось, вот-вот потеряет сознание, все еще неподвижно сидя на мотоцикле. — Поехали в больницу, Ин У. Ты мне нужен живым. — Всё в порядке… Я в норме, — едва слышно прохрипел детектив, с трудом отводя взгляд от реки, словно боясь увидеть там что-то ещё более ужасное. — Кто это… с ним?       Чонсок ответил с пугающим, леденящим кровь равнодушием, словно комментировал банальный прогноз погоды: — Тот, кого ты мне поможешь убить.       И тут же, словно противореча своим же словам, с какой-то зловещей, почти болезненной нежностью, обхватил Ин У за талию. От этого прикосновения детектива пронзил озноб, словно его коснулось само дыхание смерти. Слова Чонсока прозвучали не просто как угроза — как хладнокровно вынесенный смертный приговор. — Я расследую убийства, а не… — попытался возразить Ин У, собрав последние силы, но Чонсок, не дав ему закончить фразу, холодно, как сталь. — Подвинься. Я поведу.       В последний раз Чонсок бросил взгляд на Чонгука. В его глазах больше не было ни любви, ни страсти, ни даже привычной ненависти. Там царила ледяная, бездонная пустота, заполненная лишь одной, всепоглощающей жаждой мести. В ту самую секунду, когда он увидел, как Чонгук отдает себя другому, в его душе что-то окончательно сломалось, разбившись на тысячи осколков. Он поклялся себе, что это тело, которое он по ошибке считал своим, навсегда потеряло для него всякую ценность. Но он заберет своё. Рано или поздно, но он вернет то, что считал принадлежащим ему по праву.       Мотоцикл взревел, срываясь с места, и этот звук, разорвавший тишину ночи, стал зловещим прологом к грядущей, неизбежной трагедии.