starlight

      Это неправда.              Минхо не мог его не любить. Это было просто невозможно. Он всегда смотрел на Джисона так, будто Джисон остался последним разумным человеком на Земле.              Поэтому Минхо не был способен его обмануть. Он не заставил бы Джисона запереть себя среди чужих людей в полном одиночестве. И ради чего? Неясно.              Нет, той комнате должно было быть иное объяснение, более разумное и правдоподобное. Джисон пока не решил, какое именно, но оно обязательно должно найтись, потому что сейчас Джисон сидел на деревянной подставке для вазы, а Минхо нависал над ним, проходясь по голове Джисона деревянным гребешком. Минхо выравнивал пробор, зачесывал волосы аккуратнее, заправлял пряди за уши и пшикал чем-то из баллончика.              — Жди, пока не высохнет, — приказал Минхо.              Он придвинул ближе к Джисону чашу с теплой водой, нанес ему на лицо крем для бритья и лезвием заскользил по щекам, над губой и по подбородку, заставляя Джисона слегка запрокинуть голову. Джисон сохранял полуулыбку и не мог стереть ее с лица. Сосредоточенность Минхо умиляла его, очаровывала. Сегодня ранним утром ничего не было. Сегодня утром был не Джисон, это были не его мысли.              Все хорошо.              — О чем задумался? — спросил Минхо. Он вновь наклонился к Джисону, чтобы доработать пропущенный участок.              — Отдай мне комнату Фумико, — легко обронил Джисон и тут же вскрикнул, прикладывая руку к щеке.              — Черт, Джисон, милый, прости, прости меня, убери руку, ну же, дай посмотреть, — Минхо сбросил бритву в чашу и, суетясь, закружился по комнате. Взял белое полотенце и, смочив его в чистой воде, подлетел к Джисону. Начал протирать его щеку от выступившей крови. Прижимал к ней полотенце, ожидая, пока кровь остановится. — Вроде ничего страшного. Только не выдавай меня Чану, если он спросит. Скажем ему, что это боевое ранение. Что ты подрался с котом или не подружился с шиповником.              — У нас нет кота, — сощурился Джисон.              — Как по мне, великое упущение, — Минхо отбросил полотенце в сторону, разглядывая царапину Джисона. — Я бы хотел рыжего. Или лучше двух. И серого, но с белыми полосочками. Обычных дворовых котов.              — Минхо, ты пытаешься меня отвлечь? — рассмеялся Джисон.              — Что? Нет. Нет, с чего ты взял?              — С того, что я спросил про комнату Фумико. Я хочу жить там.              — Но ты не будешь.              — Почему?              — Слишком далеко от моей комнаты. Как я без тебя?              — Тогда будем жить там вместе. Комната большая, больше моей и больше твоей.              — Джисон, мы не…              — Там вид на море, Минхо.              — А у тебя есть садик, я не понимаю…              — Почему ты не показал мне эту комнату? Ты же знал, что я всегда мечтал жить с видом на море.              — Потому что я не хочу, чтобы ты жил в комнате покойницы, Джисон.              — Этому дому минула не одна сотня лет. Здесь все комнаты — это комнаты покойников. Ты не хочешь, чтобы я жил в ее комнате, — понимающе кивнул Джисон.              — Не хочу. И ты не будешь. Кто тебе вообще рассказал, что это была комната Фумико?              — Никто. Я сам все понял. Сложно было бы не понять, но ты, похоже, держишь меня за дурака.              — Я никогда не считал тебя дураком.              — Даже когда я ставил подпись и обещал остаться здесь?              — Да, даже тогда. Я был тебе благодарен. Я не хотел больше оставаться один — не здесь. Но теперь у меня есть ты. И ты в последнее время зарываешься в мыслях и ничего мне не рассказываешь. Почему? Что я сделал не так, Джисон? — он смотрел на него снизу вверх и казался отстраненно холодным.              — Ничего. Все хорошо. Я просто пытаюсь тебя понять, и пока у меня не особо выходит.              — Плохо. Потому что я тебя, кажется, тоже перестал понимать.              Минхо раздраженно обтер руки и вышел из комнаты.              Джисон спрыгнул со своего постамента, заскрипел половицами. В комнате было слишком холодно. Он вышел в коридоры, по дороге поймал слугу и велел ему растопить очаг в беседке на озере.              Озираясь по сторонам, Джисон дошел до мостков, когда угли в очажке уже распалились до красна. Он раскрыл книгу, в которую спрятал письма и фотокарточки. Мельком он прочитал пару писем еще вчера, пока перебирал фото, но теперь было время спокойно все обдумать.              «Милая моя Фумико,              Джисон признал небрежный, но по-особенному аккуратный почерк Минхо.              Пишу тебе в спешке, потому что уже завтра встречусь с твоим дядей. Я надеюсь, что это письмо успеют доставить в ночь до нашей встречи. Я все время думаю о тебе. Думаю о твоих словах. Иногда мне кажется, что прежде — до тебя — я и не мыслил, и если тебя не будет рядом со мной, мыслить я перестану. Поэтому завтра я попрошу твоей руки, даже если мне вновь предложат кого-нибудь из своих сестер и то же приданное. Оно ничего не стоит.              Ты стоишь всего. И ты знаешь об этом, вот что самое горькое. А от того, что это ведомо и другим, слаще не становится. Поэтому, прошу, будь сильна. Ради меня, Фумико. Или ради того, чтобы выбраться оттуда. Последний рывок — и новая жизнь. Я так ее жду. Не думаю, что смогу полюбить кого-нибудь еще. Поэтому, если завтра меня ждет провал, я найду иной путь.              Жди. Если не завтра, то скоро.»              Джисон переложил письмо под форзац страниц.              Достал следующее. Все остальные письма были напечатаны на машинке, а даты — подписаны Фумико. Самое свежее письмо Джисон перечитал дважды.              «Фумико,              Будь осторожна. В городе все твердят о буре, но я волнуюсь не из-за нее. Сегодня я встретил сама знаешь кого. Мне тошнотворно даже его имя. Он расспрашивал о тебе — странно, не находишь? Я ничего не сказал, все отнекивался и юлил, но не думаю, что мои слова могли хоть как-то на него повлиять. Он для себя все решил.              Может, даже в море тебе будет спокойней.              Я приеду, но не скоро. Или ты ко мне приезжай. Буду ждать.»              Должно быть, в письме говорилось о той самой буре, в которой погибла Фумико. Даты сходились.              Даже в море тебе будет спокойней. Поэтому Минхо винил себя? Должно быть, он писал о дяде Фумико — о господине Ивакуре. Госпожа Кацура иногда рассказывала про него — не только из-за Фумико. С ним было связано много баек: горячий человек, скорый на жесткость и жестокость.              Джисон убрал все письма, вернулся к фотокарточкам. Он с трудом сдерживал улыбку, глядя на Минхо, который казался совсем юным. Джисон старался не смотреть на Фумико, но его стараний оказывалось недостаточно. Он увидел фото, на котором не было Минхо, лишь Фумико. Она сидела прямо в этой беседке, будто напротив Джисона, и держала в руках газету.              Джисон представил, как он меняет листы, не сминая ни один из них. Как после сворачивает газету в трубочку и бредет по саду.              На каждой скамейке, в каждом закутке, вдоль каждой тропы Джисон теперь видел ее. Она была жива. Она дышала и улыбалась, и Джисон даже слышал ее смех, когда дождь ближе к полудню зашелестел по крышам. Он капелью пробивался сквозь монотонное журчание. Джисон не мог закрыть уши, не мог закрыть глаза.              Джисон сидел в своей комнате у крыльца, выходящего на внутренний садик, и ждал, когда закончится дождь.              — Прости меня за утро, — послышался голос Минхо. Его руки набросили на Джисона плед, укутали. — Если ты хочешь вид на море, я сделаю пристройку и подрублю аллеи. Думаю, все сладится уже к весне, — он сел рядом с ним.              — Не стоит. Я это не подумав. Ты был прав: я слишком быстро привыкаю к капризам. Точнее, к тому, что они исполняются.              — А разве должно быть иначе? — коротко рассмеялся Минхо.              Джисону хотелось сказать, что все иначе и есть. Потому что, если бы Минхо действительно исполнял все его требования, из бывшей комнаты Фумико давно бы уже вынесли все вещи, словно прежней владелицы и не бывало. Но все осталось как прежде. Все кажется нетронутым после последнего ее появления в комнате, — странно, жутко, похоже на алтарь, который нельзя разрушить и разворошить.              Джисону хотелось додавить эту тему. Хотелось понять, почему Минхо вообще так поступал — с собой, с ним. Но теперь разговоры о Фумико казались чем-то страшным, способным все переменить и перевернуть с ног на голову. Минхо мог не так ответить, Джисон мог не так понять, и тогда все стало бы еще хуже. Проще было бы замолчать, а там само образуется.              Джисон сидел, приткнувшись к Минхо.              Минхо не знал о его прежних мыслях, но Джисону хотелось извиниться за них.              Вечерело.              По низинам пополз туман, и море где-то там — вдали — загромыхало раскатами волн. Сумерки расстелились по полям, и мгла зависла под кронами деревьев.              В саду зажги бумажные фонари.              В комнату к Джисону постучали, вынуждая оторваться от спокойствия и подтолкнуть задремавшего Минхо. Они вдвоем вышли к первым гостям в большую залу с потолками, украшенными гирляндами. Небольшие столики были практически приткнуты друг к другу, но гости обошли их и направились прямо к Минхо, почти упуская из вида Джисона.              Среди этого наплыва он рассмотрел единственное знакомое лицо. Чан лишь издалека кивнул Минхо, сразу подходя к Джисону, неловко забившемуся в углу. Рядом с Чаном была невысокая девушка с невыразительным округлым лицом, но с юркими живыми глазами. Она бесшумно, с плавным изяществом плыла по комнате и сдержанно улыбалась, хотя Джисон не замечал в ее улыбке кротости. Все в ней импонировало ему.              Чан подошел ближе, и девушка тоже приблизилась к Джисону.              — Вечера, Тору Каору, — быстро откланял свое Чан. — Это госпожа Сато, свет моих очей и боль моего сердца.              — И течь в его накоплениях, — улыбнулась госпожа Сато. Джисон, приметив тяжелые серьги в ее ушах, понял, о чем она говорила. — Я давно хотела с вами познакомиться. Иногда Чан зачитывал мне письма Минхо, и я находила их до уморительного очаровательными. А теперь у меня есть возможность встретиться с вами вживую.              — Теперь и я хотел бы увидеть те письма, — Джисон приметил, как именно госпожа Сато называла своего мужа.              — Боюсь, все письма пришлось уничтожить во имя чести Минхо, — покачал головой Чан.              — Что ж, предмет мотивации был не столь велик, — усмехнулся Джисон.              — Хоть кто-то со мной согласен, — госпожа Сато кивнула.              Кто-то из гостей позвал Чана и он, откланявшись, исчез в толпе. Джисону стало неловко. Госпожа Сато не собиралась уходить.              — Это правда, что вы на спор согласились на подобное имя? — тихо спросила госпожа Сато, уводя Джисона в сторону.              — Что?              — Чан сказал, вы проспорили Минхо.              — Спора не было, но мне столь часто говорят про мое имя, что я уже понял: я проиграл, — Джисон расслабился. Этой женщине было обо всем известно, с ней он мог быть относительно честным.              — Рядом с вами Минхо выглядит победителем, — кивнула госпожа Сато. — До поездки в Корею он был сам не свой, а тут будто весь переменился. Предположу, что вы этого не заметили, но если бы вы знали его прежде… — он тяжело вздохнула. — Спасибо вам.              — Почему все благодарят меня, будто я принес какую-то жертву? — рассмеялся Джисон.              — Вы сошлись с Минхо. Разве в этом нет жертвенности? — она смешливо улыбнулась.              — Господин Каору? — кто-то прервал их незнакомым Джисону голосом, и Джисон обернулся, сталкивая с низким поклоном молодого господина. За ним стояло еще несколько гостей, и Джисону пришлось чуть отойти, чтобы позволить им всем выстроиться перед собой и госпожой Сато.              — Простите, нас друг другу еще не представили, — Джисон неловко перекатывал слова.              — Есиоко, — молодой господин вновь поклонился. — А это мои хорошие друзья — Такаяма и его госпожа. Мы хотели поблагодарить вас за то, что господин Ояма снова решился пригласить гостей. Уверены, без вашей руки тут не обошлось.              — Не знаю, растрою ли я вас этим, но тут нет моей причастности. Акайо сам все организовал, а мне, к счастью, оставалось лишь наблюдать со стороны.              — Вы не любите праздников? — госпожа Такаяма растеряно взглянула на него.              — Это не то, что я подразумевал, — Джисон лукаво сощурился. — Я не силен в организаторстве и абсолютно не умею справляться с последствиями, поэтому, надеюсь, Акайо и их возьмет на себя.              — А мы надеемся, что он войдет во вкус, — затрепетала голосом госпожа Такаяма. — Мы так скучали по Туиточи. По здешним видам, по садам, по дому. Раньше людей было еще больше — представьте, как все вокруг сияло! Фумико знала толк в людях, в обществе — жаль, что вы не были с ней знакомы.              — Мне тоже, — Джисон натянуто улыбнулся.              — А господин Ояма, вы ведь давно его знаете? — спросил Есиоко.              — Довольно, — Джисон чуть склонил голову на бок.              — У вас интересный… — Есиоко на мгновение задумался — …интересный акцент.              — Это не акцент, — рассмеялся Джисон. — Это говор. Что уж, буду честен. Я вырос в небольшом поместье в горах совсем далеко от цивилизации. У меня в учителях были два старика, которые вечно спорили между собой и давно не слышали живой молодой речи. А мне теперь всю жизнь смущаться своих слов.              — Что вы, ваш говор довольно мил, пусть и далек от привычной нам речи, — возразила госпожа Такаяма.              — К тому же, говорят, вы прекрасно поете, — добавила госпожа Сато. — Ничто не делает речь более прекрасной, чем пение.              — Быть может, это слегка неприлично, но мне было бы интересно послушать, — внезапно оживился господин Такаяма. — Мой хороший друг преподает музыку, и он привил мне любовь к этому искусству.              — Боюсь, я не такого рода певец, и в моем репертуаре только народные баллады и детские колыбельные.              — Так даже лучше, — госпожа Сато перестала казаться Джисону другом.              — Фумико никогда не звала певцов, так, может, вы оживите наш вечер, — подначивал господин Такаяма.              — Кстати, поговаривали, что Фумико совершенно не умела петь, — его жена на миг замолчала. — Удивительно, что ей что-то не давалось.              — Не то, чтобы не давалось, — поправил ее Есиоко. — Она просто брала не шире октавы.              — И все же это доказывает, что она была человеком, — госпожа Такаяма покачала головой. — Когда она спускалась с крыльца, выходя к гостям, казалось, в ней больше чего-то от духов, нежели от человека. Как сейчас помню, — она отвлеклась куда-то в сторону и нашла взглядом Минхо. — Фумико шла чуть позади господина Оямы, но все смотрели на нее. Хотя, соглашусь, там было, на что взглянуть. Вы знали, что в Туиточи приезжали художники — и заграничные тоже — лишь бы попросить ее позировать для картины? Но она всем отказывала. Не хотела, чтобы ее изображение гуляло по рукам.              — Она в принципе была скромна, — кивнул господин Такаяма. — Удивительно, сколь прекрасным может вырасти человек, несмотря на среду. Ее дядя — теперь я уже не боюсь своих слов — был ужасным человеком. Он не позволял Фумико общаться со своими дочерями. Запрещал ей показываться перед людьми, и какое счастье, что господин Ояма заметил ее в тот день. А она оставалась благодарной всему семейству Ивакура. Но, думаю, она все равно была рада застать смерть дяди.              — Вы знали, что каждый год она посылала в провинции по двести мешков риса? — Есиоко каждому заглянул в глаза.              — Это много? — уточника госпожа Такаяма.              — Достаточно, чтобы прокормить несколько деревень.              — Теперь мое восхищение ей безгранично, — Такаяма тяжело вздохнула. — Ее смерть — трагедия. Как господин Ояма справляется с этим? — спросила она Джисона.              — Трудно сказать, — замешкавшись, Джисон поджал губы. В какой-то момент ему показалось, что все присутствующие забыли о нем и больше не утащат его в диалог. — Он… трепетно хранит воспоминания о ней.              — Тяжелая потеря, — вздохнул Есиоко. — Должно быть, господину Ояме одиноко в таком большом доме. Конечно, здесь много прислуги, но это не то общение, которого он заслуживает.              — Но поэтому господин Каору и прибыл сюда, верно? — госпожа Такаяма с тревогой заглянула Джисону в глаза. — Скрасить его одиночество. Пережить потерю проще, когда рядом друг.              — И все же это не то, — пробормотал Есиоко. — Спасибо вам, господин Каору, что поддерживаете господина Ояму. Надолго вы в Туиточи? Поддержка друга важна, но вы, должно быть, скучаете по дому. Когда я в отъезде, дела копятся горой, и после разобраться с работой практически невозможно.              — Я пока не думал о сроках, — задумчиво протянул Джисон. — Скучать по дому не приходится — мне не по кому. А работа… Я свое отработал, — он тихонько рассмеялся. — Надеюсь, больше не придется.              — О, так вы богатый наследник, — захихикала госпожа Такаяма. — Еще и одиноки. Может быть вы, как и ваш друг, спасете какую-нибудь девушку от жестокого одиночества.              — Боюсь, у господина Каору уже есть любимая, — несколько грубо втиснулась в разговор госпожа Сато.              — Вы собираетесь жениться? — Такаяма была полна интереса и внезапно возникнувшего энтузиазма.              — К несчастью, сердце моей возлюбленной отдано другому человеку, — Джисон печально улыбнулся. — А встретить иную любовь я уже не надеюсь. Я топлю свои печали в безделье и в рисовании и собираюсь всю жизнь прожить холостяком. Но, с вашего позволения, я оставлю эту тему.              — Вот и встретилось два одиночества, — тоскливо протянул господин Такаяма. — Выходит, господин Ояма тоже скрашивает ваши дни.              — Получается, что так, — уклончиво улыбнулся Джисон.              — Тебя нельзя выпускать в общество, — зашипела Такаяма на мужа. — Просили же оставить тему. Лучше расскажите, господин Каору, побольше о рисовании. Вы упомянули его.              — Рассказывать особо нечего. Я, считай, самоучка. Сначала меня обучала мать, а многим позднее — одна пожилая госпожа. Она видела во мне тот талант, которого не замечаю я.              — Только вы и не замечаете, — рассмеялась госпожа Сато. — Господин Ояма постоянно говорил о ваших морских пейзажах и уверял, что мы должны увидеть их хоть разок.              — Морские пейзажи? — госпожа Такаяма блеснула взглядом. — О, Туиточи — это прекрасное место, чтобы рисовать море. Помнится, Фумико тоже рисовала здесь свои акварели. Хотя она в принципе много рисовала и дарила картины друзьям. Пара ее работ есть и у нас, верно? — она взглянула на мужа.              — Да, — тот кивнул. — Кажется, Фумико подарила их нам, когда мы впервые посетили Туиточи. Мы только переехали в город, и нам все говорили об этих местах. Господина Оямы не оказалось дома, поэтому Фумико показала нам все и попросила сразу же отбросить формальности. Она велела слугам дать пару розовых саженцев для нашего сада, и с тех пор она стала нашим другом.              — Господин Каору, кажется, господин Ояма вас зовет, — обратилась к Джисону Сато.              — Что? Разве?              — Да. Я видела, как он помахал нам и вышел на крыльцо, — торопливо объяснила госпожа Сато. — Прошу нас простить, — она откланялась остальным.              — Мне очень лестно наше с вами знакомство, — бросил Джисон, следуя вслед за ней.              Стоило им только выйти на крыльцо, как госпожа Сато остановилась. Она хмуро взглянула на Джисона, и тот понял, что никакого Минхо рядом нет.              — Зачем вы привели меня сюда?              — Я хотела увести вас от этих людей, — ее голос червоточил негодованием. Она спустилась с крыльца и пошла в сторону троп, ведущих вглубь сада. Джисон последовал за ней. — Как вы их терпели? Я не могла на это смотреть.              — О чем вы?              — Да, им неизвестно, какие отношения связывают вас с Минхо, но их разговоры… Каждый раз, когда вы наконец-то могли хоть слово вставить о себе, госпожа Такаяма уводила диалог в сторону, и все послушно следовали за ней. А вы — вы в том числе! На вашем месте я не удостоила бы этих людей ничем большим, чем сухое приветствие, — она шла быстро и вольно, и Джисон едва ли поспевал за ней. Теперь он понимал, сколь сильно эта женщина подходила Чану. Или, вернее, он подходил ей.              — Это гости Минхо. Я не мог нагрубить им.              — Могли! Это ваше право. Минхо богат и знатен, а вы — человек, которым он дорожит сильнее, чем кем бы то ни было. Для него нет ничего более значимого, чем ваше слово.              Джисон очень хотелось верить в слова госпожи и раньше он считал их истинной, но теперь знал, что для Минхо есть более значимые вещи. И тем не менее, отчасти Сато была права.              — Люди будут слушать Минхо, — продолжила она. — Минхо слушает вас. Дайте всем это понять. Прошу вас. Минхо корит себя тем, что вам здесь одиноко. Он знает об этом и ничего не может поделать, потому что у него есть свои обязанности. Чан говорил, что Минхо устроил этот вечер не просто так. Он хотел, чтобы вы познакомились с людьми и нашли себе круг общения. Тех, кого можно было бы позвать в Туиточи, чтобы разделить с вами время.              — Я не знал об этом, но, признаться, надеялся, что смогу с кем-нибудь сойтись. Думал об этом и вчера, и сегодня, но теперь мои надежды поубавились. Я не смогу стать по-дружески близким с теми людьми, которые, слыша о картинах, продолжают говорить о людях, а не о красках.              — Жаль. Потому что я надеялась стать вашим другом, но в красках ничего не смыслю, — рассмеялась Сато. — Зато я смыслю в литературе. У меня есть собственный сборник хокку. Я дарила один Минхо — кажется, это единственная поэтическая книга в его доме. Может, это станет нашей точкой соприкосновения?              — Думаю, я нашел ваши стихи. И теперь с уверенностью могу сказать, что я, в свою очередь, ничего не смыслю в литературе. И все же я хотел бы стать вашим другом.              — А я по-прежнему хочу стать вашим, — госпожа Сато улыбнулась.              — Кажется, задумка Минхо увенчалась успехом.              — Но он мог и не звать сюда всех этих людей.              — Тогда от кого бы вы меня спасли?              — От общества своего мужа, который чрезмерно глупеет, когда встречает Минхо. Знаете ли вы, что они вытворили в прошлый раз, когда я оставила их наедине с бутылкой вина и горящим очагом? Ах, наш бедный ковер! Наши бедные гобелены! И мой бедный муж, который принялся тушить их вином.              Джисон рассмеялся.              Госпожа Сато начала рассказывать обо всех разрушениях, которые Чан и Минхо учинили в ее доме. Затем рассказала о Чане, о себе. Начала расспрашивать Джисона о прошлом.              С госпожой Сато было легко. Почему-то Джисон не стеснялся рассказывать ей всякие нелепости и даже нечто постыдное. Их разговор напоминал ему тот короткий период из детства, когда он уже достаточно повзрослел, чтобы перестать быть ребенком, но недостаточно вырос, чтобы превратиться во взрослого. Они с мальчишками — другими несчастными, которых жизнь вынудила работать раньше отведенного — собирались возле костра, разведенного на каменном причале, и рассказывали друг другу байки.              Он не заметил, как луна скользнула на пик неба, а дорожка вывела их с госпожой Сато прочь из сада, ближе к морю.              — На самом деле, я давно не рисовал, — проговорил Джисон. — С тех пор, как расстался с госпожой Кацурой, — ни разу. Меня утомило рисование, и я начал его ненавидеть, а теперь скучаю, но кое-что не дает мне вернуться.              — Что именно?              — Гордость, — Джисон пожал плечами.              Они прошли вдоль обрыва, и Джисон увидел лестницу, выбитую в камне. Влажные скалы блестели, отражая свет луны.              — Вы хотите спуститься к берегу? — спросила госпожа Сато.              — Да. Но Минхо сказал, что это опасно, и в прошлый раз не пустил меня.              — Но вы, само собой, его слушать не собираетесь, — Сато понимающе улыбнулась.              — Не сегодня.              — Почему? Я могу подождать здесь. И я отвлеку Минхо, если это потребуется.              — Спасибо, — немного погодя ответил Джисон. — Я буду благодарен.              — Ступайте осторожно.              — Само собой, — бросил Джисон, уже начиная спускаться.              Он хватался руками за скалы, опирался на них, уходя все ниже. Тропа оказалась скользкой, и пару раз Джисон терял дыхание, ожидая, что упадет, но он успевал поймать равновесие прежде, чем его тело рухнуло бы вниз с отвратительно головокружительной высоты. Джисон не мог разглядеть берега — он казался чернильной кляксой, глубокой, с нечеткими очертаниями. Джисон лишь слышал волны и видел блики, скользившие по их гребням, когда луна вытекала из-за туч.              Когда море стало оглушительно громким, Джисон понял, что достиг конца лестницы, и ступил на каменистый пляж. Пляж углублялся, вдавался под скалы, в небольшую пещеру, которую нельзя было увидеть сверху, и в ее глубине Джисон заметил очертания чего-то, смутно походящего на крышу.              Джисон прошелся вдоль береговой линии, но его внимание вновь и вновь приковывал домик.              На сердце сделалось неспокойно.              Джисон ушел глубже, под своды пещеры. Его зрение прояснилось, и тьма уже не казалось столь густой. Джисон дошел до домика — возле него были развешаны рыболовные сети, и снасти валялись вокруг дома, окружая его странной паутиной.              Домик оказался больше, чем Джисону повиделось сначала. Старый, неказистый, из потемневшего от сырости дерева. Джисон поднялся на крыльцо и постучал в двери, но никто ему не ответил. Тогда он раскрыл их и вошел внутрь.              Одна единственная комната скрывала в себе два разных мира. С одной стороны, у входа, Джисон снова смог разглядеть смотанные сети. Он увидел небольшую керосиновую лампу, стоящую прямо на полу. Рядом — спички и остатки сигар в стеклянной банке. Джисон зажег лампу и поднес ее к потертому потолку.              Вторая часть комнаты сохранила отголоски жизни. Небольшая лежанка со старыми татами, сундук со ржавым замком и стены, полностью покрытые морскими пейзажами. Бумага отсырела, но яркость красок не поблекла. Джисон уже знал этот почерк кисти.              Фумико.              Он подошел ближе и сорвал один из рисунков. Всмотрелся в знакомые виды. Снял со стены новый лист. Джисон начал обрывать акварели, пристально рассматривая линии и изгибы и понимая, что ни один из рисунков не подписан. Бумага в его ладонях мялась, комкалась, и на миг Джисону показалось, что по его запястьям поползла краска. Он всмотрелся в разводы на руках, в полумраке пытаясь распознать их цвет. Это были внезапные тени.              Половицы скрипнули.              Джисон резко обернулся и увидел перед собой нож, рукоять которого сжимал невысокий юноша. Его влажные длинные волосы были неровно подстрижены, словно обрублены, вырваны или сожжены на концах. Они разметались по его грубому лицу, по плечам. Глаза блеснули черной злостью и животным страхом, сухие губы плотно сжались.              — Простите, — пробормотал Джисон, отступая. — Я не знал, что здесь кто-то живет. Я уже ухожу.              — Кто ты? — прорычал мальчонка, и Джисону показалось, что он старше, чем Джисон предположил изначально.              — Тору Каору. Я живу в Туиточи. В том большом доме на холме.              — Кто тебя послал? — его речь была странной, слегка разрозненной. Он подошел ближе, поднял кончик ножа, и тот почти уткнулся Джисону в шею. Джисон выронил лампу. Она разбилась.              — Никто. Я хотел взглянуть на пляж и увидел этот дом, — выговорил Джисон на выдохе. — Я постучал и подумал, что дом заброшен, а потом увидел картины — я не собирался их забирать, только взглянуть хотел.              — Можешь забрать, — юноша убрал нож в ножны, прикованные к его поясу. — Нобу они больше не нужны.              — Я, пожалуй, все-таки их оставлю, — Джисон выровнял дыхание. — Прости. Я уже ухожу.              — Не говори Акайо, что Нобу вернулся, — попросил он. — Никому не говори. Нобу не хотел возвращаться, но там было еще хуже.              — Не буду, — он начинал понимать, что не так с этим человеком.              — Клянешься самым дорогим, что у тебя есть?              — Клянусь жизнью своей матери, — пообещал Джисон.              — И жизнью отца.              — И его тоже, — Джисон кивнул.              — Это хорошая клятва. Нобу она нравится.              — Спасибо, что отпустил меня.              — Прости. Нобу не хотел напугать хорошего человека. Нобу хочет, чтобы плохие люди боялись его, — он начал раскачиваться, перекатываясь с пятки на носок. — Иди. Нобу надо ловить рыбу.              — Здесь? — удивился Джисон. — Здесь опасно.              — Не беспокойся о Нобу. Нобу знает, как пройти между течениями, отец ему рассказал, — он суетливо перебирал слова, произнося одни звуки тише, а другие — громче. — Нобу будет хранить его секрет в тайне и больше никому не расскажет. Больше никому. Не проси. Не проси. Не проси.              — Не стану. Но все же береги себя, Нобу.              — Буду беречь, — Нобу закивал. — Буду беречь.              Джисон осторожно выскользнул из дома и быстрым шагом, изредка оборачиваясь, пошел прочь. У берега, в тени скал и под их навесом, Джисон увидел небольшую рыбацкую шхунку, которую не заметил прежде. Или до этого ее вовсе не было.              Оглядываясь по сторонам, Джисон дошел до лестницы, попрощался взглядом с лунной дорожкой моря и начал взбираться наверх. Он ожидал увидеть там госпожу Сато, но той не оказалось.              Джисон подождал ее несколько минут, опасливо глядя то на лестницу, то на черное пятно моря. Он попытался выискать взглядом шхунку Нобу, но отсюда едва ли удавалось разглядеть хоть что-то. Скалы и ночь скрывали шхунку от любопытных глаз.              Не дождавшись, Джисон развернулся и почти бегом добрался до Туиточи. Гости уже разошлись, и тогда Джисон понял, что пробыл внизу многим больше получаса.              Он прошел сквозь большой зал, который теперь казался выпотрошенным изнутри. Тихонько улизнул в коридоры, в свою комнату. Сел на расстеленной кровати. Прикрыл глаза.              В доме было удивительно пусто.              Время тонко слоилось по комнате. Джисон думал о Фумико и об обращенных к ней письмам. Если верить словам Такаямы, Ивакура умер раньше Фумико, значит, то письмо предупреждало ее не о нем.              Джисон думал и о Нобу — о том, кем он мог быть и почему прятался в рыбацком домике. Почему Нобу пришлось уйти? Почему он вернулся? Что делали рисунки Фумико в доме больного на голову рыбака? В его болезни Джисон не сомневался: она ощущалась во всем. В том, как Нобу двигался, как говорил, как смотрел на Джисона — скорее всего, Нобу не мог сравниться умственными способностями со взрослым человеком. Он остался ребенком в выросшем теле и был напуган.              Джисону было его жаль. Но в тот миг, когда Нобу наставил на него нож, Джисон начал думать о смерти. О том, что Минхо найдет его тело в старой рыбачьей лачужке — там, куда Минхо просил его не ходить.              Кажется, Джисон задремал, но услышал шорох седзи. В комнате стало светлее. Летний рассвет грозился расколоться над небом.              Минхо сел на пол рядом с Джисоном. Он был хмур.              Джисон не хотел говорить с ним сейчас. Он чувствовал грузную усталость. Долгий день измотал его, и последняя встреча вывернула все наизнанку.              Джисон ничего не понимал.              — Где ты был?              — Гулял.              — Один?              — Сначала с госпожой Сато, но потом мы разошлись, — аккуратно произнес Джисон. — Она показалась мне очень милой и интересной. Честно говоря, я хотел бы надеяться на ее дружбу. Она пригласила меня на обед ко вторнику. Вообще-то, нас вдвоем, но я думал пойти один. Чана все равно не будет. Хотя ты, вроде, тоже занят. Прости, я забыл, что тебе надо закрыть сделку до четверга.              — Зубы мне заговариваешь? — рассмеялся Минхо, тихо и как-то жалко. — Я знаю, что ты ходил на тот берег. Госпожа Сато пыталась тебя прикрыть, но я тоже не идиот.              — Хорошо, — кивнул Джисон. — Ходил, — он уставился Минхо в глаза. Если Минхо так хотел переживать за него по пустякам, то пусть все знает. — Но я не обязывался докладывать тебе обо всех своих передвижениях.              — Джисон, послушай, — Минхо взял его за руку, — я не собираюсь тебе ничего запрещать. Я просто надеялся, что ты послушаешь мой совет. И мне обидно от того, что ты этого не сделал. Ты знаешь, какой сейчас час? Я заметил, что ты исчез еще во время праздника, но кто-то сказал, что видел тебя с госпожой Сато. А потом Чан попрощался со мной и увез свою жену, а ты не вернулся. И не пришел, когда все гости разошлись. Не пришел, когда я приказал слугам обойти весь сад, а сам пошел к морю. Я звал тебя, разве ты не слышал? Я спустился вниз — сам, потому что я не позволю никому из слуг сделать это и подвергнуть себя опасности. И я звал тебя, но ты не отозвался. Потому что, видимо, ты уже был здесь. И ты никому не сказал о том, что вернулся.              — Я не думал, что ты начнешь меня искать.              — Почему?              — Не знаю, — раздраженно выдохнул Джисон. — Прости. Прости меня, я просто не подумал, — он притянул Минхо в объятия. — Не хотел тебя напугать. Ты был прав, там опасный спуск. Там скользко, и я чуть не упал пару раз, но я просто хотел…              Джисон не понимал, чего именно. Но он не жалел о том, что спустился.              Джисон вспомнил берег, вспомнил спуск. Представил, как Минхо — его Минхо, боящийся высоты — спускался там, хватался за выступы скал и звал Джисона. Минхо мог упасть. Мог оступиться и рухнуть вниз.              — Прости меня, — вновь забормотал Джисон, поцеловал его, прижал к груди, заваливаясь на кровать.              Минхо странно затих. Засопел. Джисон любил это сопение. Любил тепло, которое убаюкивающе успокаивало, когда Джисон обнимал его. Любил голос Минхо. Любил его заботу, пускай та не всегда попадала в цель.              Джисон переложил Минхо со своей груди на подушку, закутал его в одеяло, поцеловал в лоб. Вздрогнул от внезапного холода, накинул плащ, вышел в коридоры и прошел на запад, но зачем-то оказался в северной части. Джисон шел, оборачиваясь по сторонам. Начало и конец коридора исчезали во мгле, но Джисон знал, что они скрывают развилки. Однако он шел прямо, и сети бесконечных седзи сбивали его сонный разум с мыслей. Джисон не мог сформулировать их, не мог вникнуть в суть.              Седзи выстроились вокруг него бесконечными стенами, и Джисон понял, что давно должен был повернуть, однако поворота так и не произошло. Он пошел назад, но, кажется, вернулся на прежнее место. Или в другое, потому что потолок здесь был темнее.              Нет, все же прежнее.              Джисон вновь углубился в коридоры, и он постоянно поворачивал направо, и делал круги, и не мог понять, почему седзи не кончались. Тогда Джисон распахнул одну из них, сделал шаг в комнату и понял, что она полностью состоит из дверей. Джисон вновь отодвинул седзи, но оказался точно в такой же комнате. И прошел в следующую, и еще в одну. Здесь, в Туиточи, они все походили друг на друга.              Джисон, судорожно хватая воздух, распахивал седзи, проникал в пустые комнаты и бежал дальше, не понимая, как выбраться и где он находится.              Вдруг Джисон ощутил толчок, почти сбивший его с ног. Стены затрещали, застонали. Седзи затрепетали, и пол треснул. Джисон выбежал из комнаты, оказался в следующей. Толчки ударяли из-под земли, и Джисон бежал дальше, боясь обернуться.              Наконец он распахнул последнюю седзи и оказался в знакомой комнате. В своей.              Минхо больше не было. Должно быть, он испугался толчков и вновь побежал искать Джисона.              Надо было выбираться.              Джисон подошел к седзи, ведущей в сад, но увидел, что одна из ячеек несколько бледнее другой. Он отодвинул седзи, и морской воздух, превратившийся в клубящуюся пронзительную тьму, окатил его холодом. Седзи захлопнулись. Джисон, судорожно дыша, обернулся, и увидел комнату с синим потолком.              Дрожа, он подошел к зеркалу и дотронулся до своего лица, ощущая грубость на кончиках пальцев. Джисон всматривался в свое отражение. Загорелую кожу пересекала небольшая царапина, расчертившая щеку. Черные зрачки впивались в него взглядом. Короткие волосы были взъерошены и торчали в разные стороны. Джисону показалось, что корни волос потемнели.              Голова начала кружиться.              Кожа побледнела, сделалась пепельно-блеклой, тонкой, почти прозрачной — сквозь нее пробился нежный розовый румянец. Джисон провел рукой по волосам, проникая тонкими пальцами сквозь струи прямых прядей, и взглянул на себя большими глазами, чувствуя злобу внутри.              Он узнал ее.              И собственные руки, ставшие чужими, потянулись к шее. Принялись душить. Волосы опутали его, ногти впились в кожу. Зеркало треснуло. Через осколок Джисон увидел Минхо, стоящего у него за спиной.              — Люблю тебя, — сказал Минхо.              И Джисон распахнул глаза.