Дежурство

      Стекло неприятно соприкоснулось, слегка стукнулось о плотно сжатые зубы. Ледяная вода касалась губ, стекала по подбородку и капала на грудь. Он чувствовал, как кто-то поддерживал его голову. В нос бил ставший уже привычным запах тухлых яиц.       — Trink etwas Wasser. Das ist nützlich. — Голос у незнакомца тихий и мягкий. Он не говорил на китайском, но понимать всех без переводчика здесь стало тоже давно привычным. Он усвоил с первых дней — язык лишь формально. «Это полезно», — в сознании медленно оседала последняя сказанная фраза. Нехотя разжал зубы. Вода, которую он практически не пил, имела сладковатый вкус, и чуть металлический привкус. Похоже на кровь. Лишь запах иной. От воды в животе стало противно ныть и тянуть.       Тихо застонал, отстраняясь, поворачиваясь на бок, утыкаясь лбом в холодную каменную стену. Послышались шаркающие шаги по полу. Незнакомец тяжело, с шумным вздохом навалился на раковину. Зажурчала вода, вновь наполняя стакан. Он крепко зажмурился, молясь всем богам, до которых отсюда уж точно не могла долететь молитва, о том, чтобы его этот человек оставил в покое. Зачем к нему в камеру вообще кого-то подселили? Столько лет был в одиночестве. Он привык. И теперь эту привычку нещадно рушили, силой поворачивая к себе, прижимая стакан с дурно пахнущей водой к губам и настойчиво говоря:       — Trink.       У него не было сил сопротивляться. И он пил, борясь с захлёстывающей болью в животе. Сейчас он не был уверен, что и правда очнулся у себя в камере. Это было похоже на продолжение наказания. Новым, изощрённым способом, хотя водой он никогда никого не пытал.       — Ni… shi shei? — Собственный голос звучал непривычно глухо, хрипло. Во время наказания он наверняка его сорвал, крича от невыносимой боли. Несколько стаканов этот человек всё же заставил его выпить. Он с трудом приоткрыл глаза, но в камере было привычно темно и лишь свеча, никогда не сгорающая, вечная, не давала этой комнате погрузиться в кромешную тьму. «Вы… кто?» — он спросил это, не сумев почти разглядеть лица мужчины, сидевшего, может, на расстоянии полуметра.       — Ich gehöre zum Sonnenmensch. Josef. — Мужчина говорил тихо и быстро. Слова чужого языка тяжело оседали в сознании, далеко не сразу приходило понимание. Йозеф. Один из людей солнца. Звучало странно. Он не видел солнца с момента заседания суда. Но тогда оно еле проглядывало сквозь серые тучи, которые тяжело нависали над небесным городом.       — Und Sie? Wer sind Sie?       «Кто вы?» — хороший был вопрос. Если бы из раза в раз он не оказывался в той злосчастной пристройке, если бы не подвергался бесчеловечным пыткам, видя рядом суровые лица близких… Если бы всё не повторялось из раза в раз, то от бесконечных избиений и беспрерывного круга боли в пору было бы потерять рассудок, забыть собственное имя. — Jiang Cheng. Yunmen lingzhu. — Он не думал, что однажды ему доведётся произнести это снова. Бывший глава клана вновь отвернулся к стенке, поджимая ноги к животу. Боль медленно отступала, но оставалась противная тяжесть и мерзкое тянущее чувство. После пыток было всегда сложно. Он пытался привыкнуть, но каждый раз всё равно был, словно первый. Буддизм говорил о перерождении. В обществе воспевалась благородная смерть. Но реальность, как всегда, оказывалась намного более жестокой. На долгие часы камера погрузилась в тишину. Цзян Чэн незаметно для себя уснул. Казалось, ему снились те самые люди солнца, хотя он слабо представлял себе их внешность.       С протяжным противным скрипом внизу массивной железной двери скрипнула маленькая дверца, пробуждая от такого короткого, но необходимого сна. Он вообще много спал. Большую часть времени, которую проводил в камере. Через дверцу в их комнатушку попала еда. По помещению разнёсся не самый плохой аромат мяса.       Снова послышались шаркающие шаги. Звон ложки о металлическую посуду. Скрип старой табуретки. Йозеф ел и не брезговал, с аппетитом вгрызался в сочную мясную плоть. Цзян Чэн наблюдал за ним со слабым интересом. У Йозефа был аппетит и заметная бодрость. Он здесь лишь первый день? Очевидно, что стража его ещё не забирала. Цзяня воротило от всего, и не хотелось ничего. За всё время пребывания здесь он ел крайне редко. От вкуса еды тошнило, пусть запах и был не самым плохим. Наверное, это всё из-за сеппуку.       — Du musst essen. — Чэн словил себя на мысли, что ему нравилось, как говорил Йозеф. Его голос. Хотелось, чтобы он сказал что-то ещё, продолжал говорить и не важно что. О себе, о жизни или даже о погоде. В пристройке всегда было жарко и душно. Как и… тогда. Железная миска с пищей ударившись о пол, со звоном опустилась рядом. Ароматный запах мясного заставил желудок болезненно сжаться. Есть хотелось, но он не мог себя заставить. И смысла особого не было. Раны затягивались сами, органы восстанавливались, а без воды и еды можно было существовать без особых неудобств. Он привык. Жизнь в камере было единственным, к чему он действительно привык.       — Du musst etwas essen, — более настойчиво повторил Йозеф. Когда они успели перейти на «ты»? Он должен есть? Цзян Чэн не видел в этом особого смысла, а настойчивость соседа начинала раздражать.       — Х-хie-xie… Bu… bu xiang chi…— Аппетита не было. Есть совсем не хотелось. Только в животе тянуло от голода. Но это чувство не могло подтолкнуть его хоть что-то положить в рот.       — Willst du nicht essen? Bist du dumm? Ich glaube, ja.       Цзян Чэн не сопротивлялся, когда ему помогли сесть. Точнее заставили. В руки пихнули железную миску. Он чуть закашлялся от резкого запаха, который теперь бил прямо по рецепторам. Руки тряслись. Он неловко сжал ложку. Картофельное пюре с куриной ножкой. Здесь давали самую разную еду. Бывал и привычный суп из лотосов на обед, и толстые блинчики, политые чем-то приторно сладким с апельсиновым соком на завтрак. Никогда нельзя было угадать, что принесут на следующий приём пищи. Хотя нормальная, даже вкусная еда было последним, чего ожидаешь от подобного места.       — Iss oder ich helfe dir. Möchtest du? — Цзян еле заметно покачал головой и набрал в ложку немного картофельного пюре. Зубы прошлись с неприятным скрежетом о железо ложки. Йозеф засмеялся. — Kannst du nicht mit einem Löffel umgehen?       Чэн промолчал. Он всё умел. Просто редко пользовался ложкой. Не было навыка. Он потом посмотрит, как этот будет мучить рыбу и рис палочками.       — Vorsichtig, bitte. Deine Zähne sind wichtig. — Цзян чуть кивнул и продолжил есть. Теперь осторожнее.       Он думал, что им предстоит в этой камере провести вечность. Он не собирался к кому-либо ещё привязываться, помня, как тяжело было терять при жизни. Но это получилось как-то само собой. Йозеф был не только заключённым, принимающим наказания за грехи, но и работником. Они оба не делились своим прошлым. Тошизо оставалось только догадываться о том, что можно было сотворить при жизни, чтобы тут воздвигли в ранг полудемона. Йозеф работал над созданием некоего перевёртыша и всегда с воодушевлением рассказал о работе. Цзяню казалось, что так будет всегда. А потом был суд. Чэна освободили, изменив наказание. Это было неожиданно. И ещё более удивительным стало то, что отрабатывал он здесь вовсе не все те пытки, а грех уныния. Пытки и казни были лишь сопровождающим фоном. Поддавшись унынию ещё при жизни, и углубившись после кончины, он не мог как следовало анализировать свои поступки и прийти к раскаянию.       — Xiexie, — голос звучал хрипло от волнения. После заседания суда Цзян Чэн попросил пять минут попрощаться с Йозефом. — Yuesifu, ni shi shei? — И Йозеф так почти привычно, хитро улыбнулся. — Wer bin ich doch? — с усмешкой переспросил он. «Кто же я?». — Ich bin nur ein Arzt. Vielleicht werden wir uns wiedersehen. — Он чуть сжал плечо Цзяня. Да, всего лишь доктор. Хотя Чэна устроил этот ответ, но расставаться всё равно было грустно. Грела только мысль, что прощались они не навсегда.