starlight

      Минхо был мил и учтив.              Иногда Джисону казалось, что он выверял каждое движение, боясь лишний раз прикоснуться без спроса — чертов японский менталитет. Но Минхо не следил за взглядами и уж точно не следил за словами, распахивая перед Джисоном свою тайную корейскую часть, которую скрыл ото всех остальных.              Джисон чувствовал странное доверие Минхо к себе, но оно казалось ему зыбким, как пески мелкогальчатых пляжей или пыль сельских дорог.              Минхо говорил о себе нехотя, но так, чтобы позволить Джисону мысли о близости.              Они встречались каждый вечер, когда госпожа Кацура отпускала Джисона и отходила ко сну. Минхо вел его гулять вдоль набережной или отвозил в город в какой-нибудь небольшой ресторанчик. Иногда люди здоровались с Минхо и обращались к нему по-японски, Джисону становилось неловко, не по себе. Он отступал на шаг назад, кланялся, улыбался.              «Кто ваш спутник?», — спрашивали Минхо, и Минхо отвечал: «Тору Каору, мой хороший друг» — а потом просил оставить их наедине.              — Ты стесняешься того, что я кореец? — спросил однажды Джисон после того, как Минхо отвадил от них нежеланного встречного. Они закрылись в комнатке ресторана. Джисон плюхнулся на пол напротив Минхо, и тот медленно опустился напротив.              — Я опасаюсь за то, как к тебе будут относиться, когда это узнают. О себе мне нечего беспокоиться, и я никогда не был болен стеснением. К тому же, рано или поздно тебе придется взять себе японское имя.              — Это почему?              — Ходят слухи, что через пару лет выйдет соответствующий указ. Всех корейцев обязуют сменить имена. А я от политики далек настолько, насколько это возможно, так что, если уж слухи дошли до меня, они весьма обоснованы.              Минхо, несмотря на свое высокое происхождение и на тот статус, которым наделил его отец, всячески избегал вмешательств в государственные дела. Он жил в своем поместье, следил за своими людьми, за торговлей и биржей. Он предпочитал оставаться сторонним наблюдателем и не казал интереса к собственной стране, спрятавшись от нее где-то на краю земли.              — Я не мой отец. Я все равно ничего не изменю, — пожимал плечами Минхо. — Я никогда не любил конфликтов. Не любил жестокости. Если уж быть честным, я стараюсь закрывать глаза на неисправимое. Так проще, чем душиться каждый раз укором и муками совести. Я бы никогда не поехал сюда, в Корею, если бы не один юридический договор о поставках, который надо было подписать лично. А потом меня уговорили немного попутешествовать. Здесь правда красиво. Но иногда ужасно неуютно.              — Почему? — спросил Джисон, тут же понимая, как глуп его вопрос.              — Я чувствую взгляды неприязни, обращенные на меня, и иногда мне становится дурно от того, как ведут себя мои соотечественники. Но ни одним, ни другим я не угожу. Поэтому я молчу. И поэтому мне так хорошо живется.              Джисон тоже промолчал в ответ. Потому что он, как и Минхо, хотел жить хорошо. А именно так все ощущалось рядом с Минхо.              Между ними были только разговоры.              Они оба хотели большего, Джисон это понимал, но Минхо не позволял то ли ему, то ли себе приблизиться слишком сильно.              Джисон проживал каждый день в ожидании его конца. Стоило только краскам заката утихнуть, он тут же сбегал из дома госпожи Кацуры и несся к Минхо, ждущему его на краю обрыва.              Джисон помнил каждую ночь, но все они слились воедино. Чистое, безоблачное небо или, быть может, всего пара куцых полупрозрачных облаков. Луна, похожая на фарфоровое блюдце. Яркая, как фонари в больших городах и как светлячки в кромешной мгле полей. Россыпь звезд, тянущаяся вдоль черного горизонта, и неспокойное море, шелестящее галькой у подножия скал.              Обычно Джисон и Минхо долго прогуливались вдоль побережья, а после садились возле обрыва и наблюдали за течением ночи. Иногда Минхо позволял своей руке дотронуться до мизинца Джисона. Джисон тут же обращал все свое внимание на Минхо, и ему казалось, что тот вот-вот его поцелует или хотя бы возьмет за руку, но Минхо чопорно улыбался и продолжал свой рассказ или просил Джисона говорить.              — Чего ты замолчал? — посмеивался Минхо. — Сегодня был хороший ужин. По-моему, счет оплачен.              — Я говорю не о чем-то отстраненном, а о себе, — Джисон щурился. — Ценник выше, — склонившись вперед, он надеялся, что Минхо поймет его, но понимания так и не находил.              Впрочем, Джисона и это устраивало.              Он верил, что встречи с Минхо станут чем-то бесконечным и обыденным, а потом госпожа Кацура сказала, что ей наскучили эти места. Она собиралась уехать.              Джисон должен был уехать вместе с ней.              Он не решался сказать Минхо, но уехать просто так, без объяснений и предупреждений, казалось Джисону жестокостью. Все валилось из рук. Кисть неверно скользила по холсту, голос срывался, и Джисон начинал громко кашлять. Госпожа Кацура решила, что Джисон простыл.              Джисону было страшно.              — Я чем-то тебя обидел? — спросил Минхо.              Они ехали вдоль побережья, медленно взбираясь по серпантину скал. Ночной ветер был обманчиво теплым. Море шепталось где-то внизу.              Джисон не знал, что ответить Минхо. Ему казалось, что он не смог бы обидеться на Минхо ни за что на свете. Всему, что делал Минхо, Джисон находил оправдания.              — Госпожа Кацура уезжает в четверг, — тихо проговорил Джисон. — Мы уезжаем.              — Это уже послезавтра, — пресно проговорил Минхо, и Джисону показалось, что они набрали скорость.              — Я знаю. Я знаю, Минхо, — Джисон вжался в сидение. Он не смел посмотреть на Минхо.              — Почему она решила так внезапно уехать?              — Она решила еще недели пол назад. Я просто не мог… Не мог рассказать тебе, понимаешь?              — Нет, не понимаю, Джисон, черт возьми! — Минхо был зол. Джисон понял, что никогда прежде не видел его злости.              Автомобиль несся по грунтовке, Джисон сжимал руками края сидения. Он наконец-то взглянул на Минхо, на его растрепанную ярость и тут же уставился обратно на дорогу. Море становилось все ближе.              — Да остановись ты, твою мать! — закричал Джисон, когда ему показалось, что до обрыва осталось лишь пару метров.              Минхо вжал тормоз. Их тряхнуло, и бампер автомобиля остановился, не долетев пары сантиметров до края обрыва. Минхо замер. Джисон резко развернулся, схватил его за плечи, встряхнул.              — Ты что творишь?! Совсем обезумел? — он оттолкнул Минхо от себя, но тот потянулся руками к Джисону.              — Прости меня, — он положил ладони на его щеки, заглянул в глаза. — Прости меня, милый мой, прости.              Минхо прижался лбом к его лбу. Джисон прикрыл глаза и почувствовал, как губы Минхо прижались к его губам.              Джисон опустил руки на его плечи, скользнул к шее и выше — зарылся руками в его волосы, взъерошивая их и прижимаясь ближе. Джисон мазнул языком по губам Минхо, и Минхо приоткрыл рот, позволяя Джисону проникнуть внутрь.              Руки Минхо спустились к его шее.              Море громко звенело о срезы скал, громыхало измельченной галькой.              Джисон не ощущал того, как долго они целовались, обнимались, вновь начинали целовать друг друга. Знал лишь, что, когда закончили, луна немного сдвинулась на небе. И все вокруг пошатнулось. И Минхо вдруг сделался другим.              Его глаза покраснели. В белом ярком свете луны Джисон мог рассмотреть его черты так хорошо, как не смог при свете дня. Минхо смотрел на него со страхом. Будто Джисон только что сказал ему что-то, но он не произнес больше ни слова. Минхо сам попытался заговорить, но стоило ему только разомкнуть губы, Джисон снова его поцеловал. Медленно, без прежнего напора. А когда отстранился, Минхо опустил голову на грудь. Сжал его руку в своей руке.              Джисон пытался выровнять дыхание, угомонить сердце, потому что, если сейчас Минхо произнесет что-нибудь, Джисон его просто не услышит. Он словно получил все и сразу. Ему хотелось обнять Минхо, прижать к груди, утешить.              Джисон так перед ним виноват.              Бедный его Минхо. Милый его Минхо.              — Не уезжай с ней, — Минхо поднял взгляд.              — У меня нет другого выбора, Минхо, — Джисон устало улыбнулся.              — Есть, Джисон. Ты можешь уехать со мной, — он вдруг стал резок. Сжал его ладонь обеими руками, подался вперед. — Будешь жить в Туиточи. Станешь его хозяином, я обещаю. Ни дня в жизни ты больше не будешь задумываться о деньгах. Ни дня в жизни тебе больше не придется работать. Пожалуйста, Джисон. Тебя никто никогда не побеспокоит. Никто не посмеет. Ты будешь жить так, как ты захочешь. Только останься со мной.              — Когда ты уедешь?              — Когда захочешь. Меня здесь ничего не держит. Если бы не ты, я уехал бы уже давным-давно.              Он печалил Джисона своим взглядом. Переворошил все внутри. Его слова перекатывались в голове, как камни по морскому дну во время прилива. Сталкивались между собой, меняли траекторию. Джисон закрыл глаза. Море взыгралось, и его грохот ворвался в мысли.              — Джисон?       ____________________              — Ты оставишь меня одну? — госпожа Кацура с искренним непониманием глядела на Джисона. Он знал, что это был их последний совместный ужин.              — Я прошу меня за это простить.              — Но куда ты пойдешь, Джисон? Милый, не глупи, — госпожа Кацура растеряно оглядела его с ног до головы.              — Я уезжаю сегодня. И я хочу сказать вам спасибо. За все. Вы стали мне другом.              — И ты мне, Джисон, — она говорила невнятно, тихо. — Подожди секунду, — госпожа Кацура поднялась с места. Подошла к рабочему столику, взяла в руки чернила, лист бумаги. — Иди сюда, — подозвала Джисона.              Джисон увидел, как госпожа Кацура своим каллиграфическим почерком вывела адрес. Джисон не знал его, но название города было ему знакомо.              — Пиши мне письма. И проси, о чем угодно, — когда бумага подсохла, госпожа Кацура протянула Джисону сложенный вчетверо лист. — Ты можешь вернуться. Это адрес моего сына. Я всегда сообщаю ему, куда еду. Он перенаправит письма ко мне. Боюсь, я не знаю, где окажусь завтра. Я все еще по-девичьи ветрена.              — Вы тоже пишите мне. Приятно будет получить весточку от старого друга, — Джисон сел подле стола и впервые написал адрес своего нового дома.              — Только мы расстались, а ты уже указываешь мне на старость, — рассмеялась госпожа Кацура. Смех ее быстро оборвался, когда она взглянула на написанное Джисоном. — Что же ты творишь, — выдохнула она. — Как чуяло мое сердце, как знало, — она печально улыбнулась. — Это твоя жизнь, Джисон. Ты волен распоряжаться ей так, как пожелаешь. Но будь осторожен. И если что — непременно пиши.              — Я не позволю себя обидеть, — кивнул ей Джисон.              Следующим утром он сел в автомобиль Минхо и долго махал госпоже Кацуре, сидя вполоборота. Она плакала. Быть может, о деньгах, потраченных на Джисона.              Их корабль отошел из Пусана спустя неделю. Они прибыли в Фукуоку и полтора месяца добирались до Туиточи. Минхо часто останавливался, чтобы показать Джисону пару красивых мест. Они ходили в храмы. Джисону было не по себе.              Самым страшным днем их поездки Джисон считал тот, когда они остановились в одном из центральных городов. Минхо разбудил его рано утром. Сам указал, во что одеться, причесал, уложил волосы. Поцеловал в лоб, извиняясь за ранний подъем, и отвез Джисона в старое громоздкое здание с душными коридорами.              В самом сердце этого здания их ждал мужчина в строгом костюме. Он сидел за высоким столом на стуле с мягкой обивкой. Его усталый угрюмый взгляд проскользил по Джисону, мягкий голос сказал присаживаться — тоже на стул. Широкая улыбка смягчила недовольство на чужом лице. Джисону показалось, что человек был искренен, и он упорно продолжал смотреть ему в глаза, ища подвоха. Минхо встал позади Джисона, положив руки ему на плечи, и Джисон не понимал, позволена ли сейчас подобная близость.              — Сначала мы превратим тебя в японца, Джисон, — мужчина бегло прошелся рукой по вьющимся растрепанным волосам. Он говорил на корейском. — Минхо, сядь ты уже. Он из-за тебя слишком насторожен.              Джисон удивленно взглянул на Минхо, осознавая, что этому незнакомцу перед ним тоже позволено звать Минхо по корейскому имени. Минхо, закатив глаза, сел в кресло рядом с Джисоном. Сжал его руку. Значит, рядом с этим человеком не стоило бояться.              — Со мной можно по-японски, — сказал Джисон. — Я хорошо его понимаю и бегло говорю.              — Не сомневаюсь. Но, поверь, ты соскучишься по родной речи. Я вот скучаю. Я тоже когда-то был корейцем, но бумаги скажут обратное, — мужчина усмехнулся. — Киоши Сато, — он протянул Джисону руку, ожидая, пока тот ее пожмет. — Или Бан Кристофер Чан, как было изначально. Прости, я забыл, что тебе такое непривычно, — он растерянно убрал руку, поняв, что Джисон жать ее не собирается.              — Странное имя.              — Мой отец был корейским дипломатом, а мать — англичанкой, — Чан начал перебирать бумаги, лежавшие на столе. — Потом в какой-то прекрасный момент оказалось, что отца не жалуют в Корее, а матери некуда податься. Через друзей отец добился японского гражданства, а там уже и подстер следы. Он у меня был тем еще прохвостом.              — И ты весь в него, к нашему великому счастью, — выдохнул Минхо. — Хватит болтать и займись делом. Если хочешь языком чесать, заходи как-нибудь на ужин.              — Не в этот раз. Моя госпожа Сато уже забыла, как я выгляжу.              — Так приходи с женой, чего жмешься.              — Дай пацану пообжиться, а потом тащи в дом всякую нечисть, — отмахнулся от Минхо Чан. — Без обид, Джисон. Точнее… — Чан сощурился. Надел очки и всмотрелся в бумаги. — Без обид, Тору Каору. Минхо, — Чан с подозрением посмотрел на него. — А ты точно Джисона любишь? Джисон, передумывай, пока не поздно.              — Прекращай, — прошипел Минхо. Джисон понял, что Чан ему нравится.              — Джисон, смотри-ка, он боится, что ты передумаешь, — Чан рассмеялся и протянул Джисону бумаги. — Это твои новые документы. Не теряй. Еще одни вряд ли получится достать, особенно когда все будут знать тебя под старым именем. Так, а теперь основное.              Минхо затих. Напрягся. Он долго смотрел на Джисона, прижимавшего к груди кипу бумаг, но стоило только Чану расчистить стол и положить на него последние документы, обратил все свое внимание на них.              Чан взял бумаги. Велел Джисону прочитать. Все на японском.              — Джисон, это договор, — гудение Чана над ухом мешало сосредоточиться. — Думаю, Минхо и так тебе все объяснил, но я считаю себя обязанным внести ясность, потому что знаю, как он объясняет. И я не хочу, чтобы ты оказался обманут.              — Я объяснил все по существу, — фыркнул Минхо.              — Разорвать этот договор ты не сможешь, — продолжил Чан. — Только по обоюдному согласию двух сторон, исключая несколько ситуаций. Приятный бонус: теперь две трети движимого имущества Минхо — ваша общая собственность. Этот идиот и недвижимую хотел, но я — вновь без обид, Джисон — отговорил его.              — Мне все равно, — Джисон поднял взгляд на Чана.              — Ну, как скажешь, — Чан развел руками. — Теперь о неприятностях: тебе запрещено вступать в отношения с другими людьми и запрещено иметь личные счета. При нарушении этих двух пунктов договор разрывается, если вторая сторона — то есть Минхо — этого пожелает. Также при нарушении твое право на его имущество перестает существовать и в случае смерти Минхо действительным остается вариант завещания от второго апреля. То есть тот, в котором твоего имени нет. Если же Минхо нарушает договор, ваше совместное движимое имущество становится твоим. По основным пунктам пробежался, остальное дочитывай сам.              Джисон кивнул.              Он дрожащими руками перелистывал бумаги. Он собирался их подписать. В двадцать с небольшим был готов подвести итог своей жизни и занять то место, которое крайне тяжело будет сменить. Джисон доверял Минхо. Договор пугал. С одной стороны, он обеспечивал Джисону относительную финансовую безопасность. С другой — Джисон обязывал себя любить Минхо всю оставшуюся жизнь.              — Не торопись. Перечитай, если надо, — Минхо сжал его руку. Слегка улыбнулся.              Может, это не так уж и сложно.              — Я все, — Джисон положил бумаги обратно на стол.              Чан выбрал нужный лист, и Минхо тут же поставил на нем свою подпись.              — Тебе нужно будет вписать свое японское имя, Тору Каору, — усмехнулся Чан.              Джисон кивнул.              Он смотрел на подпись Минхо, рядом с которой должен был оставить свою. Чернила капнули, немного задев уголок листа.              — Ничего страшно, — пробормотал Чан. Минхо подорвался с места, начал нервно расхаживать по комнате.              Джисону не нравилось, когда Минхо тревожился. Он вывел иероглифы.              — Спасибо, — тихо произнес Минхо.              Джисон запрокинул голову, видя подошедшего сзади Минхо, и Минхо наклонился, поцеловав его в лоб. Джисону показалось, что Минхо дрожал. В его руках не было четкости и уверенности движений, когда он обвил шею Джисона серебряной цепочкой и кое-как застегнул замок. Кулон в виде маленькой птички обжег кожу холодным металлом. Джисон знал, что у Минхо есть такой же. Он поймал руку Минхо, опустившуюся ему на плечо, и оставил на ней легкое касание.              — У меня начинает создаваться ощущение, что я здесь лишний, — откашлялся Чан. — Валите-ка из моего кабинета и дайте погоревать о госпоже Соте.              В тот же день, уже ближе к вечеру, Джисон впервые увидел дороги, ведущие к Туиточи.              Минхо все время улыбался, пока вел автомобиль. Джисон видел его улыбку сквозь полудрему. Крыша автомобиля была опущена. Стекла немного замылились, но сквозь них проступал розоватый закат, пятнами облепивший небо.              Джисону было тепло и уютно.              Леса казались бесконечными. Дорога — безлюдной, небо — бескрайним. Они пересекли заросшее поле, и до Джисона донесся стрекот цикад.              Вновь лес, уже помрачневший и совсем темный. От заката едва ли осталась полоска луча, когда Джисон увидел высокие ворота Туиточи. Он встрепенулся, выпрямился. Ворота распахнулись — кто-то из слуг отворил их изнутри.              Минхо медленно въехал внутрь.              Джисон впервые увидел сад вживую.              Фото, на которых он был умиротворительно прекрасен, не могли передать той волны тихого покоя, нахлынувшей на Джисона. Конец мая озеленил все изгороди и палисадники, тянувшиеся поокруг высокого дома. Сливовые деревья роняли лепестки на огромный пруд, соединявшийся рвами — узенькими речушками — с многочисленными маленькими прудиками.              Через речушки перекидывались резные каменные мосты. В большой пруд упирались изящные мостки, ведущие к беседке с очагом в центре. Карпы вились вдоль рвов — Джисону едва ли удалось разглядеть их из окна автомобиля.              Где-то вдалеке Джисон увидел еще одну беседку, поросшую глицинией. Тропинки петляли между вишнями и грушами, яблони склонялись над каменными скамьями. Азалии пробивались в полутени дома. Огромные камни окаймляли тропы и образовывали абстракцию, покрытую мхом.              Джисон видел тростинки бамбука, видел веточки темно-бардового злака. Он не мог припомнить всех названий кустарников и деревьев, которые замечал. Цветов было меньше, чем зелени. Они пестрели лишь изредка, и потому все вокруг казалось монотонным тихим смирением.              Минхо остановился возле главного крыльца, и кто-то из слуг тут же взял у него ключи, чтобы отогнать машину. Джисон вылез, оглядываясь и не веря своим глазам. Он запрокинул голову, пытаясь разглядеть особняк.              — Море там, на северо-востоке, — Минхо неопределенно махнул рукой. — Я свожу тебя туда завтра. Покажу безопасные тропы. Ты чего застыл? — он легонько толкнул Джисона. — Красиво, да?              — Очень.              — И будет еще сотни лет после нас. Мы все пройдем, а Туиточи останется, — Минхо заглянул Джисону в глаза. — И малая часть нас тоже останется здесь. Добро пожаловать домой, Джисон.              — Здесь можно целоваться?              — Сколько пожелаешь, — Минхо заправил прядь за его ухо. — Здесь можно все. Тут мои люди. Люди, которых я знаю годами, с рождения или которых сам выбирал. Если кому-нибудь что-нибудь не понравится, его не будет ни здесь, ни где бы то ни было вообще, где можно открыть рот. Дружба с Чаном имеет свои преимущества.              Джисон никогда прежде не целовал Минхо у кого-то на глазах.              Двое слуг, поклонившись Минхо, прошли мимо, спеша забрать их вещи. Минхо поцеловал Джисона, и никто из них не обратил на это внимания. Будто бы все так и должно было быть.              Джисону нравился высокой забор, скрывавший Туиточи.              Они поднялись по крыльцу, зашли внутрь. В коридорах было свежо и прохладно.              Минхо кивал из стороны в сторону, указывая, где лестницы, выходы в сад и во внутренние дворики. Джисон завороженно наблюдал за этим объяснением, понимая, что все равно заблудится, если придется возвращаться обратно одному. То и дело им на пути попадались слуги. Они кланялись Джисону будто даже с большей прытью, чем кланялись Минхо.              Но чем глубже в дом они уходили, тем реже появлялись люди. Со временем слуги и вовсе перестали встречаться.              — Это хозяйская зона, наша с тобой, — пояснил Минхо. — Отсюда и до конца восточной части. Здесь не станут следить лишний раз и не станут мозолить глаза без надобности.              — А там, западнее, что? — Джисон указал в другой конец коридора.              — Рабочие комнаты. Не слуг. Мои. Документы, расчеты, книги. Там и твоя комната есть.              — Зачем?              — Чтобы не читать там, где ты спишь, — растерянно проговорил Минхо. — И не писать там же письма.              — Было бы кому писать.              — Госпоже Кацуре, например. Ты же ей обещал, — Минхо усмехнулся. — Поверь, ты найдешь свою компанию. А я попытаюсь тебе помочь.              — А в северном крыле комнаты слуг?              — Их комнаты в отдельном здании, — Минхо говорил тоном, который начинал выводить Джисона из себя, потому что превращал его в кого-то несмышленого, в кого-то, кто нуждался в советах и поучениях. — В северном крыле хранится старый хлам. Что-то ценное, что-то не очень. Когда я состарюсь и мне будет нечего делать, я, возможно, займусь тем, что разберу его. А пока пусть хранится там, где про него никто не помнит, — Минхо потянул Джисона в восточные коридоры.              Они показались просторней и светлей. Минхо отодвинул седзи, и Джисон увидел комнату с высоким потолком и раздвинутыми дверьми, которые открывали вид на большой внутренний сад с маленьким фонтанчиком и беседкой. Сад был огорожен крытыми переходами и коридорами северной части. До изумрудного зеленый, с аккуратно подстриженными деревьями и огромным валуном.              Комната же казалась больше благодаря блеклому зеленоватому свету. Деревянные столики и комодики, вазочки на подставках, маленькие окошки под сводами крыш — все казалось изящно-миниатюрным, и Джисон ощущал себя лишним в этой осторожной аккуратности.              Широкая постель со внушительно набитым матрасом была укутана покрывалом с золотистой вышивкой. Подушки казались маленькими, совсем немного больше головы Джисона.              — Ты чего застыл, — Минхо подтолкнул его внутрь. — Нравится? Если не нравится, сразу скажи. Я все исправлю, — бегло добавил он.              — Это моя?              — А чья еще. Моя чуть дальше. Ну, что скажешь?              — Нравится. Очень. Что бы ты ни показал, мне все нравится. Знал бы ты, как я жил раньше, не задавал бы таких вопросов, — Джисон усмехнулся. — Но подушки бы побольше.              — Ну, смотри, ничего. Привыкаешь требовать большего, — рассмеялся Минхо и обнял его со спины, положив подбородок на плечо.              Джисон вдохнул его запах. Минхо пах свежей стружкой и почему-то тюльпанами, хотя они отцвели еще в конце апреля. Джисон запрокинул голову, и Минхо вдруг резко отпрянул. Широкими шагами дошел до седзи, располагавшихся слева, и отодвинул их, открывая маленькую комнатку с огромной плошкой из плотного фарфора и европейской ванной.              — Тоже твое. Каждое утро их наполняют горячей водой, но никто никогда не посмеет ходить сюда через твою комнату, так что не волнуйся, если услышишь копошение. Раньше, еще при моем отце, такого не было, но мне так удобней. Я подумал, что тебе — тоже.              Минхо метнулся к седзи справа и тоже раздвинул их, прося Джисона следовать за ним.              — Это наша общая комната, — он аккуратно пододвинул ногой подушку, отодвигая ее с пути. Джисон бегло взглянул на стеллажи с книгами и светильники. Уютно. — А это — моя, — сказал Минхо, в последний раз отодвигая седзи. — Там дальше все, как у тебя. По симметрии.              Джисон даже не взглянул. Легонько развернул Минхо к себе, подлез руками под его руки, обнял, уткнувшись подбородком в плечо.              — Чего ты, устал? — Минхо начал поглаживать его по голове. — Ничего, Джисон-а. Ничего, милый. Скоро подадут еду, наш первый ужин здесь. Поешь, пожалуйста, прежде чем спать. А потом, если хочешь, я пошлю подготовить офуро. Или сам можешь послать, — он продолжал приглаживать его волосы, шепча что-то неважное.              У Джисона на душе копилась тревога. Он чувствовал себя лишним в этом доме.              Сам можешь послать.              Сам можешь приказать              Джисон приказывать не мог. Он не ощущал себя тем, кто имеет на это право. Он старался не думать о том, как изменился его статус. Думал о Минхо. О его теплых руках. О его нежности. О его вкрадчивом спокойном голосе. О подвеске в форме птицы, которая висела на шее, — теперь теплая, нагревшаяся от соприкосновения двух тел.              Из коридора сквозь закрытые седзи послышался чей-то голос.              — Господин, о вас спрашивает госпожа Того. Кажется, она злится.              — На меня? — рассмеялся Минхо и отстранился. Джисон увидел извинение в его взгляде.              — На повара, господин. Боюсь, она забьет его кочергой.              — Иди. Я вызволю кочергу через пару минут, — Минхо скользнул руками по плечам Джисона, к предплечьям. Сжал ладони, отпустил. — Госпожа Того — это наша ключница. Она весь дом держит. Вот, кто настоящая хозяйка. Если приструнишь ее, сможешь приструнить всех остальных.              — И как она выглядит?              — Как бочка для саке. Нет, — Минхо задумался, чуть отведя глаза влево. — Как сугитама.              Он улыбнулся Джисону напоследок и исчез, задвинув за собой двери.              Джисон растерянно остался стоять посреди комнаты.              Комнаты Минхо.              Джисон закрыл седзи, ведущее в общую комнату. Слишком много пространства. Становилось неуютно.              Он сел возле одной из деревянных полочек. Кисти. Бумага. Записные книжки, похожие на чьи-то дневники, но точно написанные не рукой Минхо. Книги с потрепанными обложками. Джисон взял одну из них.              Сборник хокку. Джисон усмехнулся.              Он ни черта в этих хокку не смыслил. Автора он не знал.              Джисон сел на постель Минхо и раскрыл книгу посередине. Если это стихи, то есть ли разница, откуда начинать читать?              Слова не шли. Он понимал японский, но высокопарность стихов сводила все его знания на нет. Глаза слипались.              Джисон лег. У Минхо подушка была большая, но одна. Не страшно. Лучше, чем то, что в комнате у Джисона.              Он положил раскрытую книгу себе на лицо и прислушался. Где-то снаружи шелестел сад, но Джисону показалось, что бурление моря долетает даже до этой комнаты.              Сердце сжалось от обиды.              Джисон навыдумывал себе того, чего быть не могло, и теперь грызся неосуществимостью тайных сценариев. Ему отчего-то казалось, что они с Минхо будут жить вместе. Хотя Джисон прекрасно понимал, что этого не случится, потому что мать рассказывала, как жили ее родители. Потому что госпожа Кацура говорила ему, потому что он читал книги и видел своими глазами, как живут те, кто статусом выше. Но Джисону казалось, что у них с Минхо все будет иначе. Самые первые правила нарушены, честь осквернена, так почему бы не опуститься до того, чтобы пренебречь правилами вовсе?              Джисон хотел просыпаться и видеть рядом Минхо. Хотел, чтобы Минхо будил его, как в те дни, когда они снимали маленькие гостевые домики, потому что ничего другого не оставалось. И хотел засыпать, обнимая Минхо со спины и утыкаясь поцелуями в его макушку.              Но Джисон заснул, не видя ничего из-за заслонившей взор книги. И проснулся, ослепленный ярким светом в своей комнате.              Его вынесли из комнаты Минхо и вернули на то место, где Джисону теперь полагалось быть — на расстоянии комнаты от человека, ради которого Джисон пошел на социальное самоубийство.              Джисон смотрел в деревянный потолок, покрытый идеальной побелкой. Рядом с ним лежала та книга, в обнимку с которой он заснул.              Джисон сел, потягивая спину. Понял, что все это время спал на подушке Минхо. Может, Минхо сам его перенес?              Джисон, не понимая, сколько времени, тихонько поднялся и отодвинул седзи, чтобы взглянуть на внутренний садик. Солнце почти поднялось над крышами переходов. Значит, двенадцати не было. Около десяти утра.              Джисон босыми ногами прошлепал до фарфоровой плошки. Вода оказалась холодной. Джисон умылся. Оглядел ряды баночек, стоявших на полке рядом. Попробовал использовать каждую из них по назначению. Кажется, во всех был крем и в одной — зубной порошок.              В углу висело зеркало. Джисон увидел едва пробивающуюся щетину, недовольно провел рукой по подбородку. Раньше у Джисона не было возможности придавать этому значение, но госпожа Кацура приучила его бриться каждое утро. Когда Джисон этого не делал, она щурилась, хмурилась, а после приподнимала брови и громко охала.              Джисон осмотрел все, что было в маленькой комнате, но не нашел ни одного лезвия. Потоптался на месте, переступая с ноги на ногу. Вернулся в комнату. Вновь потоптался. Оделся. Вновь попереступал. Подошел к внутреннему садику. Уставился на булыжник.              Топ-топ.              Солнце полностью поднялось над крышами.              Одиннадцать.              Джисон прошел сквозь общую комнату в комнату Минхо.              Там было пусто. Вместо подушки Минхо лежала одна из маленьких подушек Джисона.              Джисон открыл дверь в его туалетную комнату, начал шарить взглядом и руками по полочкам. Нашел лезвие. Нашел свое отражение в зеркале. Долго и недовольно всматривался в него, прежде чем начать бриться.              — Вы в комнате господина Оямы, — женский голос заставил Джисона вздрогнуть. Он порезался. Уронил лезвие. — Не поднимайте. Вновь поранитесь.              Джисон уставился на женщину. Перед ним стояла полная японка приятной наружности. На вид ей было лет пятьдесят. Ее волосы были собраны аккуратно и туго, но из-за того, что вились, они торчали в разные стороны. Джисон узнал ее, не встречая прежде ни разу.              — Доброе утро, госпожа Того.              — Добрый день, господин Каору, — она оглядела Джисона с ног до головы. — Это комната господина Оямы, — повторила она.              — Я знаю, — непонимающе ответил Джисон.              — Я предположила, что вы заблудились.              — Ваши предположения не верны. Заблудиться было бы трудно. Здесь довольно простое устройство, — Джисон всплеснул руками.              — Это славно, что у вас хорошая память, — женщина улыбнулась. — Ваш завтрак подадут в хозяйской трапезной.              — А где господин Ояма?              — Он отбыл в город.              — Когда?              — Чуть позже семи, — сухо ответила Того.              — Что-то срочное?              — Он всегда так уезжает, — Того смотрела на Джисона непроницаемым взглядом.              — Воду для умывания, наверное, греют из расчета его расписания?              — Верно.              — Грейте воду для меня не раньше девяти. Пожалуйста.              — Вам лучше попросить об этом у слуг, которые занимаются нагревом воды.              — Разве не вы командуете слугами, которые занимаются нагревом воды? — Джисон скопировал ее строгость тона. — Думаю, вы лучше разбираетесь в том, кто и чем занимается.              — Я попрошу, — кивнула Того, и Джисон ощутил, что ему сделали одолжение.              Он был зол. Злость подначивала его нагрубить этой женщине, но Джисон не собирался ей поддаваться.              Он мазнул взглядом по комнате, а когда вернул внимание Того, понял, что той уже нет. Ему хотелось есть.              Джисон вышел в коридор. Он устал прикрывать за собой двери, но продолжал это делать, боясь оставить хоть какой-нибудь признак своего присутствия.              Джисон вышел к развилке коридоров, свернул в южные коридоры и, проплутав неизвестное количество времени, понял, что потерялся. Вчера здесь было много слуг. Сегодня — никого.              Джисон начал открывать двери, проходя сквозь полупустые комнаты, пока не вышел к седзи, ведущим в сад. Злясь на самого себя, Джисон, спрыгнул с крыльца прямо в идеально подстриженные кусты и прошелся по ярко-зеленой лужайке. Вышел к тропинке. Попытался обогнуть дом с одной стороны, но понял, что тропа ведет вниз, к морю.              Надо будет запомнить.              Он вернулся обратно, но тропинка привела его совсем не туда, откуда Джисона начал. Или ему так показалось. Он понял, что тропы не имеют смысла, и начал обходить дом сквозь палисадник.              Зацепился за колючий кустарник. Разорвал рукав.              Джисон почти вывалился на подъездную дорогу и зашел в дом через главный вход. Путь отсюда он примерно помнил. Затем он наконец-то встретил слуг, которые косились на него — злого, сгорбившегося, раскрасневшегося, с испариной на лбу и в оборвках. Джисон добрался до трапезной и плюхнулся за маленький столик, стоящий на полу.              Слуги тут же подлетели к нему. Принесли столько плошек всего на свете, сколько он и за день-то не съел бы.              Джисон хотел есть, но кусок в горло не лез.              Он не был дома. Он был лишним. И Минхо не было рядом. Джисон не знал, когда он вернется. Минхо был единственным, кто связывал его с миром этих чужих людей.              Джисон понимал их слова, но не понимал их намерений.              Он опасался даже тех, кто должен был ему прислуживать. Тех, кто должен был ему помогать. Страшнее всего было признаться в этом Минхо. Потому что Минхо считал его сильным, потому что Джисон проходил через то, что не сравнится с человеческим непониманием.              Джисон потряхивало.              Один.              Палочки выпали из рук, закатились под стол.              Он снова был один.              Кто-то из слуг подал ему новые палочки, и Джисон совсем тихо, совсем не так, как он привык, попросил оставить его одного.              Он сидел над полными плошками и собирался с мыслями. Седзи издала звук деревянного скольжения, и Джисон резко повернул голову.              Минхо.              Он вернулся.              Джисон подорвался с места, набросился на него с объятиями, поцеловал в нос, в лоб, в губы. Минхо смеялся. Он сел на пол, обнял Джисона, сгреб ближе. Поцеловал в макушку.              — Обедаешь? — спросил он, подсаживаясь к Джисону с другой стороны стола и разглядывая тарелки. — Обедаешь завтраком.              — Без тебя кусок в горло не лез.              — Да-да, конечно, — Минхо постучал по столу, и слуга тут же принес ему палочки, а потом вновь исчез. — Спал до полудня?              — Почти, — Джисон понял, что теперь есть действительно стало проще.              — Все остыло, — цокнул языком Минхо.              — Мне уже все равно.              — Выспался?              — Думаю, да. Ты меня вчера отнес?              — Я, — Минхо взял его ладонь в свои руки и прикоснулся к ней губами, глядя Джисону в глаза. Отнял ладонь от губ, приложил к щеке.              — Дай поесть.              — Прости, — Минхо отпустил его руку. — Я скучал.              — Я тоже, — пробормотал Джисон, уткнувшись взглядом в тарелку. — Я тоже.