Обман и бессмертие

Огромные здания со стеклянными стенами. Переливающиеся в них разноцветные огни. Ровная, словно по линеечке, сошедшая со страниц чертежей дорога. В носу непривычный запах какого-то «другого» дыма. Все вокруг незнакомо, но он то знает, что находится в Москве. И тут какой-то рев слева. Что-то быстро проносится в сторону. Одновременно с этим поднимается волна грязной воды и Петр просыпается. Евдокия мирно сопит рядом, словно милый котенок. Русая прядь ее волос упала на щеку. Петр аккуратно заправил послушные волосы за ушко. Во сне она повернулась на другой бок и теперь ее горячее дыхание обжигало его грудь. По всему телу пробежали мурашки. Рука осторожно легла на ее талию. Он изо всех сил старался ее не разбудить. Не нарушить это тихое спокойствие, уют и тепло, которые она дарила просто своим сном. Правда, Петр ещё не знал, что у Евдокии достаточно чуткий сон. И если она не проснулась от невесомого прикосновения к лицу, то точно проснется от тяжести руки на теле. Веки задрожали, а ручка поднялась к лицу задев его руку. Но никто не остановит обычную реакцию ее организма утром — потереть глаза спросонья. Когда она убрала руки от лица на щеке мгновенно почувствовалось прикосновение его руки. А на губах вкус его губ. — Доброе утро, — прошептал в ее полуоткрытый рот и снова закрыл его поцелуем. Это было самое доброе утро. Такое было в ее мечтах… Ее рука скользнула к его шее, а пальцы зарылись в густых, черных волосах. Он тем временем плавно переходил от губ к щекам, оттуда к шее, ключице, груди… Может быть ей и следовало бы ожидать его действий, но она ненавидела ждать… Она оттолкнула его от себя и взглянула в его глаза: в них читалось непонимание происходящего. В ее карих глазах блеснула чистая, горящая страсть. В следующее мгновение она уже была сверху. С его стороны было открыто прекрасное зрелище… Она словно воплощение той Евы с картин французских художников. Прекрасна — мягко сказано, этого слишком мало. Божественна! Упругая грудь, изящная талия, округлые ягодицы, милое личико, пылающие глаза, пунцовый румянец — и все его. Вьющиеся, темно-русые локоны блестящие в лучах рассветного солнца, светлая кожа, что нежнее и слаще любого крема. Ева — хрупкое, нежное создание. И она отдается только ему и никому другому. Ему вдруг стало интересно — а на что она способна сама? Он передавал себя в ее руки. В эти нежные, мягкие, горячие, как и само тело, руки, которые он так любит целовать. Она наклонилась и зашептала: — Я… Хочу тебя, — и говорила она это шепотом, прикусив губу изнутри, от чего хмель от ее голоса становился ещё слаще. — Так… Возьми, — отвечал он с лёгкой улыбкой на губах. Она стала медленно насаживаться на член. Из его уст вырвался прерывистый вздох. Ее медленный темп был подобен медленно сгущающемуся туману. Но ведь эти двое не любят медлить… Петр, положив руки на ее ягодицы, стал не спеша направлять ее. Гонимый одной мыслью — не сделать больно, — он вводил лишь половину всей длины. Хотя сама Ева хотела больше и сама садилась вводя его глубже. Она прижалась к нему всем телом и сразу почувствовала прикосновение горячих губ к шее. Он оставлял засосы везде, куда мог дотянуться. Она тихо стонала, а когда хотелось вскрикнуть целовала его губы. Чувствовала как он втягивает ртом воздух шумно выдыхая. Его руки обвились вокруг ее талии прижимая сильнее к себе. Она прижималась к нему грудью одновременно увеличивая темп. Скоро внизу живота почувствовалось приятное тепло и Евдокия обмякла уткнувшись лбом в его плечо. Петр аккуратно уложил ее на постель и лег рядом. Она лежала с закрытыми глазами и улыбалась. И он улыбался наблюдая за ней. Будто опьянённые недавним занятием. В головах сладкий дурман. Солнце тем временем уже совсем поднялось озаряя весь город и утро полностью вступило в свои права. Где-то в дальних комнатах слышались тихие шаги. Просыпались все. Она подвинулась ближе к нему и чуть выше, почти на подушки. Она гладила и перебирала его волосы, а он лежал и просто смотрел в потолок. Это продолжалось до тех пор, пока Евдокию не стал мучить вопрос. — А почему ты хочешь, чтобы я спала с тобой? — неожиданно спросила Евдокия. — Я хочу проводить с тобой больше времени, — ответил он чистую правду. — Даже во сне. Ее лицо вновь озарилось улыбкой. Это было приятно слышать, хоть и странно. — А правда, что ты вампир? — спросила она. — Кто тебе сказал? — Джеймс. — Ты с ним общаешься? — Скорее он со мной. Вчера он подошёл, спрашивал о моем самочувствии, про дочь спрашивал, и сказал быть с тобой осторожнее. «Стоит ли ей знать правду?» — задавался вопросом Петр. «А чего нет-то?» — сам же отвечал он на собственный вопрос. «А вдруг сплетни пустит?» «Она не такая.» «С хера ты так уверен?» «Джеймс ведь зачем-то рассказал ей. Значит доверяет.» «Может он ошибается?» «Любые отношения строятся на доверии, Петр. Ты сам решил говорить ей только правду, быть искренним и тем, кто ты есть. В чем ты ещё сомневаешься?» — Да, я вампир. Только не говори об этом никому, — ответил он на вопрос Евдокии. — Ты питаешься кровью людей? — Да. — И ты бессмертный. — В каком-то смысле, да. — И поэтому ты совсем не изменился? — А надо было? — Нет. На какое-то время между ними снова повисло молчание. Но оно не было неловким, оно было нормальным и обыкновенным. Снаружи продолжали доноситься какие-то тихие шуршания. — Иди к себе, — сказал Петр поднимаясь с кровати. — Но я не хочу, — возразила она поднимаясь за ним. — Иди. Тебе надо поесть, или хотя бы одеться. — Я скажу честно… — сомневаясь говорила она. — Смотря на тебя сейчас… У меня этого желания нет. Петр улыбнувшись встал и посмотрел на нее. Она сидела на постели, на коленях. Ее гладкая светлая кожа становилась ещё прекрасней в лучах утреннего солнца. В свои годы она ещё не потеряла девичьей невинной внешности и ее сложно было назвать матерью. Да и он недалеко ушел. С момента укуса ни капли не изменился если говорить о внешности. Кожа стала бледнее немного, да, и только. А сейчас вообще был выставлен в самом сексуальном своем виде. Обнаженный, он стоял полуобернувшись. Когда-то худощавое тело обрело сильные, а соответственно и более объемные, мышцы. Стоял прямо, во весь рост, не сутулился. Ей так и хотелось подойти, провести по вздымающейся груди ладонью, нежно целовать, и так не хотелось сводить с него взгляд. Но все рано или поздно должно закончиться. И эти игры глаз тоже. Когда Петр оделся, ему все же удалось отправить ее одеваться, завтракать и заниматься своими делами. Правда, с разрешением не ходить никуда сегодня и присоединиться к его прогулке.                                                 * * * Спустя час. …И вот он снова, как в детстве, сидит в кустах и смотрит на блестящую поверхность воды. Вот только вдали не слышно криков нянек, как в детстве. Где-то там приближающиеся женский голос и детский смех.