starlight

      Когда Минхо не было в Туиточи, Джисон не знал, куда себя деть. Минхо все чаще приходилось уезжать по делам, а день Джисона стал однотипен. Он просыпался, пытался найти трапезную, читал, прячась в беседках, и начинал улыбаться, когда слышал шорох шин по гравийке. Иногда это оказывался не Минхо, а его друг, заехавший повидаться. Тогда Джисон предлагал другу остаться и подождать Минхо, но никто ни разу не согласился.              Джисон не понимал, что делать со своим телом и со своими мыслями, которые было некому высказать.              Он умылся холодной водой. Дошел до комнаты Минхо, чтобы взять лезвие и побриться. Съел остывший завтрак. Прогулялся по саду. Посмотрел на карпов. Спел им колыбельную. Замолчал. Рассмеялся.              Выпрямился и, отряхнувшись, понял, что должен вернуть себе хоть какое-нибудь общение. Может, написать письмо госпоже Кацуре.              Альтернативой было писать письмо самому себе: не указывать адресата, только отправителя, а потом ждать, когда письмо вернется обратно, и отвечать на вопросы, поставленные самому себе.              Как твои дела? Как обычно.              Что сегодня делал? Ничего.              Как настроение? Тоскливо. Душно. Вязко.              Джисон, дойдя до развилки коридоров, свернул на запад. Прошел несколько дверей, пока не наткнулся на седзи с зажатым между дверьми кусочком красной ткани. Минхо предупреждал, что таким образом слуги пометили комнату Джисона.              Джисон вошел внутрь. Прикрыл дверь.              Просторная комната вмещала в себя два стола для письма. Большие мягкие подушки, стеллажи с книгами, полочки, тумбочки, шкафчики. Много бумаги, кистей — в том числе для рисования. Джисон принялся заглядывать в шкафчики.              Масло. Гуашь. Акварель. Пастель. Минхо попросил купить для него? Насколько Джисон знал, в Японии до сих пор таким не особо пользовались.              Джисон повертел в руках баночку с тушью. Нашел жесткие металлические перья. Отложил их.              Сел за стол.              Рядом со столом лежала пустая картотека. Она была организована по префектурам, в которые направлялись письма, но сейчас картотека пустовала, а разграничительные карточки с названиями префектур одиноко лежали в коробке.              Джисон взял одну из них. Плотный голубоватый картон. Каллиграфическая надпись. Джисон даже у госпожи Кацуры не видел такого красивого почерка. Изящные тонкие завитки — острые на концах, с точным наклоном.              Джисон убрал карточку обратно.              Положил лист бумаги на стол. Нашел подходящую кисть. Госпожа Кацура обучала Джисона искусству письма, а прежде мать корпела над его корейским. Хоть раз в жизни Джисон обязан был написать достойное письмо подобающим образом.              Он не нашел чернил, начал обыскивать шкафы и шкафчики. Откуда-то с верхней полки на него упал черный кожаный тубус.              Джисон открыл его.              Акварельные пейзажи на мягкой тонкой бумаге. Странное извращенное искусство. Бумага не вздулась. Джисон узнал в изображенных местах Туиточи. Сады и аллеи, пластичные крыши, гроздья винограда на ветвях, вьющихся вдоль беседок. Серые, туманно-сизые скалы. Береговая линия. Угрюмо-синие волны и свет, пробивающийся сквозь далекий морской вал.              Этих пейзажей Джисон пока не встречал. Минхо так и не отвел его к морю.              Джисон долго всматривался в разводы красок, в искусно выведенные линии, в выразительность цветов. Черная подпись внизу — Фумико Ояма.              Джисон поджал губы.              Он никогда не спрашивал Минхо о его жене. Минхо никогда не упоминал ее, будто той вовсе не существовало. Он мог говорить о своей троюродной бабке, о ее сестре, умершей еще в младенчестве, о старом конюхе, о его внуках, о прошлых слугах, о незначительных знакомствах — Минхо говорил о всех, кроме Фумико.              Джисон был благодарен ему за это. Он не хотел о ней ничего знать. То, что однажды рассказала госпожа Кацура, казалось ему вполне достаточным.              Джисон вернулся к письму.              Он долго смотрел на белый лист, не понимая, о чем вообще должен писать. Стоит ли упоминать Минхо или лучше только себя? Насколько искренним он должен быть с госпожой?              Он написал первое предложение. Перечитал. Понял, что это никуда не годится, и скомкал лист. Попытался снова. Не то. Вновь смял письмо. И еще раз. И опять. Джисон начинал все заново, а потом переделывал, переписывая пару слов. Наконец, у него получилось нечто дельное, и Джисон широко заулыбался, а после мазнул кляксой по бумаге.              Чернила впитались в нее. Клякса расползлась в разные стороны неровной клеклой звездой и пустила тоненькие лучики к самым красивым иероглифам, портя даже их.              Джисон раздосадовано стукнул по столу, смахнул вниз всю скомканную бумагу и уставился на седзи. Ему показалось, что за плотной оконной бумагой промелькнула тень. Плавная, точеная, с бесшумными шагами.              Джисон прикрыл глаза. Лег на пол.              Он встал совсем недавно, но ему вновь хотелось спать.              Джисон выдохнул. Взял чистый лист. Переписал письмо. Высушил. Принялся искать конверт. Хотел было убрать в него письмо, но вгляделся в собственные слова. Теперь их сочетания казались изомерными. Толку в его письме не было, но составлено оно было красиво. Жаль, что не написано. Его иероглифы разъезжались в разные стороны. Символы оказывались разного размера, линии — разной толщины.              Джисон все думал о Фумико.              О ее почерке. Теперь он знал, что это Фумико подписала картонки для картотеки. Понял по схожести с подписью на акварелях.              Джисон представил, как каждое утро — рано, после завтрака вместе с Минхо — Фумико приходила сюда и разбирала почту. Как она перебирала множество писем, отправленных ей, и отвечала на них, формулируя мысли неизбежно четко и холено. Она заполняла картотеку — в ней было столько писем, сколько Джисону не придется написать за всю жизнь. А после за картотекой приходили слуги, и они низко кланялись Фумико, прежде чем забрать картотеку и отправить письма всем тем людям, которые горели от нетерпения получить от Фумико хоть пару строк.              Затем она, быть может, шла в сад и велела принести ей мольберт. И рисовала небо — так ясно, как оно никогда в действительно не выглядело.              Джисон положил голову на стол. Его единственное несчастное письмо лежало рядом. Он почти задремал, но кто-то постучал в дверь, и Джисон встрепенулся.              — Господин Ояма вернулся и спрашивает о вас, — Того проникла внутрь кабинета. Она, поджав губы, взглянула на Джисона, а после перевела взгляд на пол, усыпанный скомканной бумагой. — Вы писали письмо? — удивленно спросила она.              — Быть может, я воспроизвел пару кандзи. И, не поверите, я даже вспомнил, как пишется мое имя, — Джисон встал из-за стола. — Отправьте это, пожалуйста, — он подошел к Того и отдал ей письмо.              — Вы посылаете его в Корею?              — Видимо, мои кандзи вполне читабельны, — подметил Джисон.              — Вы не наклеили марки, — Того смотрела ему в глаза. Джисон знал, что она о нем думала. — Для Кореи нужно много марок.              — Много? — Джисон улыбнулся. — Боюсь, в счете я не так хорош, как в письменности. Надеюсь, вы займетесь этим.              — Госпожа Ояма всегда сама клеила марки, — сухо бросила ему Того.              — Неужели я похож на Фумико? — Джисон старался держать тон. Старался не выдать того, что его сердце забилось чаще.              — Не похожи. Совсем нет, — Того натянуто улыбнулась.              Она проводила его взглядом, дождавшись, пока Джисон скроется за поворотом.              Он не понимал, отчего в этой женщине так много неприязни к нему, но он ощущал это пренебрежение, с которым она относилась к Джисону, к его словам, к его приказам. Минхо ничего не говорил слугам, но все прекрасно понимали, на правах кого здесь появился Джисон, и даже если испытывали к нему неприятие, то тщательно его скрывали. Госпожа Того в свою очередь предпочитала открыто показывать неудовольствие обществом Джисона. Но не в присутствии Минхо.              Джисону было плевать.              Абсолютно все равно.              Он понял, что не спросил у Того, где именно Минхо его ждет.              Джисон дошел до трапезной, но не обнаружил его. Вернулся к кабинетам — Минхо не было и там. По пути назад Джисон заглянул в свою рабочую комнату и увидел, что бумагу с пола убрали, а тубус вернулся на свое место.              Минхо отыскался в общей комнате. Он, сидя с идеально ровной спиной, перелистывал книгу, которая лежала на небольшом столике. Рядом с книгой стоял чайник со свечным подогревом и две чашки горячего чая. Минхо отпил из одной, поднял на Джисона усталый взгляд. Тут же поставил чашку на место, улыбнулся.              — Ты был чем-то занят? — Минхо склонил голову на бок и будто ожил, утратив скульптурные черты. Стал теплым, настоящим, уютным.              Джисон сел рядом с ним, мазнул губами по его губам, уставился на Минхо с глуповатой улыбкой.              — Уже секреты за моей спиной плетешь? — Минхо положил ладони на его щеки и огладил их большими пальцами, смотря Джисону прямо в глаза. — Ну и ладно. Красивый ты. За красоту все прощаю.              Джисон смущенно повел головой, сбрасывая ладони Минхо со своего лица.              — Я написал письмо госпоже Кацуре, — Джисон подбился Минхо под бок, заставляя себя обнять. Милый его Минхо. Славный. Теплый.              — Насплетничал про меня?              — Рассказал, как ты моришь меня голодом, не пускаешь к морю и травишь одиночеством.              — Прости, — Минхо взял ладонь Джисона в свои руки, принялся перебирать его пальцы. — За время отъезда работы навалилось. Скоро я совсем осяду дома.              — Не торопись. Я уже привык к этой отраве, и жизнь без тебя проще, чем с тобой. Никто не отрывает меня от дел только для того, чтобы завалить обещаниями.              — Прости.              — Это мы уже слышали, — Джисон рассмеялся.              — Хочешь к морю? — Минхо поцеловал его запястье.              — Хочу.              Минхо поднялся с пола, потянул Джисона за собой. Засуетился. Потребовал принести накидки.              — Там обычно ветрено, — он накинул на Джисона плащ и закрепил фибулу возле шеи. — У нас есть часа три, а потом мне придется вернуться в город.              — Будет поздно.              — У меня важная встреча и ужин. Быть может, останусь там. У Чана или сниму комнату. Пока не знаю.              Джисон промолчал. Он взял Минхо за руку и сжал его ладонь покрепче. Кожа была сухой и теплой. Джисон любил его руки. Ему нравилось, что ладони Минхо были чуточку меньше. Нравилось, что Минхо понимал, когда нужно вложить свою ладонь в ладонь Джисона, а когда стоило самому сжать его руку.              Они сошли вниз с главного крыльца, пересекли каменный мост и прошли немного на восток, плутая в лабиринте нежно-зеленых яблонь.              Джисон пересказывал Минхо сюжет книги, которую прочитал на днях. Пожаловался на то, как он, читая ее, сидел на скамье под старой ивой, а потом начался дождь, и книга намокла и взбухла.              — Могу выписать еще одну. Такую же.              — Не надо. Я ведь уже дочитал.              Затем они уперлись в высокую беседку с тонкой каменной крышей. Джисон набрел на нее пару дней назад, и тогда она показалась ему интересной — на столбах были вытесаны какие-то божества или, вероятно, сюжеты древних книг. Он спросил о них у Минхо, но тот лишь пожал плечами.              — Может, мой дед еще знал и помнил, что это, но мой отец — уже нет. Рано или поздно подобные вещи забываются.              Они свернули на север. Теперь весь их путь представлял из себя спуск. Идти стало проще, и от того Джисону казалось, будто море тянет его к себе.              Сады закончились, начались зеленые поляны. Стоило только кронам расступиться, как Джисон сразу же увидел море. Оно — бойкое, резкое — пряталось где-то внизу, за спинами почерневших скал. Его волны ударялись друг о друга, как обычно бывает в заливах, и острыми языками царапали небо.              Джисон рванул ближе к обрывам, и Минхо тут же вновь перехватил его руку. Они дошли до тропы, ведущей вдоль скалистого берега.              Морской воздух бросался на Джисона плотной волной. Он дышал им, он кутался в него и был до безумия счастлив.              — Где-то здесь впадает подземная река, да и вдоль берега проходят разнонаправленные течения, — заговорил Минхо. — Море спокойно лишь в маленькой заводине, но опытные рыбаки знают путь, которым можно выйти к тихим волнам. Здесь много подводных скал, и немало шхунок разбилось в этих местах.              — Лодка Фумико тоже? — спросил Джисон, тут же жалея о своем вопросе. Он впервые произнес ее имя при Минхо.              — И ее лодка тоже, — рассеяно кивнул Минхо. — Но не совсем здесь, а чуть севернее, где есть причал.              — Прости.               — Ничего, — Минхо остановился. Замолчал. Повернулся к Джисону. — Просто, будь аккуратен. И, пожалуйста, ни в коем случае не купайся, — он повеселел и рассмеялся, очевидно, вспоминая их первую встречу.              — И как я буду пополнять запас доверия?              — Я попрошу нагреть для тебя офуро.              Они прижались друг к другу плечами, теснясь на узкой тропке. Минхо вел Джисона дальше вдоль берега, пока они не уткнулись в лестницу, выбитую в скальной руде. Она заменяла тропу и вела вниз, к самому морю и к узкой полоске золотистого пляжа.              Солнце просочилось сквозь тучи, и те будто растворились во внезапной ясности неба.              — Мы пойдем туда? — Джисон кивнул вниз.              — Не стоит. Лестница скользкая, и я не хотел бы сломить шею. Да и виды с той стороны лучше, — Минхо потянул Джисона дальше.              Они прошли еще пару сотен метров, пока не оказались на скалистом утесе, накренившемся над морем. Утес походил на израненный клюв старого орла. Минхо повел Джисона ближе к острию утеса. Он весь зарос высокой травой и осокой, где-то рядом в межскалье журчал ручей, а огромные валуны торчали над травой и напоминали статуи божков со стершимися силуэтами.              Джисон дошел почти до самого края. Взглянул вниз. Обрыв, и сделать шаг, и бурлящее море.              — Джисон, иди сюда! — позвал его Минхо.              Джисон обернулся и побежал обратно, но запнулся о камень, который не разглядел в траве, и плюхнулся на землю. Минхо тут же подлетел к нему и поднял под локоть.              — Зря я показал тебе это место. Знал же, что ты упадешь. А что, если в следующий раз соскользнешь со скалы? — Минхо вздыхал и кряхтел, и потому напоминал Джисону госпожу Кацуру. Бывали моменты, когда внутри Минхо проклевывалась старая скрипучая госпожа, которая нравоучала и сетовала. Джисон был уверен, что эта госпожа обладала завидным крючковатым носом и цепляла на него очки.              Джисон ничего не ответил.              Ему было безмерно хорошо. Он доковылял до огромного валуна и сел на траву, оперевшись на него спиной. Минхо прочесал его волосы руками, пытаясь пригладить и привести в смотрибельный вид. Набурчал что-то еще, поцеловал в лоб, в кончик носа. Сел рядом.              Джисон схватился за его плечи, потянул Минхо вниз и заставил опустить голову на свои колеи.              Минхо разлегся на траве, прикрыл глаза, а когда вновь их распахнулся, Джисон встретил его любовным взглядом.              Красивый он у него. Мягкий. Хороший.              Джисон принялся проглаживать волосы Минхо, почесывать и ворошить. Минхо улыбнулся, прикрыл глаза. Устроился удобней.              Джисон долго на него смотрел. На его длинные черные ресницы, на прямые брови, на маковое зернышко родинки около кончика носа, на миловидный контур губ и на скулы, придающие лицу легкую правильную грубоватость. Все, что было в Минхо, Джисон впускал в свое сердце.              Минхо задремал.              Джисон запрокинул голову. Ветер нес облака к морю и куда-то дальше, к океану. Они истончались у горизонта и исчезали в небытие. Солнце приятно грело, и ветер не казался резким.              Джисон продолжал перебирать волосы Минхо, прикрыв глаза и уперевшись затылком в валун. Он начинал любить Туиточи.              Ему хотелось склониться над Минхо, хотелось сжать его в крепких объятиях, и целовать его лицо, его шею, его руки. Хотелось его тепла, его любви, его спокойствия. Джисону нужен был этот человек. И он боялся, что эта нужда обернется горем, но он упивался ей и продолжал с аккуратной нежностью.              Вдали послышались голоса.              Кто-то из слуг звал Минхо, а когда понимал, что Минхо не отвечает, начинал звать Джисона. Голосов становилось все больше, иногда они оказывались совсем близко, но Джисон и Минхо были скрыты от этих людей.              Джисон не откликался.              — Господин Ояма! — кричали люди.              — Господин Каору! — вторили их голоса.              Но Джисон знал, что это не их имена. Минхо — не Ояма. Джисон — не Каору. Кто-то придумал это. Кто-то, кто не был Джисоном, и поэтому Джисон не мог отозваться.              Когда голоса затихли, совсем исчезли, Джисон понял, что до этого дышал неспокойно. Он провел тыльной стороной ладони по лицу Минхо, и тот открыл глаза.              — Ты не отозвался, — тихо проговорил Минхо.              — Ты тоже. И, насколько мне известно, ты, как и я, не глух и не нем.              — Давай притворимся, будто это не так.              Минхо вновь закрыл глаза, взял руку Джисона в свою. Джисон завалился на бок, сползая спиной с валуна, и лег рядом с Минхо. Уткнулся носом в его макушку.              Минхо устал.              Джисон, пускай и не знал, отчего, — тоже.              — Я куплю тебе краски и холсты, — тихо проговорил Минхо. — Новые.              — Зачем?              — Чтобы ты снова рисовал.              Трава над ними зашелестела, ветер сделался чуть сильнее, но они были скрыты от его буйств. Море вгрызалось в скалы и шипело, и взрывалось, как бочонок неправильного саке. Странно, Джисон совсем не слышал птиц.              Теплый Минхо пробрался в его объятия. Теплый Минхо уткнулся куда-то в ребра. Спрятался под плащ Джисона.              Джисон водил рукой по спине Минхо, гладил его и надеялся, что на утесе не водится змей.       ____________________              Ночной воздух проникал в комнату Минхо сквозь едва раздвинутые седзи. Море пробиралось внутрь, подхваченное легким ветерком, — оно, пропитав воздух, втекало в комнату и делало ее прохладной. Но Джисон чувствовал лишь жар.              Он нависал над Минхо, придавливая его к перинам, и Минхо смотрел на Джисона полуприкрытыми глазами. Джисон делал толчок, и Минхо выпускал стон, и тянулся к Джисону руками, и хватался за него, и не отводил взгляд. Джисон ощущал его всем нутром. Хотел Минхо еще ближе, чуть жестче, чуть быстрее.              Минхо жаром сжимался вокруг его члена, подавался к Джисону, просил поцеловать. Джисон наклонялся еще ниже, касался губами губ Минхо и не закрывал глаза полностью во время поцелуя. Он хватался за каждую возможность взглянуть на него.              Проводил ладонями по его щекам, по шее, по груди, скользил по напряженному животу. Минхо весь раскраснелся, но казался бледным на фоне разметавшихся черных волос и темно-синих простыней. Такой красивый. До рези в глазах и всем теле. Всегда его. Только его. Плавно-податливый, нежный, мягкий, грубоватый, неосторожный, бесстыдный.              Джисон вбивался в него, не меняя той ритмичности, которая всегда вынуждала Минхо вестись на все его касания.              Джисон потянулся за поцелуем, принялся выцеловывать его губы то мягким клеванием в уголок, то долгим поцелуем в припухшую нижнюю. Дождался, пока Минхо приоткроет рот, скользнул кончиком языка и почувствовал, как Минхо легонько его прикусил. Джисон застонал ему в губы, кончая.              Оторвался, завершая последние толчки.              Он вышел из Минхо. Поцеловал, устраиваясь сбоку, и развел его ноги шире, проник в него пальцами. Правую руку опустил на его член. Джисон водил рукой по стволу, пока пальцами давил на простату. Пальцы легко скользили в нем. Джисон чувствовал липкую вязкость спермы. Она вытекала из Минхо, и он сжимался, а Джисон толкал пальцы глубже. Минхо стонал и, пытаясь быть тише, тяжело дышал. Он дотянулся до бедра Джисона, впился в него ногтями.              Джисон смотрел Минхо в глаза, и они казались черными в полумраке комнаты. Луна поднялась чуть выше, и теперь ее свет впечатывался в их тела. Он застыл на Минхо, отражаясь от испарины на лбу. Волосы Минхо взмокли у корней. Джисон хотел его целовать.              Хотел снова оказаться в нем. Хотел уткнуться в изгиб его шеи, расцеловать его грудь, живот, плечи.              Он обвел большем пальцем головку, огладил над уретрой и надавил на простату, чувствуя, как Минхо весь напрягся, кончая ему в ладонь. Джисон вынул из него пальцы, вытирая их о простыни, и мазнул правой рукой по сделавшемуся мягким животу Минхо.              — Я тебе душу выем, дурной ты мой, — зашипел на него Минхо, устало потянувшись за краем простыни и вытирая живот от спермы. Он вдруг замер. Уставился в потолок — такой же белый, как и во всех комнатах.              Джисон тихонько рассмеялся, лег рядом с ним, закинув на него ногу и положив голову на грудь. Милый Минхо. Славный и жуткий, и возмутительно бесчестный. Джисону казалось, что его утянуло в беспутство вслед за Минхо, но он все чаще считал, что и сам не имел никогда ни чести, ни приличия. Зачем честь, если есть счастье? Зачем приличия, когда может быть так хорошо?              Джисон растерял весь стыд еще тогда, когда посмел поцеловать Минхо и дотронуться до его языка своим.              Джисон прислушался к сердцебиению Минхо и понял, что оно поутихло. Приподнялся. Минхо по-прежнему лежал с полуприкрытыми глазами.              — Ты куда? — Минхо повернулся на бок, смотря, как Джисон накидывает халат, нелепо путаясь в ремешке и наступая на него босыми ногами.              — Попрошу нагреть воды, — Джисон вышел, прикрыв седзи.              Он старался ступать как можно тише, но шаги все равно казались слишком громкими в кромешной тишине Туиточи. Джисон дошел до развилки коридоров и увидел свет где-то в глубине северного крыла. Огонек выплыл навстречу Джисону из-за поворота.              Джисон ждал, пока свет ни приблизился, и тогда Джисон смог разглядеть Того с керосиновой лампой в руках. Едва заметив Джисона, Того приглушила свет, будто надеясь, что все-таки сможет уйти незамеченной. Но Джисон дождался ее. Она застыла перед ним, похожая на призрак в заброшенном замке, и заговорила первой:              — Вам что-то надо?              — Чтобы вы попросили нагреть воду и наполнить мою ванну.              — Почти все слуги сейчас спят, — Того вновь была непроницаема.              — Почти, но не все же? Думаю, можно разбудить кого-нибудь сейчас и дать на завтра отгул, если нехватка рабочих рук на одну ванную столь ощутима.              — Возможно, насчет отгулов стоит посоветоваться с господином Оямой.              — И потревожить его? Да, вы правы, сию минуту, — Джисон развернулся, ожидая, что Того его остановит, но она не сделала этого. Он ощутил себя полным дураком, когда, пройдя уже несколько метров, развернулся обратно и нагнал Того. — Вы же понимаете, что мои указания равносильны указаниям господина Оямы?              — Я боюсь, это вы не понимаете, что это не так, — она мягко улыбнулась.              — Можете оставить мне сколько угодно своих гадливых улыбочек и молчаливых претензий, но, прошу вас, выполните то, что должно. Если вы считаете, что я не опущусь до того, чтобы начать кляузничать господину Ояме, вы ошибаетесь. Это более достойно, чем избегать своих обязанностей.              — Я не избегаю их. Я придерживаюсь заведенных порядков.              — Тогда извольте наполнить ванную. Если не хотите никого тревожить, сделайте это собственноручно. Мне плевать. Но через двадцать минут все должно быть готово.              Джисон боялся, что его злость окажется чрезмерно явной. Боялся, что голос даст слабину.              Какая глупость — он не мог победить женщину. Не мог одолеть того, кто был ниже его по статусу, в абсолютно детской и неважной борьбе, которая была бессмысленна, бестолкова, до идиотизма глупа. И глупцом всегда оставался Джисон. Он выходил победителем из словесных перепалок, но они вновь и вновь повторялись, что означало лишь одно: на деле Джисон ни разу не победил.              С ним просто не считали уместным спорить, как не спорят с маленьким ребенком, не понимающим самых простых, логичных и вразумительных доводов.              Само собой, Джисон не собирался фискалить на Того. Не собирался ябедничать и признавать, что ему смеют перечить. Да и кто?              Обычно Джисон брал свое двумя способами. Он ударял первым и стирал кулаки о чужие лица, но по весьма очевидным причинам он не мог ударить Того. Джисон язвил, ехидничал и давил на больное, но и тут Того укорачивалась. Все, что знал о ней Джисон, — это ее непоколебимая верность Минхо. Но даже она не была ее больным местом.              Джисон оказался бессилен, и его выводило из себя существование Того.              Он вернулся к Минхо и лег рядом с ним, положив голову на его плечо.              — Почему ты так долго? — сонно пробормотал Минхо? Он укутался в одеяло, но Джисон понял, что ему по-прежнему было холодно, и обнял его.              — Не мог найти никого из слуг.              — Странно. Завтра будет большой ужин… Ты же помнишь про ужин? — он дождался от Джисона невнятного угуканья. — Сегодня ночью полдома на ногах.              — Может, поэтому никого и не нашел, — Джисон поежился.              — Не замерз?              — Неа. А ты?              Минхо покачал головой.              Ну и лжец.              Джисон совсем навалился на него. Минхо под одеялом был голый и немного липкий. Не приставучий. Они молча лежали, и Джисон почувствовал, как Минхо уткнулся ему в макушку, а потом засопел. Пригрелся.              Где-то вдали, в коридоре, отзвучали тихие шаги. До Джисона донесся короткий скрип, а потом все затихло.              Джисон выпрямился, привстал. Подобрал Минхо на руки — тяжелый. Родной такой. Джисон надеялся, что не разбудит его, но Минхо проснулся, сонно зацепился за его шею руками и тихонько рассмеялся. Кряхтя, Джисон потащил его сквозь комнаты в свою ванну. Он неловко подцеплял седзи то ногтями или локтем, то пальцами ног, и отодвигал в сторону.              — Зачем так далеко? — хрипловато выдохнул Минхо.              — Чтобы не шастали рядом.              Он опустил Минхо в ванную, и вода плеснулась, чуть перелившись за края.              — Не холодно? Не горячо?              — Сойдет, — Минхо зевнул. Он моргал медленно и чуть заторможено. Джисон не знал, сколько Минхо спал вчера, но надеялся, что выспится к завтра.              Джисон скинул с себя халат и забрался в ванную напротив Минхо, подбирая к себе ноги. Вода выхлестнулась вниз. Места осталось совсем мало, и Минхо согнул ноги в коленях. Джисон принялся намыливать его, пенить голову, скользить мыльными руками по спине, по рукам, по шее. Минхо совсем проснулся, проморгался.              — Я сам дальше, — он легонько оттолкнул Джисона.              — Смущаться будешь? — Джисон усмехнулся.              — Теперь самое время, — Минхо уставился на него в упор. — Иди давай. Ложись.              Джисон нехотя вылез из ванной и чуть не поскользнулся на пролитой воде. Обтерся. Взглянул на Минхо, который следил за ним, не переставая и не шевелясь, и хмыкнул носом.              Джисон прикрыл за собой седзи, накинул спальные одежды, забрался под одеяло. Он слышал, как вода плещется за стенкой. Закрыв глаза, ждал, хотя знал, что Минхо вернется к себе.              Вода затихла.              Босые ноги отмерили десятки шагов по комнате. Шаги утихли. Седзи распахнулись и вновь закрылись, и Джисон почувствовал, как теплое тело прижалось к его спине. Как Минхо вновь закопался в его макушку, как забросил на Джисона руку и просунул свою ногу промеж его.              Джисон не шевелился, боясь спугнуть. Быть может, даже перестал дышать.              — Люблю тебя, — прошептал Минхо. Джисон впервые услышал, как Минхо произносит эти слова. Они будто бы подразумевались сами собой, и Минхо никогда не считал нужным их говорить или не находил подходящего момента.              Прежде любовь Минхо была оглашена его действиями и чужими ртами, но теперь он сам о ней говорил, а Джисон ничего не мог ему ответить, потому что делал вид, что спал. С мыслями об этом он заснул по-настоящему, а когда проснулся, понял, что Минхо больше его не обнимает, но лежит рядышком — на спине, скрестив руки, совсем как покойник.              Небо еще было окрашено утренней полутьмой. Стрелки часов, расположенных в общей комнате, должно быть, едва перевалили за четыре.              Что разбудило его так рано, Джисону оставалось только гадать. Может, легкий холодок, потому что Минхо утянул одеяло на себя, но даже сам в него не укутался. Чудак. Джисон поцеловал Минхо в лоб, поправил одеяло. Усмехнулся.              Он наспех оделся, не завязывая всех завязок и не застегивая всех застежек. Вышел в коридор и прокрался до развилки. Хотел свернуть в южное крыло, но уставился на север — в те коридоры, из которых пришла Того. Что она там делала? Минхо говорил, все северное крыло завалено хламом.              Джисон, недолго поразмыслив, ушел в северную часть, тут же пожалев, что не взял с собой лампу. Он углубился в коридоры, свернул. Того вышла отсюда.              Джисон принялся распахивать седзи одну за другой. Он видел старую мебель, покрытую белыми простынями. Какие-то коллекции. Комнату с фарфоровыми вазами. Комнату со статуэтками. Стопки запылившихся книг, запертые сундуки. Шкафы, полные старых одежд. Мотки шелка. Джисон провел по ним рукой. Размотал красный шелк, захотел укутать в него Минхо. Представил, как Минхо — нагой и в полудреме или с этой своей ухмылочкой — смотрит на Джисона, пока он заставляет шелк струится по его шее, груди, бедрам.              Джисон убрал все обратно. Покинул очередную комнату. Он дошел почти до конца коридора, но так и не нашел того, что искал, хотя сам не понимал, зачем здесь бродит.              Последняя седзи.              Джисон тихонько раскрыл ее и проник в комнату. Она не походила на те, что Джисон видел прежде.              Никакого хлама. Небольшой столик с пустой вазой. Керосиновая лампа на подставке. Огарки свечей на небольшом комоде. Неубранная кровать.              Джисон запрокинул голову.              Синий потолок, похожий на море возле Туиточи.              Джисон прошелся по комнате, провел рукой по книжной полке — понял, что снял слой пыли. Казалось, хозяин комнаты вышел совсем недавно, и он вернется с минуты на минуту, застав Джисона за преступным разглядыванием чужой собственности. Но пыль давно осела, и шагов Джисон не слышал.              Он опустился на пол возле одного из шкафов, принялся открывать дверки и выдвигать ящички. Нашел акварельную пастораль, на которой вдоль пляжа Туиточи были растянуты рыболовные сети, а у самого горизонта, за пределами заводи, виднелись рыбацкие лодчонки. Нашел несколько небольших этюдов с обрывками морских пейзажей и фрагментами знакомых беседок. Нашел эскиз особняка, наброски коридоров, вид на море сквозь порванную седзи.              Фумико.              Вновь та же подпись.              Теперь Джисон знал, чья эта комната.              Он подошел к седзи, бумажная ячейка в которой была светлее всех остальных, и отодвинул ее в сторону. Замер, затаив дыхание.              Джисона тут же окатило морским воздухом — тяжелым, влажным, но от которого становилось проще дышать. Солнце подбиралось к горизонту, скользя маленьким серпом где-то в необъятной дали морских вод. Джисон видел их. Видел неясные силуэты черных скал, видел извилистый изгиб берегов и утес, на котором он был вчера с Минхо.              Эта комната оказалась единственной, из которой открывался подобный вид. Туиточи, находившийся на холме, был окружен садовыми деревьями, но перед этой комнатой сад проваливался в низину, и казалось, будто деревья в аллеях были вырублены специально, лишь бы из этой комнату удалось рассмотреть перистую поверхность моря.              Джисон застыл, околдованный видом, но осознание заставило его сердце забиться чаще.              Эта комната принадлежала Фумико.              Эта комната не принадлежала ему.              Но отсюда Джисон мог видеть море.              Джисон убрал рисунки на прежнее место, закрыл седзи. Вновь начал шарить по шкафам. Нашел несколько фотокарточек. Пару писем. Он хотел прочесть их, но в коридоре послышались шаги, и Джисон резко подскочил с места. Выпрямился, вытянулся, обернулся.              Встретился взглядом с Того.              — Что вы здесь делаете? — проскрежетала она.              — Мне не спалось, — зачем-то ответил Джисон.              — Вам не стоит здесь находиться.              — Почему? Потому что эта комната была комнатой Фумико? — Джисон добавил в свой тон едкость.              — И по-прежнему ей остается, — Того обвела взглядом каждый угол и вновь уставилась на Джисона. — Вы понимаете, что это значит.              — Не смейте.              — Вам здесь не место. Не обижайтесь на правду, но попробуйте взглянуть ей в глаза.              — А на что обижены вы? На кого? На меня? — Джисон издал задушенный смешок. — За то, что я занял ее место?              — Я не держу обиды на вас. Вы — не более, чем дитя, не осознающее, что занять ее место невозможно, как бы вы ни старались. Я не понимаю, зачем он вас сюда привел. Не понимаю, как он посмел это сделать. Фумико любили все. Неужели он надеется, что люди, помня, какой она была, полюбят вас?              — Я не стану унижать себя угрозами вам. Вы, должно быть, сошли с ума. Мне жаль вас, госпожа Того, но в следующий раз попытайтесь вникнуть в то, что вы собираетесь сказать, прежде, чем вы произнесете это вслух.              Джисон вышел из комнаты, заставив Того отступить в сторону.              Она была права.              Она была чертовски права, потому что как иначе объяснить увиденное? Почему Минхо сохранил все так, как было? Он сказал, что заметил Джисона, когда тот рисовал море. Быть может, он вспомнил о Фумико. Увидел в Джисоне ее.              Джисон, поджав губы, метался по коридорам. Он забился в какую-то пустую комнату, сел в угол. Все вокруг молчало. Сквозь приоткрытые седзи просочился первый утренний свет.              Джисон достал из рукава письма и фотокарточки.              Ее почерк. Ее почерком были подписаны даты, были подписаны имена. И почерк Минхо. Джисон бегло просмотрел написанное им, и сердце сжалось от обиды. Это было прежде. Но было же. Письма, посвященные не ему.              Джисон сжал в руках одну из фотокарточек и увидел Минхо, который широко улыбался, стоя рядом с высокой женщиной. Он узнал старую иву около большого озера, узнал разветвление троп.              Джисон всмотрелся в лицо Фумико. Оно было бледным, почти белым — даже светлее, чем у Минхо. Ее прямые густые волосы были чернее теней. Тонкий узкий нос с высокой переносицей, правильный чувственный контур губ, завораживающе прекрасная улыбка, большие глаза с заостренными уголками, узкие плечи, маленькие изящные ладони с длинными тонкими пальцами.              Она была красивей всех женщин, что когда-либо видел Джисон. Ее красота казалась чем-то ярким, озаряющим, ослепительно-мягким. Джисону показалось, что он перестал дышать. Хлюпнул носом. Слеза упала с его кончика прямо на изображение Минхо и тут же впиталась.              Джисон размазал слезы по лицу. Убрал фото в карман.              Выпрямился. Сбежал. Дошел до своей туалетной комнаты, тускло радуясь тому, что никого не встретил по дороге.              Джисон снял зеркало со столика, взял его в руки и, сев на пол, уставился на себя.              Он пытался разглядеть свое отражение, но мысли были столь оглушающе громкими, что все перед глазами плыло. Джисон больше не позволял себе плакать. Он был спокоен.              Он думал о том, что будет дальше.              О договоре, в котором стояла его подпись.              О том, что же он сделал со своей жизнью. Что натворил, во что ее превратил, каким стал.              Ничего уже не исправить.              Джисон ошибся. Он был не прав. Так чертовски не прав. И теперь за эту ошибку он будет расплачиваться всю оставшуюся жизнь.              Он думал о Минхо. Думал о его теплых руках, о его словах, о его голосе, о взгляде, об обещаниях.              Джисон содрогался об одной только мысли о нем. Он его ненавидел. Он винил его. Винил себя. За то, что позволил себе так просто обмануться, за то, что Минхо его обманул.              Джисон хотел, чтобы все слова Минхо были правдой, хотел этого до окостеневающего душащего ужаса. Но Минхо солгал ему насчет самого главного, а значит, на остальное можно было и не рассчитывать.              Минхо его не любил. Или, вероятно, любил не так, как Фумико.              А Джисон любил Минхо до одури, до непонимания, до безрассудства и глупости, и он ощущал отвращение к себе, отвращение к Минхо. Он давился злобой, неприязнью, омерзением и не понимал, кому посвящены эти чувства. Ему было гадко, тесно и неуютно в собственном теле, и стены сомкнулись над ним, и злость тисками сжала грудь.              Джисон тяжело дышал. Он отложил зеркало, прикрыл глаза, откинулся на стену.              Это походило на отрезвление.              Седзи заскользили — Джисон услышал деревянный шорох. Скрип половиц. Кто-то опустился рядом с ним на колени, дотронулся до его руки — и Джисон передернуло. Вывернуло наизнанку. Он распахнул глаза и вырвал руку из ладоней Минхо.              — Что с тобой? — Минхо вновь начал ковыряться в нем взглядом. Всегда так делал. — Иди ко мне, — он удивленно уставился на Джисона, помотавшего головой, будто не веря в то, что Джисон мог ему отказать. — Иди сюда, ну же, — Минхо раскрыл руки, пытаясь обнять Джисона, но тот сильнее вжался в стену.              — Прости. Плохой сон, — хрипло выдохнул Джисон. — Мне надо… Пожалуйста, не трогай меня сейчас.              — Хорошо. Не буду, — Минхо застыл, держа свою ровную спину прямой.              — Уйди.              — Я же не…              — Пожалуйста, Минхо, — Джисон впился в него взглядом.              Минхо растерянно поднялся с коленей и уже подошел к выходу, но остановился.              — Я буду рядом, за стеной.              — Хорошо. Пусть так, — Джисон раздраженно мотнул головой. — Только не здесь, Минхо. Только не здесь.