Дикша

— Ты когда-нибудь думал о будущем? — В условиях, в которых мы с тобой живём… Я раздражённо махнула рукой, не совсем понимая, как бы мне донести свою мысль до Нуара. Возможно, я становилась ностальгирующей старушкой, но иногда, проживая какой-нибудь момент в коллеже, я словно слышала внутренний звоночек: «Это оно, Маринетт! Это точно оно!» «Это то, что мы с тобой будем вспоминать через десять, двадцать и тридцать лет!» Это могли быть какие-то мелкие события, в принципе, не заслуживающие внимания: то, как блестели волосы Альи, когда Сезер наклонилась ко мне, всматриваясь в домашку по геометрии; то, как хохотал до упаду Нино, потеряв свои очки и из-за этого близоруко щурясь; то, какой краснощёкой была Джул и довольной — Роуз, когда этих двоих запалили за перекидыванием любовных записочек. Слова учителей, переглядки учеников, отношения, события, взаимодействия… я была сторонним наблюдателем, видящим и замечающим какие-то мелочи; всегда была. Словно хранитель воспоминаний. Словно библиотекарь; апостол, записывающий историю мира, которую никто никогда не прочтёт… Или прочтёт. Потому что я была ещё и писателем — ну, помимо моей вроде как основной работы по спасению мира. И вечерами я садилась за свою очередную историю, и события, которые только станут воспоминаниями, лились на страницы. Блеск волос Альи доставался другой девушке, которую наверняка полюбят читатели. Смех Нино — какому-нибудь обаятельному герою-шалопаю. Слова Кима, заставившие покраснеть даже непробиваемую Аликс — какому-нибудь разбойнику. Своих персонажей я собирала по кусочкам, копируя те у других людей. Заимствуя их личности, фразы, движения, походку — всё подряд. Фиксировала эти копии в вечности, ведь рукописи не горят… И запоминала всё, что я копирую. — Вот тут и вылезает разница в возрасте, — вздохнула я, погладив Котодриана по голове. — Мр? Так ты о чём? Мысли я ещё читать не научился… Я тяжело вздохнула и посмотрела на небо. Рассветно-розовое полотно, вытянутые сосиски почему-то жёлтых облаков, перемигивания звёзд, никак не желающих покидать насиженные за ночь места. Хорошее утро. Свежее. Совсем не подходящее для таких старческих мыслей и настроений, которые одолевали меня в моменте. Сейчас бы сидеть на крыше, привалившись друг к другу, и болтать о ничего не значащей ерунде, которая не оставит после себя никаких воспоминаний. А не углубляться в философию. И тем более не спускаться в прошлое. — Я помню, как я училась… нет, не так. Я помню свой прошлый класс и события, происходящие с ним. Нуар вывернулся из-под моей руки, сел и уставился на меня яркими зелёными глазами. Он был готов слушать; готовность эта была точно такой же, как у кошек в храмах Древнего Египта. Тот же блеск глаз, спокойный фокус внимания и полная неестественная неподвижность. Ты говори, человек — я приму все твои слова до последнего звука, сорвавшегося с твоих губ… Главное — говори. — Дело в том, что я ни с кем во время своей первой учёбы не контактировала особенно, — сказала я, неловко потирая шею; и зачем я вообще это Нуару рассказываю, собственно? Кому это вообще может быть интересно?.. — Дружила там-сям, но после нескольких неудачных попыток установить близкие отношения не старалась влиться в компанию или завязать что-то глубокое. Я просто смотрела на одноклассников и запоминала события, которые с ними происходили. Совсем не те, которые были важны для них, а другие, более привлекательные для меня. Нуар внимательно слушал. Про блеск волос — не Альи, а моей бывшей одноклассницы, очень привлекательной девочки. Лицо у неё было кругленькое и всегда немного казалось мне странным; но, боже мой, насколько же эта девочка была красивой из-за своей улыбки и доброго взгляда!.. Кот слушал о смехе — не Нино, а уже другой девочки из другого мира. Громкий звук чистого счастья звучал у меня в голове до сих пор, стоило только дёрнуть за ниточку воспоминания. Он слушал о людях, с которыми даже гипотетически не смог бы встретиться. О чужих словах-поступках-ситуациях, которые не проиграются в этом мире; возможно, эти люди в этом мире и не родились. Да тут России не было, в конце-то концов. Одна огромная Монголия… Но Кот всё равно слушал. Я же думала о том, что, в целом, разница в возрасте с Адрианом у меня была не такой большой: я родилась в девяносто шестом году, тогда как Агрест — ребёнок нулевых, получается. Разница в четыре или пять лет. — Твой вопрос о будущем… Мой Кот очень мило дождался, пока поток красноречия иссякнет. Я могла бы ещё долго говорить ему о людях, что не имели никакого для меня значения — ну, в плане жизни. Так-то вспоминать о них было приятно… Воспоминания не вызывали сильного эмоционального отклика, но заставляли задуматься: как сложилась жизнь у тех, с кем я когда-то сидела за одной партой или в одном классе? Играла в волейбол? Зубрила английский диктант в крошечном тёмном коридорчике? Я вот, к примеру, книги пишу. А они? А, ну ещё я мир спасаю, да. И вообще переехала. Далеко. Но это всё как-то… — Ага, связан. Я, пускай сама того не желая, всё равно сравниваю происходящее с тем, что уже пережила, — сказала я Коту, слабо улыбнувшись. — Какие из событий запомнятся моим нынешним одноклассникам? Какие события запомнятся тебе? Какие запомню я и что из них выйдет? Нуар кивнул, но по его взгляду я поняла, что глубины моего ностальгического порыва он не понимает. Это было нормально. Всё-таки, разница в возрасте, — фактическая, а не гипотетическая, — мировосприятии, пережитых событиях… для него «учёба» — это процесс «сейчас». Для меня — «сейчас» и «тогда», причём два процесса отличались друг от друга как день и ночь. Хотелось поставить рядом две воображаемых фотокарточки с учёбой в большой московской школе и с развлечением в коллеже имени Франсуа Дюпон. И найти «10 отличий», как завещали в детском журнале. Неужели это с каждым происходит? Неужели каждый человек вынужден когда-то остановиться, оглянуться в своё прошлое и мысленно туда перенестись? Я не чувствовала, что как-то изменилась за прошедшие годы с моего выпуска из первой школы. То есть, несомненно, я прошла большой путь и стала той взрослой, на которую можно положиться и о которой когда-то мечтала. Я обрела какую-никакую уверенность, закалила своё терпение до вольфрамовой прочности — а иначе-то я бы и не выжила, тут без вариантов было. И я начала себя уважать… ну, вроде бы. Некоторые процессы оставались «в процессе». При этом у меня всё ещё оставалось ощущение, что я сейчас моргну, и вдруг… вдруг окажется, что вот-вот начнётся урок алгебры, к которому я совершенно не готова. И списать уже ничего не получится, потому что я сижу прямиком перед учительским столом, а соседка по парте — такой же дуб в мире цифр, как и я сама. Вместо домашки - тетрадка, изрисованная рожицами, учебник я и вовсе забыла, да и лучше бы списать английский, потому что с алгеброй уже всё равно ничего не поделать. Наваждение, морок, обман сознания. Словно я могу в любой момент сесть в воображаемый лифт и спуститься с двадцать шестого этажа на любой ниже: в сад, в школу, в университет или дальше, куда я даже в памяти возвращаться не хочу. Дрянные годы. У Адриана тоже был такой волшебный лифт, наверняка. Только вот этажей меньше: не мои двадцать шесть, а пятнадцать. Но ведь тоже может спуститься! — Я никогда не думал… в прошлом, я имею в виду… что мне придётся вспоминать о матери, — сказал Адриан; голос его дал петуха, не вывезя напряжения. — Так что… как я могу понять, что именно я запомню из происходящего сейчас? Да, точно. Точно. Глупая-глупая Ледибаг, погрузившаяся в свои треволнения настолько, что забыла о травме напарника. Уж ему-то есть что вспоминать… хотя бы материнскую заботу. Я о своей матери тоже думала, кстати говоря. Иногда. Не то чтобы слишком, но, в целом, положительно. Старалась забыть про её алкоголизм, обидные слова, травмирующие действия — это ведь, на самом деле, не имело никакого значения здесь, в новом мире. А вот то, что я выжила — имело. И это произошло благодаря её воспитанию и тому, чем она жертвовала, чтобы я выросла. Её любви, что уж там… И тому, что она уцепилась за меня всем своим естеством: обе бабушки, как оказалось, в своё время сильно настаивали на аборте. Я не испытывала к матери огромной любви, но и не могла не признавать, что я к ней была... хотя бы расположена. Слишком много было с её стороны и плохого, и любви. Больной, ненадёжной, страдающей. Но по-другому-то она и не умела. Поколение Пепси. — Запоминается или что-то плохое, или что-то хорошее, — сказал Адриан, подтягивая колени к груди и очень по-детски обнимая их. — Плохого у меня достаточно. Хочу запоминать хорошее. — А я и акум не против запомнить, — хмыкнула я, уже жалея, что вообще подняла эту тему. — Прикольные же. Кот скривился. — Это как посмотреть… — Да как ни посмотри! Ты где видел, чтобы огромный человек, полностью из мороженого, громил город? — Но у нас же не было огромного акуманизированного мороженого?.. Я рассмеялась, прикрыв рот рукой. Уши у Нуара пригнулись к голове, и Кот выглядел не большим-сильным супергероем, а настороженным дворовым котёнком. — Правда? — протянула я. — Правда. Правда! У нас что, акуманизируется какой-то любитель мороженого?! — Спойлеры-ы~ *** — Ледибаг. — М? — Давай запоминать только хорошее. — Не-а. Не выйдет. — Тогда… давай запоминать хорошее и плохое. Но плохое — только для того, чтобы наше с тобой хорошее оттенялось на его фоне. — Звучит как отличный план на жизнь.