2018-ый – год Сатаны: Ветхий

АДский регион номер «шестьдесят восемь». Февраль. 1970 год.

      В усадьбе Велиала, Первого Архигерцога АДа, Советника Сатаны, ответственного работника Министерства регионального развития АДа (МРРАД), в прошлом — легата и командира, в настоящем — управляющего регионом «шестьдесят восемь», во все века царила безупречная чистота. Он до тошноты любил соблюдать абсолютную дисциплину во всём, что касалось его жизни, будь то выполнение важного заказа или стирка белья. Всякая вещица в квартире Велиала имела выделенное ей место и воспринималась как доказательство неоспоримого достатка: скрещенные на стенах копья, сабли, пушки, веера. Иной раз висели персидские ковры. В общей сложности за свою продолжительную жизнь Велиал накопил несколько сотен парадных платьев (каждое как напоминание об эпохе, в котором было куплено), пятьдесят костюмов (все с ценниками на правом плече), двести семьдесят три галстука (разных цветов и фасонов), более сотни пар обуви, пятнадцать пар перчаток (абсолютно бесполезных, но приятных на ощупь), несколько дюжин часов (покрытых золотом, бриллиантами и лазуритом), тысяча другая колец (золотых, отполированных, ни разу не ношенных), семьдесят роскошных диванов, не меньше сотни шкафов, несколько комплектов полностью обустроенной столовой и т.д. Мебель полностью — без исключения — была качественной и элегантной, но на видном месте дышала порхающей пылью лишь выполненная под заказ в стиле барокко.       Но всё то барахло, к которому мы сегодня прикоснулись, лежало далеко не на видном месте. Наоборот, перед гостями всякий раз Велиал готовил идеально вычищенную иллюзию собранности, чистоплотности, порядочности, контроля и уверенности. Скопилось это богатство не за одно десятилетие, остальные безделушки за прошедшие эпохи хранились в переполненных кладовых, элегантных подвалах, утончённых гаражах, но чаще — в музеях, в большей степени АДских, но иногда и люди натыкались на Велиалино барахлишко, настолько он — бывало — забывался. Однако в переполненном исторической духотой воздухом, в окнах, заплесневевших от меланхоличных, сырых и тягостных воспоминаний, что таил в себе каждый предмет, в скрипучем не от старости, а скорее от невыносимости своего бытия полу каждый уважаемый гость этих хором находил вопрос: а пользуешься ли ты всем своим богатством?       В ответ Велиал закатывал глаза, затем тёр переносицу, после вздыхал и бил пальцами по коленке. Его язык никогда не позволял ему признавать некую мелочность в своём характере. Очень тактично Велиал уходил от ответа, обличая в себе продуманного инвестора и коллекционера. Только Люцифер решалась обвинить этот подвешенный и закалённый язык в крайнем мшелоимстве. В сущности, так оно и было. При этом Велиала день ото дня видели в одном и том же строгом костюме без рюшек и бахромы — исключительно чёрном, серьёзном; разнились в его образе лишь платки в нагрудном кармане, служившие своему хозяину верой и правдой, хотя ещё ни разу он не доставал их, чтобы протереть пот или руки, они служили «косметикой», как и вся остальная его жизнь, до белизны вычищенная, строгая и безупречная, а главное, достойная, ведь в ней крылся дух статуса, витающий в богатейшем доме, который мог сказать за своего хозяина: «Да! У меня есть деньги!»       Стоит отметить также и Велиалин усадебный сад, представляющий идеально сформированную шахматную доску с выставленными на ней фигурами из цветов магнолии и лотоса. С высоты птичьего полёта казалось, будто два великана столкнулись в интеллектуальной схватке, битва их длится уже тысячелетия, и всё никак не завершится — то ли от великого ума, то ли сказочной глупости, родившейся со временем от разъедающей голову старости. Сторона с магнолиями явно проигрывала стороне с лилиями, но не всё было так однозначно. Кажется, оба великана, замученные обоюдной козлиной упёртостью, желают окончить поединок ничьей, да всё никак не придут к признанию своего поражения. Действительно, стоит дождаться, пока оппонент не выдержит, и сдаться, проблема лишь в том, что наделены они общими суждениями о вещах, что не позволяет закончить баранью битву двух божественно невыносимых истуканов. На протяжении веков бывшие умы ведут войну — так давно, что оба уже не помнят, с чего она началась. Да никто уже не предсказывает ей конца, будто бы эту кампанию не кончат никогда.       Впрочем, Велиал и был заядлым коллекционером шахмат. Он считал, что эта игра может по достоинству оценить умственные способности собеседника и показать, где находится горизонт его мысли. Велиалу не было равных в шахматах. Он был заядлым игроком.       А как преподаватель шахматной науки, Велиал любил поучать непосредственно сразу во время практики. Его мастерство проявило себя в первом поединке с Маммоном, когда мальчишке исполнилось пятьдесят два года. В тот день, как уже повелось, Люцифер оставила сына Велиалу, а сама унеслась по делам государственной важности, о которых лишь самому Свету было известно. Слово за слово, и вот они уже разложили доску с фигурами. Но посреди игры вдруг Маммон стал рубить короля да ходить пешками назад. Тут у Велиала глаза на лоб полезли — ребёнка прежде совсем не обучали шахматам. Десять минут они разбирали правила, двадцать тренировали дебюты, а затем часами отыгрывали пройденные дебюты, учились основам.       И Маммон вовсе не собирался проигрывать, просто так получалось, что он только и делал, что проигрывал. А пока пытался построить схему боя в своей голове, грыз ногти, рвал на себе волосы от горечи и обиды, несколько раз чуть не разрыдался. Но из раза в раз он брал себя в руки и продолжал нападать на вражеское войско. Этому его научил Велиал.       Иногда воображение Маммона само достраивало картины победы: как он впервые в своей жизни ставит мат Первому Архигерцогу АДа, руки из зала аплодируют ему, признают лучшим шахматистом столетия… Затем он спускался с небес на землю и выслушивал критику Велиала. Он вновь проигрывал, а они начинали новую партию.       — Вы же падший ангел, да? А как вы здесь оказались? — на этот момент они играли только девятнадцатую партию. Маммон продвинул пешку на две клетки вперёд.       — Это долгая история, — Велиал дотронулся до пешки и опять опустил ладонь. Вздыхая, он скрестил руки на груди. — Я пошёл за твоей мамой, упал и оказался здесь. Ладно, может быть, история не такая уж и длинная.       — Интересно. А как приняли здесь? Ну, то есть в АДу же были свои демоны? У вас не случалось стычек каких-нибудь? — Маммон передвинул пешку.       — «Стычек каких-нибудь» не случалось, кое-кто плохо учил историю. Никого, кроме нас с Люцифер, не было в АДу, когда мы пали.       — Но позже ведь появились? Вообще претензий никаких не было? — Маммон выдвинул вперёд коня.       — Нет, не было, у нас всех была одна цель. Падший ангел я скорее юридически, чем духовно. Хотя если тебе интересна эта тема, то я знаю один миф. Якобы демоны считаются немного дикими, они вспыльчивее, чем падшие ангелы, и чаще попадают в неприятности. Но я считаю, что это всё глупости, — Велиал переставил ферзя.       — Смотря на доктор Лилим, начинаешь понимать, откуда растут ноги у этого мифа, — язвительная детская ухмылка расплылась на его лице.       Велиал тут же посуровел.       — Не дерзи при мне. Ты не имеешь никакого права так говорить о докторе Лилим. Разве ты можешь сравниться с ней, чтобы критиковать? Это наглость. Я понимаю, что из-за возраста тебе кажется, будто ты можешь позволять себе «словесную смелость», но пока что от тебя это звучит, как хамство. Учись следить за словами. Ты — сын своей матери, ты не позорь её своим невежеством.       — Ну, извините, — Маммон закатил глаза, совершая свой ход. — А я же не дикий и не агрессивный.       — Да, ты не дикий, — он снова коснулся ферзя.       — Эй! Там же мой король! — мгновенно лицо Маммона вспыхнуло, его рот раскрылся от изумления.       — И что теперь? Я из-за этого должен пощадить его?       — Да нет же, — Маммон вздохнул. — Давайте переиграем?       — Почему?       — Да пять минут от игры прошло, я уже короля потерял!       — Ты ещё не потерял.       — Хорошо, но я буду долго думать.       — Думай, тебя никто не останавливает. Ну же, ищи, думай, мы же пока играем не на время.       — «Пока»? А когда мы начнём играть на время? — Маммон заинтересовано перевёл взгляд с доски на Велиала.       — Когда ты научишься думать. Пока я даю тебе фору, и мы играем без времени. Но когда ты научишься, мы, конечно, начнём играть с таймером, — он протянул руку в сторону старинных механических шахматных часов, стоящих на деревянном комоде.       — А мне можно будет ещё с вами поиграть?       — Конечно. Почему нет? Мне нравится, что ты думаешь, прежде чем сделать свой ход. Знаешь, в наше время многим и думать не хочется. Им, как это бывает, «лень», поэтому я доволен тем, как ты размышляешь. Тебе полезно будет играть со мной и дальше. Шахматы — это игра для мозга, чем больше ты подключаешь свой разум к ней, тем лучше для тебя. Поэтому слушай меня сейчас, я скажу тебе самую важную вещь: чтобы стать умнее, нужно играть с более умными противниками, иначе никак. Тебе очень повезло: твоим первым противником оказался я. Хотя, думаю, теперь тебе будет скучно играть с будущими соперниками, кем бы они ни были.       Маммон внимательно слушал любые советы Велиала, он не мог позволить себе прослушать поток мысли опытного демона в условиях ожесточённой борьбы. Своими умными, вдумчивыми глазами он внимал чужим размышлениям, записывая отдельные фразы в блокнот. За двадцать лет Маммон заметно подрос, сейчас он медленно переходил из детства в отрочество — самые отвратительные годы для человека, когда ты уже не ребёнок, но ещё не юноша, что-то между, что среди людей принято называть «дурным возрастом». Он больше не ходил обмотанный бинтами и не таскался с костылями, его глаза идеально подходили лицу, что до мурашек пугало до сих пор. Порой, во время разглядывания себя в зеркале, Маммону казалось, что на него смотрит другой человек. Он испытывал смесь стеснения и ужаса, смущения и страха. Мир с глазами казался ему пугающе новым, чётким и ясным. Пытаясь скрыться от мира, глаза Маммона всюду стремились в пол. А в один из дней Мон возымел привычку отворачиваться от зеркала в ванне. В глубине души ему хотелось, чтобы его волосы были хоть на пару сантиметров длиннее, чтобы ему не приходилось испытывать стыд и позор каждый раз, когда на него оборачивались демоны на улице. Взгляд Велиала пугал Маммона не меньше, но по неведомым на то причинам он настолько увлёкся шахматами, что напрочь позабыл обо всех мирских заботах. Его искренне увлекала игра.       Вернувшись с работы, Люцифер застала их ночью на кухне, доигрывающих последнюю партию. За столом, усевшись в позу мыслителя, Маммон скрючивался над доской и напрягал последние клетки своего мозга. Он перебирал пальцами, не решаясь взять фигуру в руки. Веки слипались, голова не соображала, и всё окружение казалось Маммону расплывчатым и неясным, даже шахматы плыли у него перед глазами. Рядом Велиал разливал по двум чашкам кофе, перемешивая в своей сахар.       — Привет, котяшкин! — Люцифер схватила Маммона за плечи, расцеловывая его в макушку.       — Мам, голова болит, отпусти!       — Вы, что, целый день играли? — Люцифер облокотилась на стул.       — Да, у Маммона неплохо получается, — Велиал протянул ей вторую кружку.       — Как тебе повезло, Маммон, что твоим первым противником стал Велиал. Я помню, ты замечательно играл в шахматы. О, когда мы в последний раз играли с тобой, наша партия закончилась ничьей.       Велиал с жалостью взглянул на ссутулившегося Маммона.       — Может, тоже закончим ничьей? На тебе лица нет.       — Зачем? Может, сейчас я вас обыграю?       — Не обыграешь, ты сейчас заснёшь. Давай перенесём на следующий раз? Уверен, вот тогда ты, может, и победишь.       Маммон насупился, прижимая колени к груди.       — Постойте, — Люцифер задумалась. — Хочешь сказать, Маммон, что, ни разу тебя не победил?       — Нет, но у него были неплохие шансы.       Люцифер с драматичным стуком поставила кружку на стол.       — Велиал, давай мы с тобой поговорим в другой комнате, — они обменялись друг с другом взглядами. Затем, вздохнув, Велиал проводил Люцифер в свой рабочий кабинет. — Маммон, собирайся уже, мы сейчас домой поедем! Оденься потеплее, на улице холодно!       Люцифер закрыла за ними дверь. Повисла гробовая тишина.       В кабинете Велиала царила соответствующая гнетущая атмосфера, всё та же мебель в стиле барокко: чёрный диван, убранный стол, на котором не было ничего лишнего (только пишущая ручка и папка с бумагами), несколько обтянутых кожей кресел, а также бесчисленные стеллажи с книгами, которые были настолько длинными, что продолжались до бесконечности долго, создавая подобие лабиринта в комнате.       — Ты в своём уме? — Люцифер перешла на громкий шёпот.       Велиалу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, чего от него хотят. Он даже предположить не мог, за что Сатана могла его отчитать впервые за сотню с лишним лет упорной и безупречной службы в АДу.       — Почему ты побеждаешь его, он же ещё ребёнок! Ты бы ему хоть поддался ради приличия!       — Люцифер, — он выдержал паузу. — Как ты себе это представляешь? Мне кажется, он сам в это не поверит.       — Но ему же нужна надежда, Велиал! Даже в такой простой вещи ему нужно знать, что он может победить! Он же ещё ребёнок, нужно давать ему веру в свои силы.       После слова «ребёнок» Велиал хотел было возразить и открыть рот, но не стал, вместо этого он произнёс:       — Зачем? Понять не могу. Ладно, я попытаюсь поддаться ему в следующий раз, но он ведь до этого даже играть не умел. Он мне короля рубил, Люцифер, ты представляешь! Я не помню, когда в последний раз так смеялся.       — И что? Ну подыграй! Просто подыграй! Это же не сложно. Тебе не сложно, ему на пользу, а мне — приятно.       — Ох, Люцифер, я думал, что за время, проведённое рядом с тобой, я смогу тебя понять, но я до сих пор задаюсь вопросом, что же происходит в твоей голове. Ещё никто мне не запрещал выигрывать другого демона в шахматы.       — Мой друг, сейчас мне достаточно того, что ты идёшь мне навстречу. Пожалуйста, пойми и попытайся поддаться ему. Это очень важно для детей, так они начинают верить в себя, в свои силы. Вроде я где-то услышала об этом, прочитала. Не помню точно. Как он тебе? Вы же не виделись уже, сколько, тридцать лет или сорок? Он заметно вырос за это время. Правда потрясающе?       — Верно, как ребёнок. Он совсем не похож на демона.       — Этим он тоже замечателен, — Люцифер улыбнулась так тепло, как обычно она улыбалась, созерцая за вещами, западающими ей в самые глубины души. — Пошли? Нам уже пора с ним.       Вместе они покинули кабинет Велиала.       В прихожей, закутанный в несколько слоёв тёплой одежды, сидел Маммон. Из всего его лица в щёлочке между шапкой и шарфом виднелись сощуренные глазки. На прощание Люцифер крепко сжала старого друга в объятиях. А перед выходом Велиал с Маммоном пожали друг другу руки (одна большая и твёрдая сжала другу — крохотную в варежках).       На улице их ждала разогретая большая чёрная семейная машина, на ней не было номеров и напечатанной со всех сторон марки автомобильной компании, самая обычная машинка, ничем не примечательная. В ней ездил Маммон, когда мама забирала его с занятий доктор Лилим, из гостей, с работы, из дома, на ней они добирались в театр, кино и парк развлечений на Четвёртом кругу. В ней отлично спалось благодаря широкому заднему сидению, прилично елось на переднем и смотрелось в окно на заднем. В этой машине Маммон провёл своё детство и ту часть жизни, в которой не было никого, кроме его матери и случайно возникающий «коллег».       — Ты большой молодец, Маммон. Ты почти обыграл Велиала! Когда мы были у него в кабинете, он так мне рассказывал про ваши партии! были моменты, когда он думал сдаться. Представляешь, как ты его довёл.       Маммон кивнул. Оба понимали, что Люцифер приукрашивала.       — Послушай, малыш, я хотела с тобой серьёзно поговорить, — Люцифер снова заговорила, когда они уже выехали из района в чудесный зимний лес — границу «шестьдесят восьмого» и «шестьдесят седьмого».       — Хорошо? — Маммон неуверенно покосился на Люцифер.       — Помнишь, я говорила, что тебе пока нельзя на землю, потому что там идут войны?       Маммон кивнул.       — Так вот, малыш, ты пойми… — она замолчала, сжала руль и продолжила. — Вторая мировая уже давно прошла, моя любовь, а я всё никак не решалась тебе сказать. Я знаю, что тебе скучно в АДу, я не могу далеко отпускать тебя, ты везде таскаешься за мной, я вожу тебя по знакомым. У тебя совсем нет никаких друзей, кроме меня и моих коллег, а это не скажу, что хорошо. Скорее всего, тебе уже надоело возиться со стариками, поэтому я подумала и решила: ты уже достаточно взрослый для того, чтобы гулять одному, но не в АДу, не здесь. Только не здесь. На земле нынче может быть безопаснее. Если ты захочешь, я провожу тебя до поверхности в первый раз, но это зависит только от того, захочешь ли ты. Если тебе не терпится, то можно отправиться завтра или в понедельник. Я тебя провожу в любое время, в какое захочешь, но с условием — приходи домой в семь, не позже.       — Ну, я даже не знаю, — Маммон выдавил из себя слова по необходимости, поэтому значили они ровным счётом ничего. Подобной фразой он обычно констатировал всё, что пугало или было настолько непонятным, что не укладывалось в голове, но в это же время со стороны требовалось дать определённого ответа.       — Подумай, — Люцифер нежно посмотрела на непонятливое детское личико, сняла шапку, под которой оказались растрёпанные короткие седые волосы, и снова уставилась на дорогу. — Кстати, я купила тебе небольшой подарок, он в бардачке.       — В честь чего? — Маммон недоверчиво скосил глаза, заглядывая в бардачок.       — Да просто, подумала, что тебе понравится. Ты же часто бываешь у Аластора.       На ощупь Маммон наткнулся на завёрнутый в цветную фольгу подарок. Убрав её, он замолчал от изумления. В его руках был замотанный в наушники кассетный плеер с выгравированными на нём инициалами «С.М.» Маммон покрутил его в руках.       — Спасибо тебе большое, мам, — он восторженно засмеялся, вставляя наушники в уши.       — Такого ещё нет на земле, его собрал знакомый Аластора, дядя… забыла его имя. Больше таких нигде пока нет. Кстати, там внутри уже есть кассета с людской песней. Забыла, как группа называется. Пришлось специально летать наверх!       Разобравшись с технологией проигрывателя, Маммон включил его, откинулся на спинку сидения, уткнувшись в окно с пролетающими на высокой скорости домами, парками, разрисованными мастерскими граффити, остановками и деревьями.       В наушниках Маммона играл Frank Sinatra — «My Way».