Ненавистью сыт не будешь.

Ненависть внутри сжирала меня, поглощая каждую клетку, если я мог состоять из таковых. Они были слишком мелкими для того, что распирало меня. Это чувство коробило, не давая возможности быть спокойным, но даруя счастье. Как же легко становилось от этого ощущения, как же просто было выплескивать эмоции. Я знал только злость. Гнев, ярость, месть — всё было мне присуще. Я прислушивался к звукам, но не находил ничего кроме дисторшн шума, который тоже ненавидел. Я жил ради ненависти, существовал ради неё. Не помню своего прошлого, настоящего не знаю и не хочу думать о будущем. Как раненое существо я фокусировался лишь на своей боли — ненависти, хоть и отрицал концепцию боли как таковую. Я сидел, пяля в стену и не понимая зачем это делаю. Конечно, этому нашлось бы миллион объяснений, но я не принимал ни одно из них, как и не принимал многих остальных вещей. Меня раздражала музыка, я сам был как звук. Меня раздражали картинки, я и сам прекрасно знал как выгляжу. Да, я был красавец. Высокий или низкий — для кого как, но мои волосы всегда были относительно темными, а глаза относительно бездонными. Носил ли я одежду тоже не помню. Какое лёгкое оправдание, но это действительно не самая важная вещь. Зато у меня была корона. Золотая, острая словно терновый венец. Вот её я носил с гордостью. Не всегда. Очень часто корона эта давила на голову так, что я действительно чувствовал дискомфорт. Но никогда не боль. Боль я не признавал вовсе. Её не было в моем существовании попросту. Я может и выглядел как человек, но ничего человечного во мне точно уж не было. Отсутствие боли как один из признаков. Какой-то гений спросит "А как же раздражение? Это же человеческая эмоция.", а я скажу "Раздражению подвержены все". Да, действительно я просто состоял из зла, я являлся его олицетворением, дъяволом, если хотите. Но насколько я себя помню я всё-же имел человеческое происхождение. Не могла же такая примитивная тварь восседать в аду? Корона тут роли не играла, я вовсе не был правителем местных существ. Я просто бесконечно горел. Без начала и конца. Поэтому я не помнил как здесь оказался и не знал что меня ждёт впереди. Люди имеют прошлое и настоящее, бог — прошлое, настощее и будущее, я же — только настоящее. Настоящее, которое за отсутствием прошлого или будущего превращалось в сплошную бесконечную. Не зная что такое вчера или завтра, сегодня я решился что-то сделать. Сказать точно когда в промежутке "сегодня" это произошло не могу, но тогда я точно испытывал обыденное раздражение. Так вот, я поднялся с пола и осмотрелся, дабы запечатлеть все ещё раз в своей бесконечности на случай если однажды выберусь из неё и смогу поведать свою историю другим. Я стоял на жёсткой поверхности бурого цвета. Вообще всё здесь отливало красноватым — ад как-никак. Я честно не знаю как попал сюда. Не знаю как впервые увидел эти скалистые красные горы, эти глубокие красные ущелья, эти горящие красные озера. Довольно красиво, особенно учитывая то, каким красным отблескивал огонь от моих черных, как мне казалось, волос. Мне не хватало лишь рогов, чтобы стать сыном Сатаны. Потерянный, никогда не найденный. Некому искать, да я и не рвался сделать это сам. Тем более, что мы сами в ответе за свои страдания, так ведь? По крайней мере за то, как их воспринимаем. Не сказать, что меня сильно беспокоила какая-нибудь изнасилованная женщина или конченый бедняк. Их тут было полно. Они выли, метались туда-сюда, буквально изливаясь своим страданием, давили на сердце дистанционно. Я не видел четкие их образы, не мог разобрать детали, которые могли как-либо их охарактеризовать. Но в этом месте было полно страдающих душ. Вон девочка низкого роста колдовала над кучей курток чтобы они левитировали. Вон парень стоял столбом дожидаясь. Мне стало интересно, я подошёл. Сперва к девочке. — Что ты делаешь? — я спросил внезапно для себя. Глупый вопрос, но любознательность во мне всё-же уцелела. Иначе не было бы моей повести. Вот кем-кем, а стадным овощем я становиться не хотел. Да, им было проще социализироваться. Да, они кричали о своих страданиях. Но я выходил за рамки их понимания, я не был человеком сейчас. Во мне не оставалось всего человеческого спектра, так что я не мог равняться даже с ними. Мне надобно было ползать червем, пресмыкаться перед ними лишь потому, что я не испытывал боли или одиночества. Но я все ещё был подвержен своим желаниям. Можно сказать, что у меня не было воли. — Практикуюсь, — существо не обернулось на меня. Кажется, даже не открыло рта. Как бы я не старался уловить что-то в её образе, не мог поймать ничего кроме расплывающегося местами силуэта и каких-то деталей, которые сам же надумывал и забывал. — Мне нужно практиковаться, чтобы уметь защитить... Уметь защитить... Я думал, что она продолжит, но она всё повторяла последнюю фразу с одинаковой интонацией, так и не договаривая. А может продолжения вообще не намечалось. Из неё сочилась эта темная животворительная энергия и полосой шла к парню поодаль. Я подошёл к нему. — Как вы связаны? — Можно расходовать чтобы создавать. Тратить чтобы воздвигать... Помощь... Быть благодарным и дарить новым. Он тоже говорил что-то невнятное. Я мог бы истолковать все по-своему, но не был уверен наверняка. А парень как-то сомневающе развел руки. Это мне так показалось. На самом же деле до меня дошло, что это был жест, приглашающий к объятиям. От него никаких темных полос не шло, он был окончанием цепи. Я знал, что здесь есть ещё такие. Живые. Оба существа были сотканы из темной материи, единственной живой в этом мире сна для них или в аду для меня. Действительно для них это был сон. Не знаю уж понимали ли они это или нет, но они старались для кого-то. Ждали того самого главного героя, чтобы впервые выступить союзниками, спасти. Почему они тогда находились в аду?.. Ах да, это же для меня это был ад. Для них вероятно все было по-другому в этом месте. Вряд-ли вообще место имело значение, но повторюсь, что здесь было красиво. Из сна вероятно захотелось бы сбежать, кому запоминаются сны, где тебя никто не преследует? Я оглянулся и увидел ещё много таких существ — мелкие страхи-кошмарики из той же темной материи и видимо из того же сна, высокую фигуру с черепом животного вместо головы, пьяных скелетов с бутылками в руках. И массивную фигуру, стоящую неподвижно и наблюдающую, чтобы никто не проснулся, чтобы все спали. Он казался самым устрашающим своим интеллектом, своей осознанностью того, что он во сне. И он смотрел на меня пустыми и грозными глазами. Я даже их не запомнил. И вот, наконец, они все исчезли. Растворились потому, что я их изгнал. Просто забыл. Про скольких живых людей ещё я мог забыть? Про великое множество я не вспоминал, хотя они мне встречались. Хотя они даже заботились или что-то вроде того. Я отвернулся от них, мне было плевать, мне было весело, а может я был раздражен. Родное чувство сопровождало меня. А ещё... Ещё кажется где-то закралось сожаление. Но это не было то сожаление, когда люди кидаются в ноги просить прощения и надеются на милость. Это было сожаление "плюнь и разотри". Плюнь на ситуацию, плюнь на людей. Или позволь им тебя растереть, не сопротивляйся, ведь ты этого заслуживаешь. Не помню чтобы я совершал что-то мастштабно плохое, но я не знаю как это повлияло на других. Может быть они предавались меланхолии, может отчаянно грустили, может проклинали меня и считали идиотом. Но я все ещё сожалел слишком по-другому для того чтобы попасть в "рай". Золотой середины не было, уж так сложилось. Может быть где-то там и была эта земля, но мне пока что не хотелось её видеть, я был не готов к таким сложностям. Даже там меня раздражали многие, я смотрел свысока даже на тех, перед кем действительно должен был пресмыкаться. Даже на тех, кому завидовал, кем восхищался и кого пытался восхвалять. Иронично, что даже тут я неосознанно исключил для себя нарушение заповеди "не создай себе идола". Порой я смотрел с презрением даже на тех, кто... Да на всех. При особой внутренней химии я мог смотреть с презрением на всех. Поэтому я и не был в раю. Хотя прекрасно мог бы его создать. Рай сам по себе предполагал постоянного моего умиротворения. Ад же... Не знаю чего именно, но я сидел именно в нем. Как будто действительно зациклил то минутное раздражение. Кто знает, может я всегда был полон его. И вот я вынужден был сидеть в аду и наблюдать сказочные вечные алые закаты. Они слепили глаза, но я смотрел, пока не ослеп. В какой-то момент показалось интересным сравнить физическую слепоту с той, в которой предположительно мог находиться я. Красивым мне казался тот рыжий закат, лучи вечно заходящего солнца. Невероятно подходило аду, только логичнее было бы изобразить для нас пустоту. Всё же солнце было слишком красивым для этого места, я почти даже плакал. Оно не обрамлялось облаками, просто служило бесконечным источником бесконечно красивого света. Вот-вот и оно начнет розоветь. Когда-то, но не сейчас. Может быть, это даже был и не ад вовсе. Больше похоже на тот самый путь для тех, кто только-только умер. Только вот я не умирал. Ни для кого по крайней мере. Ах, то самое место, та самая нервная зона ожидания. Как красива она была, как завораживала когда ничего не ожидалось. Бесконечная пустая, но такая красивая картинка. Я сидел и сцепил руки в обратный, отталкивающий замок у своих ног. Вокруг цветов не было. Я не представлял какими же красивыми они могли бы сейчас быть. Если даже у меня была жизнь, я явно потратил её не на запечатлевание природы. И я сжимал, сжимал свой замок в обратную сторону, пока кости хрустели, а я всё продолжал вглядываться в закат, пока не ослеп. Краски попросту перестали иметь вокруг себя контур, всё стало таким чертовски белым. И снова я был раздражен, но раздражение моё кажется немного сглаживалость этим небольшим актом самосуда. Естественно это длилось недолго, поэтому я зажмурил глаза и снова разозлился. Я пытался завести в себе тот самый жигуль, который бы ревел, но вместо жтого я только гнил ненавистью, никак не горел. Каждый раз когда я смотрел на свое тело я видел гниение в новых и новых местах. Я ждал превращения в кашу. В ту, которую ковыряют ложкой, а после гвоорят "я это есть не буду". Я хотел знать как я выгляжу, но все озера здесь были из огня. Поэтому я зашёл в огонь и заревел, завопил животным, зарычал от удовольствия. Огонь стирилизировал меня, подслушивая ту гниль, что текла из меня. Мне необходим был этот огонь. Он был необходим многим, чаще всего внутри. Мне же из вне. В итоге я всё-же поблуждал на месте ещё несколько мгновений и наконец решил пойти. Я старался опираться на ноги, но эти самые ноги привели меня лишь к полю подорожников. Поразительно, но в нем стояли люди. Они нагибались, срывали растения и поглощали их, пытаясь закрыть внутренние бреши. А вокруг все так и оставалось в красном тоне. Преимущественно благодаря тому, что никакой подорожник не помогал и они нещадно кровоточили изнутри. Дыры в пузе прикрывались только что проглоченными подорожниками, но тут же не выдерживали и прорывались снова. Глаза выпускали красную жидкость, которая впоследствии ручьями текла по щекам. Ноздри не могли дышать. Они булькали и хрюкали, давясь телесной жидкостью. Рот тоже судорожно глотал воздух и захлёбывался. А уши ничего уже не слышали, они тоже кровоточили. Изжога съедала их изнутри, как меня ненависть. Сердца этих существ гоняли кровь так быстро, что она лилась из них чуть ли не фонтаном. Эти ранимые мешочки стучали как во время погони, а после в какой-то момент загонялись в угол и самоликвидировались. Люди голыми руками, разными — у кого-то квадратными с грязными ногтями, у кого-то вытянутыми с овальными ногтями — тянулись к своим сердцам. Они боролись сами с собой, разрывая кожу, ломая кости, добираясь до него. До сердца, которое сжимали крепко-крепко, как будто в объятии, которое бывает только с определенными людьми. Сжимали и лопали сердца, а после вырывали и выкидывали как можно дальше. Существа эти находились в состоянии сильно эмоциональном, поэтому вряд-ли понимали всю абсурдность своих поступков, ведь после такого варварского изгнания сердца они падали на землю навзничь и тускнели на глазах. А те кто не падал вперващался в живой труп. Я не знаю было ли им больно — боль я не чувствовал. Одиночество и боль — вещи, которые я никогда не мог понять. Казалось бы, жил как в раю с их отсутствием. Но почему-то окружение можно было назвать адом. Страдающие существа, тоска, гниение и ненависть. Я жаждал найти этому объяснение и одновременно с этим не хотел ничего. Я ненавидел и поэтому не мог позволить огню сжирать их. Со стороны это даже выглядело как акт любви, но они пока не знали, что я собственноручно хотел их уничтожить. Самому приложить усилия, самому повлиять на их судьбу, как бы они это не отрицали. Ни один стоик не смог бы проигнорировать моё стремление. Единственное, которое у меня было — лениво-разрушительное. Как будто я был в отчаянии. А потом я посмотрел на свои руки, если таковые и были у меня. Помнится, когда-то мне их отпилило... Или это было только в сознании? Так вот руки мои оказались все покрыты следами гниения. Я был влажным как вода в этом горячем пристанище. Я не переставал гнить — кожа все больше разрушалась, свисая и обваливаясь ошметками. Но как будто этот красный слой меня не заканчивался, я воистину был похож на черта. И черт, если бы я только мог чувствовать боль... А потом я увидел его — существо из света. Далеко не невинное, но и не навязчивое своей жестокостью. Сдержанное и, как казалось, бесконечно доброе. Это было больше похоже на силуэт белого света, чем на какой-то конкретный образ. Да, оно имело пропорции человека. Как же я был бессилен. Оно лучилось любовью, светом и наивностью. И в то же время было гораздо мудрее меня. Но я умел только ненавидеть, я хотел топнуть ногой. Этот бунтарский поступок ничего бы не поменял. Как и остальные. Я хотел вырвать себе язык, пока из моего рта вырывались бы неконтролируемые оскорбления и ругательства как при синдроме туретта. Я чувствовал, что такое может произойти и затронет этих светлых существ. Я любил их. По крайней мере мои глаза видели в них ту внутреннюю красоту. А может я просто был привязан. Я никогда не выказывал к ним любви. Никогда. Я срывался, я причинял им боль, я игнорировал, я ненавидел всё вокруг. Из всего своего бессилия я взял волю в кулак, хоть её у меня и не было, и попытался сделать хоть что-то. Не срываться на несчастном существе, не срываться на себе. Не причинять эту ненавистную "боль". Какие же крепкие выражения сюда бы подошли. Гораздо большее ужасные, чем "ненавистная". Я смотрел на него мокрыми глазами. То-ли они раздражалась от избытка света, то-ли гнили как и все тело. Но по какой-то причине я захотел дотронуться до существа, найти доказательство тому, что оно сейчас существует. И я вытянул руку. Но оно было далековато для меня. И я пошел вперёд. С мокрыми глазами я следовал за ним, ни капли не приближаясь. Я как будто находился на месте. Даже пейзаж изменился не сильно. Недостижимый идеал. И его я тоже ненавидел. Я ненавидел, ненавидел. Раздражение ли должно было снова овладеть мной? Оно овладело. Как как мне казалось. Как всегда. Может быть. Но в какой-то момент я почему-то упал на колени от собственного отчаяния и зарыдал. Комично, внезапно. Меня переполняла ненависть, я был безобиден, жалок, но та буря внутри. Она кромсала без боли, она сгалживала углы, она забывалась. Я прощал себя, закрывал глаза на темное прошлое, оставляя место только для весёлых воспоминаний. Но в этом месте я не помнил даже их. Я ненавидел и ненавидел и ненавидел и ненавидел и Я разлагался, лежа на кровати. Гнил. Лёжа на полу я гнил. Смотря в светящуюся пластинку большую часть своего дня я гнил. Я хотел поговорить с кем-нибудь. Но ненависть мешала мне, я ненавидел вдруг всех, кто говорил со мной. Со мной ведь ничего не случалось, так почему я такой "нервный", если эти штуки вообще во мне есть. У меня нет никакого права так остро реагировать на всё, испытывать беспричинную ненависть. И вот я уже задумался об этом. Вот я уже включил разум. Но все ещё находился в цикле ненависти и ненависти и ненависти и Мне нравилось унижать людей, но не смеяться над ними. Я видел разницу между человеком негативным и человеком наивным. Как будто мне нравилось только говорить "честно", хотя сам я эту честность не терпел. Ещё одна причина моей злости — люди недобрые. Которые говорили вот так "честно". Они тоже в какой-то степени были наивны в том, что они индивидуальны, а значит выше среднего. Поэтому я никогда не говорил в лицо кому-то своих оскорблений, поэтому я старался относиться к ним с терпением. В этом и заключалась моя злость, я не ненавидел на самом деле кого-то. Я их жалел и презирал, я их терпел и знал, что меня они терпеть не будут. Так работала моя эмпатия. Может в силу своей низкой самооценки. Может поэтому я срывался на ни в чем не повинных тех, кому было не наплевать. А такие были. Я зажмурился, явно пытаясь не представлять никого в этом ужасном месте. Я должен был пройти один. Но я не шел до конца, я гулял, рассматривал камешки, пинал другие. Рыдал на земле. И я учился прощать. Точнее я не учился, я хотел их всех простить за то, что сам так реагировал на все их действия. Они правда были безобидными. Эти люди были гораздо безобиднее тех, кто сейчас с умным лицом изъявлял свою вежливость, покровительство, лесть или просто открытое "мнение". Я скучаю по ним, правда. Раньше я не скучал. И я знаю, я мог бы вызвать любой их образ прямо сейчас, но я не делал этого. Я целенаправленно игнорировал многие возможности связаться с кем-либо. Но вот я всё-же решился. Или сдался. Со скуки. Сама эта мысль отзывалась презрением в сердце. Никак не могли поместиться в одном разуме две точки зрения, это ещё не сводило меня с ума, но я сам боролся за то, чтобы они наконец смогли объединиься и выстроиться в ещё более разумное явление. Более исполненное терпения, любви. Но согласно своему пути я ненавидел. Конечно тут иногда появлялись проблески того, иного сознания. Тогда я любил. Как ребенок, не привязываясь к чему-то или кому-то особенно. Одно моё состояние "любви" было видно всем. Умели бы замечать. Я протянул руки вперёд, залез в огонь и вытащил оттуда образ. Он "шумел", я не могу собрать его полностью, но мне этого было достаточно. Я сам начал издалека. Настолько, что этот человек меня тоже не узнал. И с ужасом я понимал, что может быть вижу его с другой стороны, может быть. Но образ всё таял и таял, искажаясь, пока я не бросал все попытки воззвать к нему. В конце концов я отпустил фантом и плюнул на землю, но слюна тут же зашипела и испарилась. Господи, как же я ненавидел. Ненавидел постоянно. Я застрял в этой короткой петле и я знал, что я — это не я. Не весь я. Только та часть, которая ненавидела. Чертовски нужно было занять чем-то руки. У них была своя мечта, у меня своя. И это не помогало всеобщему одиночеству. Я так не хотел видеть этих угрюмых лиц каждый день, так не хотел, но видел, поэтому все реже и реже искал пересечения с ними. Со всеми. Я даже не знаю пересекался ли когда-нибудь с собой. А может я просто шёл и шёл, барахтался, плавал, летал, падал и ползал бесконечно, игнорируя себя. Но мне это и не мешало. Но правда в том, что мне никогда не приходилось страдать. И не уверен, что был благодарен за это в достаточной мере. Моя исповедь на костре самоинквизиции. Я дышал тяжело. О как тяжело я дышал, словно гнался и гнался и гнался... Но на душе было легко. Эдакая пятиминутка ненависти длинною во все моё существование здесь. И я снова куда-то двигался. Я шел к морю, но теперь оно ничего не значило. Вода средь огня, внезапно поменявшийся пейзаж. Шел к пустоте от своего гнева, но после возвращался к гневу, понимая, что в нем я живее, чем в бесконечной усталости. А где-то в море тонул человек. Я окинул его взглядом, не стал вглядываться. Кому вообще надо было, когда мы все существовали в аду? И тем не менее я не был полным злодеем. Да, мне присущи все негативные черты, но разве кто-то мог винить меня в том, что я есть? Кому было дело? Я разлагался и скоро должен был умереть, как мне казалось. Я обманывал даже себя. Но вряд-ли там было место милосердию. Я не хотел захватить весь мир, я не хотел кому-то отомстить, просто море оказалось из бензина. Я снова открыл свой рот. Снова я кричал бессмысленные вещи лишь потому, что утопающий не хотел меня слушать. И я излагал свою душу умирающему существу, впитывающему все как губка. Может я хотел, чтобы он унес это с собой. Может я просто мучил его. Он ничего не мог с этим поделать. Как же убого я здесь выглядел. Конечно, у меня не было желания заставлять животных страдать, да и к огню я особой страсти не испытывал, но никто поверхностно не сказал бы, что я образец здравомыслия. Я снова увидел белое существо. Рядом со мной, на склоне скалистого обрыва. Мои глаза блеснули, а потом я перевел взгляд на утопающего. Исчез. Существо начало меня душить, а я был в восторге. С оправданным гневом и блестящими сырыми глазами смотрел на этот ослепляющий и обезоруживающий комок света, пока моя кожа на шее собиралась в складки и сползала с меня, делая действительно голым. Но я не чувствовал. Я бы раздевался и раздевался, пока не исчез. — Почему? Почему ты не сопротивляешься, мой маленький жалкий воин? Если ты проиграл, это ещё не значит, что воин умер. Твоё рабство тебя же и погубит в поисках более удобной жизни без сражений. Так что бей и беги, жги и рви. Жалкий. Воин без гнева. Что ты из себя представляешь? — тут он издал странные звуки, там явно было пару крепких слов, но это прозвучало как белый шум. Честно, я вообще был удивлен, что оно сможет что-то сказать здесь... Где угодно, но не в этом месте. Это было моё место. Моё. Белое существо в ответ лишь залилось пронзительной песней колоколов и странного ушережущего шума. Я смотрел на него с интересом, но знал, что это продлится недолго. Я привык к его песне. Я скучал по его песне. Вот он, финиш моей потерянности. — Добей меня. Ну же, не заставляй меня тебя жалеть... Не заставляй меня приседать на корточки и утирать твои слезы. Оно пришло забрать своё. Пришло уничтожить меня. Я так не сделал. Я пнул его ногой. Я готов был ждать. Я должен был воспитать того, кто меня убьет. — Так ты видишь черный юмор? Использование жестокости как панчлайн? Смело с твоей стороны. Я не знал что я делаю. Я отпугивал его. Пытался заставить его чувство справедливости ожить и наконец-то помочь мне. Но нет, он уничтожал меня другим способом. Мои руки немели, я переставал их чувствовать. — Спаси остатки своей души, — сказал он мне. А я не знал что здесь спасать. Я был ужасен, я играл злодея, садиста, нытика и просто неприятного человека. Какие элементы души я должен был спасти, когда здесь я состоял из злости и саморазрушения. С другой же стороны я ненавидел, но это не мешало мне развиваться. В отчаянии я падал на колени, извивался и нещадно рыдал ни перед кем. Возможно искал это самое существо чтобы оно действительно подтвердило мои заслуги и убило. Но какой же я был дурак, позволяя этому случиться, когда сам влиял на окружение. Ничего здесь не было выше меня, это я был тем самым существом, я был богом своей души, своего существования. В таком случае это рассчитывалось бы как суицид, а сил на него мне бы не хватило. Да и с другой стороны не так уж и надо было. Только вот я не мог выбраться из этого круга. Я был один. Всё те образы, которые я создавал, все те имитации... Они просто тратили моё время. Всё то моё "творчество", которое я лицезрел. Настоящих же я презирал. Я знал, что где-то они лучше меня. Я знал, что не смогу быть лучше них. Я знал, что сам отталкиваю людей. И я убивал свою душу в котле с кнутом и пряником, гладя себя по головке за то что принижаю себя первым. Потому что я ненавидел их. Я не хотел. Я не хотел. Не хотел. В конце концов ненависть — это то, что сделало меня мной. Здесь. Для этого мира. Для своего собственного ада, для своей утопии, где я пытаю себя за свои грехи. Я не признавал боль потому, что её не было. Я не признавал одиночество потому, что не знал, что был одинок. В своем аду. В своем аду, что не являлся адом вовсе, если там правил бог, а не изгнанный ангел. Скучающий попаданец своего существования и экспериментатор, нежно наблюдающий за своими созданиями. И никакое из моих созданий не било. Эти маленькие уродцы неуклюже и безынициативно плелись куда-то, пока я на них смотрел. А когда отворачивался замирали. Какие-то из них горели, какие-то сочились кровью. Только пока я был здесь. Пока я был богом своего ада. Как будто я был не с теми. Просто ни с кем. Вспоминал те строки про "одиночество в толпе" и не мог понять. Я ненавидел преуменьшать. Но ещё больше я ненавидел преувеличивать. В аду было душно потому, что я такой душнила. Я не помнил свою жизнь, но чувствовал, что начиналась новая глава. И чем дальше я шел, тем хуже понимал своё естество. Я вышел из мыслей, захотел ещё раз увидеть это белое существо, но его не оказалось больше. А я снова лежал и смотрел в одну точку, снова был не здесь, но на самом деле буквально здесь во всех смыслах этого слова. В этом самом месте. Внутри все бурлило, так и тошнило изжогой. Я царапал свои руки и неистово выл, некому было слушать все равно. Я убивался в своей ничтожности, я хотел умереть. Застрявший в этой петле, вечно с изжогой в глотке, вечно ненавидящий. Тошнотворный. Я выкрусчивал себе зубы, я хотел это сделать. Но ещё больше я хотел оторвать себе руки. Мысли судорожно повторялись, а я был не в силах сказать что-то новое. Ничего из себя не представлял на самом деле. Краем глаза я заметил гитару в углу. Рядом с ней человека — молодого, с отросшими волнистыми волосами и звериными глазами. Но он вовсе не был зверем. Из него не струилась эта ненависть. Его рот был заклеен, а в руках он держал микрофон. Не мог ничего сказать, подонок. Я его знал. Знал слишком хорошо, но не поздоровался. Хотел вздернуть его как следует, но понял, что слишком слаб для этого. Нет, он совсем не был силачем, я просто не мог. Я вцепился зубами в предплечья, хотел поглотить всю руку, заклеить себе рот тоже. Я ненавидел, ненавидел, ненавидел... Я плевался ругательствами, рыдал и кусал себя, стараясь пожрать. Хоть слово и я убил бы этот мир к чертям. Хоть шаг и я взорвал бы эту пустошь, заставив её гореть ещё ярче. Изолированная камера, сжирающая сама себя. Я не пожалел бы никого, кто оставался здесь и хоть как-то терпел в надежде увидеть мой рай. Нещадно и безразлично я пытал их одним своим естеством, заставлял испытывать такое же раздражение. Бомба замедленного действия, тень от подделки, слабое существо. Я даже не знал что ждёт меня в итоге. Эту мою часть. Я снова посмотрел на молодого человека с гитарой. На груди у него блеснул значок. Этот урод выглядел так спокойно, будто его время давно прошло и он просто призраком прошлого ждал меня. Да, мы были похожи. Не слишком. Он не желал принимать помощи и оставался существовать. Я издевался, но всё-же случайно потухал и умирал. Не помню когда это было в последний раз. Это же мой ад, он существует бесконечно. Пока я не растворюсь. Я не искал в этом месте эстетики, я ненавидел это место тоже. Я перевел... Ощущение в место. Потерянность в гнев. Я сам создал его, сам сформировал, сам отсеял. А ради чего? Как скульптор я откромсал куски, назначение которым дать был в затруднении. И я всё искал песню, которая бы мне подошла. Ту самую, с которой я был бы одной субстанцией. Ту, которую я бы понимал. Но как бы не искал, как бы не вслушивался в текст, такой не существовало. Мои уши лишь кровоточили. Суммарно всей кровью здесь можно было бы потушить весь огонь, но она была больше как бензин. Жидкость, без которой машина не поедет. И в детстве каждая девочка принцесса и мальчик принц, пока они не вырастут и не станут потерявшимися правителями собственных судеб. Я ненавидел просто так растрачивать время, но и за прогрессом не гнался В носу снова щипало, как мог бы щипать себя я. Ещё более бессильным я себя не чувствовал. Руки ныли, ныли в самом настоящем смысле этого слова. Никто не знает насколько ноют руки, пока они не начнут ныть по-настоящему. Пустые слова. Я усмехнулся некой иронии происходящего и содрал ещё один слой кожи. Рвотный позыв чуть не заставил меня вывернуться, но я вовремя выпрямился и принял решение больше не смотреть на свои руки. Никогда я ещё не был так близок к тому, чтобы сорваться и наконец отгрызть себе руки. О, я был полон решимости. Не просто ныл, но ненавидел. Смотрел молча на горящие кровоточащие души и ненавидел их, ненавидел себя, ненавидел свои гниющие руки. Чистое безумие. Отчаяние, от которого не убежишь, уже не убежишь. Нытье в руках, но никогда не боль. Окружение кровоточащих, но никогда не одиночество. Я трясся и смотрел в одну точку, пытался воззвать к образам, но ничего не получалось. Они мне были не нужны. Я сожалел, я много сожалел где-то. Здесь только ненавидел. Почти дико, внезапно, без объяснений. Они меня боялись. Но всё-же я не был так страшен, как они могли предположить. Чем дальше я двигался, тем интенсивнее становились мои ощущения. Как будто ещё чуть-чуть и доберусь до боли, до одиночества. Но все ещё недостаточно. Пейзаж вокруг сгущался и становился всё более красным. И если они скажут что-то хорошее, я не поверю. Я исчезну из этого ада, но я не поверю. Вряд-ли. Всё-же я боялся воззвать к тому белому существу. Я знал его намерения. Это бы убило меня. Здесь я не умел ничего, поэтому мои шансы на выживание ходили по грани. Поэтому я старался опередить себя же, прыгнуть выше головы, обрубить себе же руки. Но я не держал в руках ничего острого. Знал, что это бесполезно. Так не могло продолжаться вечно, но тем не менее продолжалось, продолжалось, продолжалось... А потом я увидел свет в конце леса пламени. Отчётливое белое пятно заставило моё сердце сжаться. Я не хотел бы здесь видеть никого, кроме него. Я вдруг почувствовал покалывание во всем теле, которое сменилось отвратной свежестью мятной жвачки. Я почувствовал как мои руки немеют. Я их не трогал, но они начали... Исчезать.