Разрушительница проклятий

      Прошло три недели с тех пор, как Грейнджер начала работать в Министерстве. Очевидно, она по-прежнему до безумия ненавидит меня. Видимо, не купилась на историю с исправившимся Пожирателем смерти.       Кто бы мог подумать?       Однако к Нотту она проявляет безграничное терпение. А этот самодовольный ублюдок красуется от каждой капли ее внимания. Внезапный приступ головной боли, вероятно, связан с тем, как часто я закатываю глаза.       Навыки Грейнджер оказываются непревзойденными. Нам уже несколько месяцев требовался разрушитель проклятий, особенно после того, как в магловском музее обнаружили магические артефакты. Зачистка проходила ужасно. Музей привез сотни артефактов нордического племени для своей новой выставки о викингах. Естественно, их хлам был проклят. Что-то, связанное с Локи или какой-то другой занозой в заднице.       Сегодня Грейнджер приходит со стопкой книг. Меня накрывает такая ностальгия, что я едва не смеюсь.       Теперь это мы ее неуклюжий дуэт?       — Вот, — обращается она к Тео, намеренно игнорируя меня и избегая зрительного контакта.       — Что это?       Подхожу к столу и смотрю на тексты. Это не волшебные книги. Они из магловской библиотеки.       — Книги о викингах.       Нотт бросает на меня взгляд.       — Зачем мы исследуем магловские книги о викингах?       — Мне нужно изучить, во что они верили, чтобы устранить потенциальные угрозы, которые могли остаться на других артефактах. Я не буду работать вслепую. А мы топчемся на месте.       Она права. Артефактов еще больше сотни, и за три недели пребывания здесь ей удалось обезвредить всего шесть. Только вчера я связывался с больницей Святого Мунго — у них до сих пор находятся десять маглов, которых лечат от побочных эффектов проклятий. Мы имеем дело не с легкими и безобидными чарами. Это странная магия.       — Еще я обратилась к директору Макгонагалл, — продолжает Грейнджер. — Я вспомнила, что кое-что читала в одном из учебников по древним рунам, но во «Флориш и Блоттс» больше нет этой версии, так как профессор Бабблинг ушла на пенсию.       — У меня есть эта книга, — не колеблясь ни секунды говорю я.       Грейнджер напрягается и смотрит на меня всего во второй раз с тех пор, как вышла на работу.       Я совсем забыл о золотых ободках, обрамляющих ее карие глаза. Тупая головная боль возвращается.       — Зачем ты ее хранишь? — спрашивает она.       Собираюсь ответить, но внутри все переворачивается. У меня должна быть книга. Я знаю это. Я знаю, что она особенная и что-то значит. Только не могу объяснить почему. И когда я пытаюсь вспомнить что-нибудь с уроков профессора Бабблинг, у меня не получается. Нет ни одного воспоминания. Я помню, что посещал этот предмет три года. Я сдал СОВ и ЖАБА. Но не могу воспроизвести ни одного воспоминания.       — Я оставил все свои учебники.       Я уверен, это правда.       Должна быть.       Беру несколько магловских текстов и возвращаюсь к одному из столов в дальнем конце комнаты. Открыв книгу, массирую виски. Я смутно осознаю, что Грейнджер и Нотт тихо переговариваются, но не могу сосредоточиться. Мысли путаются.       Из разговора с матерью я понял, что длительное использование легилименции может негативно сказаться на мне. Я знаю, она вызывает головную боль и другие проблемы, но не чувствую, что применяю ее слишком часто. Да, я залез в голову Уизли несколько недель назад и еще раз во время допроса потенциального разводчика оборотней в прошлый вторник. И я попытался заглянуть в сознание Грейнджер, но оно было закрыто, как стальной капкан. Очевидно, кто-то рассказал ей о важности окклюменции. Она ведет себя как стерва, что только усиливает мое желание исследовать ее разум. Что она скрывает, работая со мной и Ноттом?       Я откупориваю пузырек с зельем от головной боли, которое сварил на прошлой неделе, и залпом выпиваю его. Целительница Жюстин работает со мной много лет. Она объяснила, что люди, пережившие сильную травму, часто страдают от мигрени. Мое тело хоронит то, что является слишком болезненным, чтобы переживать заново, — так оно самоисцеляется. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой. И как бы хорошо я ни умел читать чужие мысли, мое сознание — запертый сейф даже для меня самого. У меня огромные пробелы в памяти, о которых я не могу рассказать ни слова. А когда я слишком настойчиво пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь, голова начинает пульсировать или, что еще хуже, я теряю сознание.       — Это медленный процесс, — говорит Жюстин. — Ты не можешь заставить себя пережить травму, к которой не готов. Слушай свое тело.       Что ж, мое тело работает не так быстро, как хотелось бы.       Жюстин сказала бы, что я борюсь с собой за контроль, который сейчас не в силах вынести.       Я спросил бы Жюстин, есть ли у нее зелье, чтобы это исправить.       Она бы ответила, что нет.       Я бы сказал, что это очень досадно.       Она редко приходит в восторг от моих выходок. Что довольно неловко. Я же считаю себя смешным.       Нотт наверняка согласится с этим, а Забини — нет.       Грейнджер определенно не согласится.       Но, возможно, это моя новая миссия. Мне предстоит убедить Грейнджер, что я больше не тот угрюмый придурок из детства. Я изменился. По-прежнему язвительный, но привлекательный, с искрометным обаянием.       Не знаю, почему я нуждаюсь в ее одобрении.       Но это терзает меня так же сильно, как и головные боли.       Возможно, я смогу выведать ее секреты и шантажом заставить полюбить меня. Я покажу ей, что умею хранить тайны и быть надежным коллегой. Я так делал со всеми остальными.       Мои мысли возвращаются к Поттеру.       Уизли убьет его на хрен, когда узнает. Оба Уизли. Его сестра такая же невыносимая и пугающая, как и любой из них. Она обмотает член Поттера вокруг шеи, как удавку.       Я улыбаюсь. Мысль об этом согревает меня, пока я переворачиваю страницы текста о викингах.       Грейнджер выходит за дверь ровно в четыре, и мы с Ноттом остаемся вдвоем.       — Хочешь ее трахнуть? — спрашиваю я прямо.       За последние несколько недель они стали неестественно близки. И непонятное чувство охватывает меня изнутри.       Жюстин посоветовала бы мне честно рассказать о своей ревности и неуверенности в себе.       Я бы возразил, что никогда не ощущал неуверенности в себе.       Она бы бросила на меня многозначительный взгляд.       Я бы очаровательно улыбнулся.       Ее бы не смутила моя очевидная попытка отвлечь ее флиртом.       Иногда я думаю о том, чтобы найти другого целителя. Такого, который будет мне ближе по возрасту. Такого, которого я мог бы соблазнить лестью и обаянием. Но мы оба знаем, что мне нужна эта твердая пожилая женщина. Она так же строга со мной, как должна быть мать.       Блядь.       Стараюсь не думать о детстве, чтобы избежать очередного приступа головной боли, и сосредотачиваюсь на Нотте.       — Годрик, нет, — смеется он. — Проклятье. Грейнджер? Сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь получал доступ к ее телу.       Я получал.       Отшатываюсь от странного поворота своих мыслей.       Что за херня?       Я никогда не удостаивался и никогда не удостоюсь даже третьего взгляда Грейнджер. И уж тем более она никогда не позволит себя трахнуть.       Отгоняю эту идею.       Жюстин сказала бы, что я принимаю желаемое за действительное.       Я бы сказал Жюстин, что Грейнджер, вероятно, на самом деле хочет, чтобы настоящий мужчина овладел ею так, как могу только я.       Жюстин снова непонимающе заморгала бы.              Я проигнорировал бы это.       — Не думаю, что Грейнджер подошла бы мне в постели, — продолжает Нотт. — Я ищу что-то дикое. Неукротимое. А она слишком сдержанная.       Не тогда, когда она тебе доверяет.       Я поднимаюсь из-за стола, отчего Нотт подпрыгивает.       — Нам нужно напиться, — говорю я, желая заглушить все свои больные галлюцинации. — Пойдем к Забини.       — Поддерживаю, — улыбается Нотт. — Я все равно больше не могу читать про проклятого Одина.       Жюстин сказала бы, что алкоголь не является стратегией преодоления и не способен заглушить тревогу, депрессию или стыд.       Я бы ответил ей, что она просто пила мало хорошего алкоголя. На самом деле периодическое употребление спиртных напитков укрепляет мои парасоциальные отношения и помогает общаться с ровесниками более дружелюбно.       Именно это я и скажу Джессике, когда увижу ее во вторник.       Или в четверг?       Я сказал «‎Джессика»?       Я имел в виду Жюстин.       Блядь, сколько же я выпил?       Смех Нотта эхом отдается в голове, пока Забини наливает мне еще порцию.       Он такой хороший бармен.       Такой услужливый.       Голова пульсирует. Но я продолжаю пить.       — А что еще тебе известно? — хохочет Нотт, хлопая меня по спине.       — Ей очень нравится быть сверху, — говорю я. — И когда кусаешь ее чуть ниже уха. Ее это правда заводит.       Забини и Нотт едва не рыдают от смеха.       — Что за чушь ты несешь? — недоумевает Забини. — Грейнджер не трахнулась бы с тобой, даже если бы ты остался последним мужчиной на земле.       — О, она бы трахнулась, — бормочу я. — И она бы опять крутила бедрами.       Я начинаю двигать тазом, не вставая с табурета. Друзья сгибаются пополам.       — Опять?       Я раздраженно выдыхаю. Забини, наверное, не замечает этого. Опираюсь обеими руками на барную стойку и делаю медленные круговые движения бедрами.       — И ее груди так восхитительно подпрыгивают.       Я останавливаюсь, а комната продолжает вращаться.       — Я хочу расплатиться и потрахаться.       — Не сомневаюсь, — улыбается Нотт. — Позвони Грейнджер. Уверен, она будет рада воссоздать всю ту магию между вами, которую ты выдумал.       — Я ничего не выдумал, — возражаю я. — Это основано на глубоком и неоспоримом факте.       Еще убедительнее.       Еще смешнее.       Но я знаю, что все это было на самом деле. Каждая часть меня знает ее.       — Пьяный Драко страдает как школьница, — качает головой Пэнси, присоединяясь к Забини за барной стойкой.       Он наклоняется и целует ее.       — Как и она по мне, — киваю я.       Пэнси улыбается и гладит меня по щеке.       — Он не виноват, — вздыхает она. — Для него это закономерно. Думаю, она всегда ему нравилась. Вот почему он так ужасно обращался с ней в школе.       — Я не был ужасным!       Покачнувшись, я встаю.       Джессике это не понравится.       Эм, Жюстин.       Жюстин.       Точно.       Я не расскажу ей об этом приступе.       — Трезвость имеет первостепенное значение для исцеления, — передразниваю ее. — Алкоголь еще сильнее подавляет твои чувства и воспоминания, принося больше вреда, чем пользы.       — Отведи его домой, пока он не расплакался, — предлагает Забини.       Нотт закидывает мою руку себе на плечи и приобнимает меня за талию.              — Всем пока, — говорит он и машет моей рукой за меня. — Драко тоже говорит «пока».       — Самопрощение — самый необходимый и мощный шаг на пути к исцелению, — говорю я им в ответ. — Не полюбив себя, вы никогда не сможете надеяться на то, чтобы полюбить снова!       — Знаю, приятель, — Нотт похлопывает меня по плечу. — Ты полюбишь снова. Обещаю.       Грейнджер полюбит меня снова.       — Почему у нее от меня секреты? — спрашиваю я его.       — Не знаю, приятель, — говорит он, ведя меня по улице. — Я уверен, она тоже страдает после войны.       — Я мог бы помочь ей перестать страдать.       — Знаю.       — Думаешь, она когда-нибудь меня простит?              Чувствую, как Нотт напрягается.       Жюстин сказала бы, что вытягивать из людей информацию, которую они не хотят говорить, это та особенность, которая не способствует доверию в отношениях.       Я бы ответил, что мой отец в этом преуспел.       И тогда она бы снова бросила на меня тот понимающий взгляд.       Тот, в котором читается грусть от того, что мой отец такой, какой есть.       Тот, который говорит мне, что мы оба боимся, вдруг я стану таким же, как он.       — Давай же, — подгоняет Нотт. — Пойдем уложим тебя в постель отрезвляющим зельем.       Нотт очень заботливый. Прирожденный опекун. Воспитатель. Совсем не похож на свою мать. Она была заядлой алкоголичкой и очень жестокой.       О, надо же, мы уже в моей квартире.       Нотту следует встретиться с Жюстин.       Жюстин любит разговаривать о родителях.       Нотт приветствует швейцара, Феликса.       Мне очень нравится Феликс.       Нотт хочет переехать в мой комплекс?       Он должен.       С другой стороны, Нотту следует завести собственную Жюстин.       Моя уже занята.       И я не хочу делиться с Ноттом.       Особенно Грейнджер.       — Ты не сможешь заполучить ее, ты же знаешь.       — Знаю, приятель, — говорит он, протягивая мне отрезвляющее зелье и стаскивая с меня ботинки.       Он раздевает меня до трусов и носков.       — Она само совершенство.       — Безусловно.       — Великолепная задница.       — Точно.       — А какие сиськи.       — Она потрясающая.       — Не смотри на ее сиськи.       — Даже не мечтаю об этом.       Я вздыхаю.       Грейнджер никогда не примет меня в таком состоянии.       В состоянии полной катастрофы.       Джессика сказала бы, что это не катастрофа, а просто путь к исцелению.       Жюстин.       Да.       Грейнджер не нужна катастрофа.       У нее и своих хватает.       Ее тайн.       — Как думаешь, она поделится со мной своими секретами?       — Уверен, что когда-нибудь, — говорит Нотт. — А теперь ложись спать, утром я принесу тебе сытный, жирный завтрак.       Какой благородный.       И заботливый.       — Я люблю тебя, Теодор.       Он смеется.       — И я тебя.       — Я верю.       Закрываю глаза, чтобы земля перестала кружиться так сильно. Отрезвляющее зелье вот-вот подействует.       Я просто посчитаю гиппогрифов.       Раз.       Два.       Я сажусь прямо.       Нотт ушел.       На улице еще темно.       Грейнджер!       Я совсем забыл, что собирался трахнуть ее сегодня вечером.       Я мог бы найти дом Грейнджер. Мог бы проникнуть туда и посмотреть, что происходит. Тогда я узнаю, что она скрывает.       Да. Блестящая идея.       Жозефина сказала бы, что у меня огромный мозг. Полный грандиозных идей.       Пытаюсь найти обувь в комнате, но не могу.       Мне не нужна обувь.       Тайнам Грейнджер будет труднее меня услышать, если я останусь в одних носках.       Я великолепен.       Скажи это, Джессика.       Жозефина.       Жюстин.       Блядь.       Нахожу рабочую сумку. Я переписал адрес Грейнджер именно на этот случай. Мне просто нужно отыскать клочок бумаги.       Зеваю, моргая, чтобы прогнать острую боль в черепе.       И так ясно вижу ее перед собой.       Мы в библиотеке.       Я целую ее так, словно она воздух, которым я дышу.       Мне нравится, как она пахнет.       Аромат не цветочный. Цитрусовый. И мятный, напоминает эвкалипт.       Пожалуй, я просто закрою глаза на мгновение. Просто чтобы представить ее.       Мои сны — единственное место, где я могу ее удержать.