Никто не останется безнаказанным

— Да, я решила, что пропустить фестиваль Иродори было бы непозволительной глупостью! Как же я повезу домой все эти книги… Может быть, знаменитый досин Сиканоин Хэйдзо поможет мне с этим делом? — хихикнула Ханако, забрасывая выбившиеся из гладкой прически темно-зеленые прядки за ухо. Блестящие сочленения тонких стальных пальчиков еле слышно поскрипывали и жужжали при каждом движении. — Не думаю, что мне дадут отгул для того, чтобы я помог отвезти книги на Каннадзуку. Но я могу попросить кого-нибудь из своих подручных заняться доставкой столь ценного груза, — ответил Хэйдзо, удрученно глядя на огромную стопку книг в мягких и твердых переплетах, которые его знакомая прижимала к груди своей настоящей рукой. Они нечасто виделись с Ханако, и меньше всего он ожидал повстречать ее здесь, на острове, где произошло то, что полностью изменило ее жизнь. Это было одно из его дел, прошумевших на всю Инадзуму. Три года назад, приехав навестить отца, который работал в порту на острове Рито, юная Ханако Ватанабэ была ограблена и избита до полусмерти. Преступник был жесток: из-за открытого перелома и инфекции ей ампутировали правую руку, а раздробленное правое колено пришлось оперировать трижды. Кроме того, пролежав всю ночь на холодной земле, она заболела воспалением легких, и несколько недель была между жизнью и смертью. Никаких следов, никаких зацепок — кроме старинной броши, которую украли у девушки вместе с кошельком. Хэйдзо ломал голову ночи напролет, опрашивал всех знакомых Ханако и ее отца, бывших заключенных, осужденных за аналогичные преступления, но все было напрасно. Он ненавидел загадки, у которых нет решения. Полтора года назад эта брошь всплыла в одном из антикварных магазинов Ли Юэ, и один из его осведомленных об этом инциденте знакомых, тогда как раз очутившийся далеко от родины, не только выкупил ее, но и разведал у продавца, как к нему попало это украшение. К счастью, путей для этого на тот момент было не так уж много. После того, как Хэйдзо получил письмо с этой историей, найти инадзумского скупщика краденого, в чьих руках побывала брошь, оказалось несложно. Еще проще было выйти на тех, кто продал ему эту брошь. Немного надавив на коменданта гостиницы и пригрозив ему смертным приговором, Хэйдзо выяснил, что в обмен на молчание это украшение ему подарил сын зажиточного торговца из Сумеру. Мертвецки пьяный, он напал на Ханако, перепутав ее с официанткой одной из местных таверн, оставившей без внимания его ухаживания, и, сам не зная, зачем — забрал брошь, а потом, протрезвев, испугался содеянного и обеспечил себе алиби, заодно избавившись от оскверненной собственным преступлением безделушки. День, когда он вернул ей брошь и сообщил о том, что преступник скоро будет передан в руки инадзумского правосудия, положил конец ее затворничеству. Казалось, вместе с украшением к ней вернулось желание жить. Прогуливаясь с ней среди базарных рядов и слушая ее беззаботную болтовню, Хэйдзо поймал себя на мысли, что не смог бы узнать в той подавленной развалине эту веселую девушку. — О, смотри, сувениры! Пойдем посмотрим! — прихрамывая, Ханако засеменила к одному из прилавков, где красовались разноцветные декоративные веера, искусственные бонсаи и другие украшения для дома. Уложив свою книжную ношу на прилавок, она начала перебирать сувениры, видимо, выбирая что-то, что лучше всего вписалось бы в интерьер ее жилища… — Давай я возьму книги? — Хэйдзо положил руку на плечо девушки. Приглушенно вскрикнув, она обернулась, резко замахнувшись, и, если бы не отточенная годами тренировок реакция — ее маленькая стальная ладошка влепила бы ему увесистую пощечину. — Ох… прости, пожалуйста… — ее лицо вспыхнуло густым румянцем, голубые глаза заблестели от слез. — Это… непроизвольная реакция. Если ко мне подойти сзади или дотронуться без предупреждения… — Все в порядке. Со временем и это пройдет. — За три года так и не прошло. Хэйдзо вздохнул. Страх, который поселился в душе Ханако после того, что с ней случилось, мог не покинуть ее никогда. — Давай купим чего-нибудь перекусить и посидим немного? — она махнула в сторону лавочек под большим краснолистным кленом. — Пойдем. Расскажешь мне, как идут дела на Каннадзуке после недавних событий. — В целом все понемногу налаживается… Лакомясь трехцветными данго, Ханако рассказывала обо всем, что казалось ей важным. Вечернее розовое небо понемногу темнело, окрашиваясь в нежные оттенки фиолетового. Первые звезды замерцали над головой, брезжа сквозь шелестящий полог кленовых листьев, и, наслаждаясь звонким голоском девушки, которая наконец-то почувствовала себя немного спокойнее, Хэйдзо запоминал то, что могло быть важным: проблемы с посевами в двух деревнях неподалеку от военного лагеря, слухи о том, что на Ясиори видели они, да не одного, а не менее полутора десятков вооруженных до зубов великанов, общее недовольство населения на фоне того, что архонт, как казалось многим, отреклась от особого пути, которым должна идти Инадзума… Луна поднималась все выше, и улицы постепенно пустели. Вдоволь наговорившись и проводив Ханако до гостиницы, Хэйдзо отправился на набережную. Свежий морской бриз освежал после знойного дня, и он с удовольствием подставил лицо прохладным, напоенным запахом моря брызгам. Волны тихо плескались о деревянный пирс, ветер приносил издалека терпкий аромат водорослей и соли. Как хорошо было бы сейчас выбраться за город, разжечь костер и полакомиться свежей жареной рыбой, натертой слизистым соком морского гриба и посыпанной крупной солью, упорядочив в голове все то, что рассказала Ханако. Ее искренняя благодарность была... в сущности, незаслуженной. Да, он вернул ей брошь. Да, отправил за решетку ее несостоявшегося убийцу. Но от этого для нее ничего не изменилось. Ее правая нога все так же почти не сгибалась в колене, сделав ее походку не по-девичьи неуклюжей, а дорогой фонтейнский протез все так же не мог заменить живую руку. Она все так же вздрагивала от громких звуков и машинально замахивалась для удара, почувствовав, что кто-то стоит за ее спиной. И, ободряя ее, напоминая, что время — лучший врач для душевных ран, он прекрасно осознавал, насколько бессмысленно звучат эти слова. Любые глубокие раны оставляют шрамы, а Ханако была не просто ранена — она была пронзена насквозь. Время уже излечило все, что оно могло излечить, но оно было не в силах заставить ее забыть о том, что ей довелось пережить. У нее никогда не будет прошлого, которое не было бы омрачено воспоминаниями о той зимней ночи. Их гнет будет мучить ее всю оставшуюся жизнь, порождая в ее душе постоянное и стойкое недоверие ко всему на свете, неизменно рвущееся наружу чувство тревоги, бессознательное, неспособное облачиться в четкие словесные формулировки, но от этого не менее острое. Она никогда не будет прежней. Хэйдзо ничего не мог сделать для нее, но он все еще мог защитить тех, чья жизнь еще не была омрачена чужими грехами. За последние три года раскрываемость дел комиссией Тэнре выросла на восемнадцать процентов. Снизилось число особо тяжких преступлений — здесь цифры были не настолько впечатляющими, но они были. Изменения в лучшую сторону больше всего затронули остров Наруками и еще не дотянулись до отдаленных провинций Инадзумы, но сам факт перемен говорил сам за себя: его труд не был напрасным. Он все еще мог… нет, он был обязан защитить их, развлекая себя решением уравнений, в которых переменными служили мора и жизни, подавая пример коллегам — и, конечно же, одним своим существованием напоминая преступникам о том, что никто не останется безнаказанным. Жестокость инадзумских законов была на самом деле слабым аргументом против их нарушения. Единственное, что могло заставить преступников по-настоящему бояться кары — ее неотвратимость. Тотальное разоблачение. Не что-то абстрактное, а самая конкретная вещь: тот, кто посмел преступить закон, дав волю своим низменным желаниям, должен твердо знать, что больше никогда не сможет спокойно спать. Каждую минуту своего существования помнить о том, что рано или поздно его настигнет возмездие, и оно будет не только беспощадным и ужасным, но, что куда страшнее, абсолютно неизбежным. Идеальных преступлений не бывает, а значит — не бывает и дел, которые невозможно раскрыть. Разумеется, страх не мог исправить изначально порочные сердца. Но он мог обезвредить их, сковав по рукам и ногам тех, чьи помыслы полны злобы, несправедливости, зависти и похоти. Хэйдзо прекрасно осознавал, что даже архонтам не под силу раз и навсегда искоренить присущие людям грехи, он понимал, что это тем более не под силу ему, но, по крайней мере, он мог соорудить для этих грехов невидимую, но от этого не менее прочную тюрьму, за стенами которой их уродство никогда не выплеснется наружу, не найдет себе выхода и зачахнет в зародыше. Вот только всегда будут те, чьих денег будет достаточно для того, чтобы откупиться от закона, избежав правосудия и продолжая творить злодеяния, те, кто хитро замел следы, не оставив лазейки закону. Те, для кого имя «Сиканоин Хэйдзо» — лишь пустой звук. Эта мысль была опасной игрушкой. Скольких она уже сбила с пути, вынудив вершить правосудие без адвокатов, без суда и следствия, став на одну доску с теми, кого они считали своими врагами... «Останутся ли мои руки чистыми?» — подумал он, всматриваясь в расцвеченную отражениями звезд тихую воду. А затем — улыбнулся своему отражению, развеивая его сомнения. Прямой и простой путь карателя был не только слишком грязным, не только роднящим его с теми, кого он ненавидел и стремился уничтожить, но и слишком скучным.