Практическое руководство по злу (Том Третий)

— Прислушайтесь к моему предупреждению, принцы и принцессы Принципата: на каждую империю, разрушенную Злом, сотня была разрушена простой жадностью и глупостью. — Выдержка из «Крушения империи, или Призыв к Реформе Высшего собрания» принцессы Элизы Саламанской

      Они настойчиво твердили Анаксаресу, что теперь у него есть слуги.       Лига Вольных Городов не имела официальной резиденции даже при правлении Иерарха, поскольку Прокопия Лакене, первая этого Имени, так и не учредила её — её родной Пентос находился слишком далеко от сердца Вольных Городов, и она предпочла бы разыгрывать города друг против друга, чем объединяться с одним. По всему этому, Конклав был созван в Никее, где армии Тирана всё ещё стояли лагерем за недавно разрушенными стенами. Делегации из городов прибыли с интервалом в несколько дней друг за другом, отправившись в пуь задолго до того, как осада Никеи подошла к своему кровавому концу.       Все они пришли, чтобы откликнуться на призыв избрать Иерарха Вольных Городов. Аталанте, теперь освобождённый от геликейской оккупации ценой своего голоса.       Делос, чей Секретариат послал рой асекрети, чтобы преследовать Анаксареса свитками ещё до того, как Конклав подтвердил его вознесение.       Магистры Стигии из правящей фракции в их Магистериуме вежливо осведомились, не желает ли он, чтобы рабы управляли его домашними делами.       Грязные пентесианцы послали пятерых претендентов на титул экзарха своего жалкого городишки, и все они требовали его решения.       Стратиг Никеи была мертва, убита в бою, когда сражалась с геликейцами, и до тех пор, пока один из них не был назначен, базилевс города полностью захватил власть. Тот предоставил ему в качестве резиденции древний дворец Стратигов, что было не только взяткой для Анаксареса, но и проявлением уважения к ведомству, издревле соперничавшему с его собственным.       От Гелике было достаточно самого Тирана, а Республика прислала лишь одного дипломата, остальные члены республиканской делегации были каненами, которые следовали за ним, как вторая тень, куда бы он ни пошёл.       Анаксарес отказывался от всего. Дворец, слуги — слуги, как будто хоть одна душа в Творении могла быть подчинена чему-то, кроме Воли Людей, — мягкая постель и драпировки. Он не хотел иметь никакого отношения к этому безумию. Но вернуться в Беллерофон, в Республику, он не мог и поэтому попытался найти работу в городе.       Рыбаки встали на колени и затряслись, когда он спросил, нужны ли рабочие руки, а пойти на поля за городом не было смысла — никто не обрабатывал землю, потому что там разместились солдаты. Он ничего не смыслил ни в кузнечном, ни в сапожном деле, всю свою жизнь был всего лишь дипломатом для своего народа и ничему другому не научился.       И вот он забрёл в разрушенные районы города, только что разграбленные, и сел на пепелище с чашей для подаяния. Чтобы согреться, он сжигал мусор, ведь в отличие от цивилизованного Беллерофона, где подобные вещи можно было делать только там, где решит собрание жителей квартала, в Никее это мог делать любой желающий, где ему вздумается. У него было изношенное одеяло, взятое из сгоревшего дома, для постели и море для купания. Это была жалкая жизнь, но всё же лучше, чем эти разговоры о дворце.       Практически сразу Анаксарес, к его отвращению, стал предметом интереса и имеющих отношение к делам и просто любопытствующих. Дворяне и чиновники приходили к нему в переулок, чтобы бросить монеты в чашу и попытаться завязать разговор, хотя он так и не отвечал. Некоторые оставляли золото, которое он выбрасывал в сторону, чтобы оно досталось другим бродягам. Медь и серебро, если его было мало, он принимал как милостыню, хотя купцы никогда не соглашались брать у него монеты. Ему приходилось оставлять деньги на их прилавках, несмотря на их протесты, а некоторые даже пытались силой вернуть их ему в руки.       «Могущественный Иерарх! —плакали они. — Славный Человек. Всё, что у нас есть, принадлежит тебе!» Когда он впервые услышал эти слова, то испытал такое потрясение, что его вырвало прямо в переулке. Это было неправильно. Всё было неправильно, и он ничего не мог сделать, чтобы хоть как-то исправить сложившуюся ситуацию. Не было никакой надежды, что какая-нибудь делегация одумается в последний момент и подаст единственный голос против, необходимый для предотвращения его избрания. Боги избрали его ещё до того, как люди высказали своё мнение, проклиная его Именем, независимо от его желаний. Тиран был их орудием в этом деле, и Анаксарес был рад, что не видел его с той ночи, когда пала Никея.       Кайрос приказал положить к его ногам окровавленный кусок мяса, который, по его словам, был Белым Рыцарем, героем, помазанным Небесами. Взят в плен в бою, сказал он, и теперь его судьбу должен решить Иерарх. Ухмыляясь, мальчик заявил, якобы Тиран всегда был верным слугой главы Лиги.       — Я не отдаю приказов, — сказал Анаксарес.       — Молчание — это тоже приказ, старый друг, — засмеялся Тиран. — Да будет воля твоя.       Дипломат умыл руки в этом деле, ушёл, и в последующие дни важные мужчины и женщины приходили в его переулок, чтобы восхвалять его милосердие, называя его сдержанность, позволившую героям уйти без конвоя, началом заглаживания ран, нанесённых Лиге.       Он не ответил, но понял, что даже его молчание теперь имеет вес. «Последствия. От них никуда не деться, — думал он. — Даже когда я ничего не делаю, это уже действие». Но он пытался, несмотря ни на что. Десятилетия, проведённые под пристальным взглядом каненов, научили Анаксареса мыслить в русле уже изученного, оставаться на пути, избранном Народом, но он пошёл дальше.       Глаза открыты, дыхание ровное, дипломат старался вообще ни о чём не думать. Отречься от жизни, ибо ему было запрещено лишать себя жизни. Часы превратились в миг пустого отсутствия, но Творение, Творение всегда тянуло его назад. Голодом, жарой и множеством других мелких тягот, с которыми он ничего не мог поделать. Никогда ещё дипломат не испытывал такого презрения к тому, что он всего лишь кожаный мешок, напичканый кровью и костями. Он повреждался и кис, как персик, годы мягкой жизни сделали его слишком нежным.       Свитки из Секретариата продолжали поступать, и, хотя у него возникло искушение использовать их для разжигания пламени, он воздержался. Это тоже было бы неким манифестом. Вместо этого он позволил им скапливаться рядом с ним, притворяясь, что их не существует, и игнорируя всех, кто говорил ему обратное.       Он слишком поздно понял свою ошибку. Анаксарес создал себе историю, а истории были движущей силой Имён. Он прикусил язык до крови, чтобы не произнести это слово, но оно всё равно прозвучало в его голове. Получение. Ещё одно проклятие, наложенное на него, неподвластное его контролю. До его глаз и ушей доносились шёпоты и образы на ветру, и избежать их было невозможно. В этом аспекте не было ни закономерности, ни причины — он приходил и уходил, как хотел, иногда дважды за час, а иногда отсутствовал два дня.       — Ты уверен, что он просто сидит там? — сказал человек в пентесийских одеждах.       — Наши люди так говорят, — ответила какая-то коленопреклонённая фигура. — Иерарх сошел с ума.       — Все беллерофаны сумасшедшие, — сказал пентесиец. — Это… что-то другое.       На следующее утро, после того, как человек, которого он видел в видении мельком, пришёл и оставил золото в чаше для подаяний, говоря о поддержке его как экзарха в восстановлении порядка в Пенте, Анаксарес стал подозревать, что он видит то, что происходит на расстоянии, на самом деле.       — Третья просьба о военных репарациях была удовлетворена, — сказала женщина с простым лицом.       Её лицо было вытатуировано линиями синих и чёрных чернил, обозначающими её как назначенную асекретис двенадцатого ранга.       — Разве свиток с ней не был проигнорирован? — спросил мужчина.       Его собственные татуировки представляли собой всего лишь две тонкие полоски, чёрную и синюю. Анаксарес никогда не видел сотрудника Секретариата, занимающего столь высокое положение, чтобы иметь всего две строчки, даже в качестве посланника.       — Да, но не сгорел, — сказала женщина.       — Должен быть какой-то правильный способ подчинения, о котором мы не знаем, — сказал мужчина. — Отправьте свиток с просьбой об этом.       Женщина, которую он видел в этом видении, стояла перед ним не прошло и часа со свитком в руке, и Анаксарес был вынужден признать, что видения были правдой, а не просто мучением, насланным на него Богами.       В следующем видении, которое он получил, не было никакой тайны относительно того, кого он видел. Басилевс Никеи уже навещал его раньше, молодой мужчина с оливковой кожей, идеальными зубами и заплетёнными в косу чёрными волосами.       — Было бы неуместно назначать Стратига до того, как состоится Конклав, — заявил басилевс собранию знати. — Мы не должны пренебрегать Иерархом, действуя без его руководства.       — Стратиг лучше всего представлял бы нас на Конклаве, — огрызнулся старик в доспехах.       — Беллерофан сошёл с ума, ваше превосходительство, — успокаивающе вмешалась женщина, обращаясь к басилевсу. — Тиран будет настоящей правящей силой стоящей за троном.       — Никто не знает, чего хочет Тиран, — сказал базилевс настороженно. — Он мог бы захватить Вольные Города силой, если бы захотел, но он отказался от всех своих завоеваний. Я не буду действовать опрометчиво, пока не узнаю его намерения.       После этого разразилась перепалка, и Анаксаресу на мгновение вспомнились дебаты в Республике. Из прошлого. Тогда все были богато одеты и находились в какой-то закрытой комнате вдали от людей, от имени которых, как они утверждали, правили. Их было так много, что не осталось даже пустого места, которое могли бы заполнить Боги Внизу, если бы они захотели проголосовать — у них никогда не было такого в истории Беллерофона, но право было предоставлено, хотя так и осталось невостребованным.       Когда случилось следующее видение, дипломат почувствовал, как у него сжались пальцы.       Кайрос Теодосиан сидел один в своей палатке, потягивая воду из кубка с ломтиком лимона. Его рука дрожала, как налитая свинцом, когда он добавил немного светлого порошка из мешочка в воду. Пара горгулий обмахивала его длинными веерами с перьями, хотя и не очень уклюже. Их движения были слишком порывистыми. Его красный глаз закрылся, когда он сделал глубокий вдох удовольствия, но когда глаз открылся, то смотрел прямо на Анаксареса.       — И кто бы это мог быть? — ухмыльнулся Тиран. — Бард любит индивидуальный подход, да и её ясновидение не такое уж тонкое. Это ты, мой славный повелитель?       Монстр захихикал.       — Уже аспект! — прокричал он. — Я знал, что ты хорошо к этой роли подходишь. Вера, Иерарх. Это то, что делает Имена, и это не то, с чем ты можешь бороться.       Видение закончилось, и Анаксарес не был уверен, закончилось ли оно естественным путём или было прервано. Он заставил себя не рассматривать пути своего «аспекта» более пристально. Было бы безумием даже слегка принять это Имя. Начав, назад пути уже не будет.       В итоге, прошло две недели, прежде чем состоялся Конклав. Каждая делегация посылала гонца, чтобы сообщить ему об этом, базилевс даже приходил в переулок. Молодой человек посмотрел на грязь и пепел с едва скрываемым отвращением, трижды повторив время и место, когда Анаксарес не отреагировал на его первое приглашение. Это будет во дворце, сказал он в последний раз, бросая медяки в чашу.       Настал день, а Анаксарес всё не уходил. Уже почти стемнело, когда они все разыскали его в переулке. Слуги предшествовали им, целая толпа несла ковры и деревянные сиденья, чтобы ни малейший участок пола, в отведённом ими месте под зал для заседания, не была испачкана. Только Беллерофон, как он заметил, не беспокоился. Когда пришла дипломат, она села прямо на землю. Анаксарес бросил на неё быстрый взгляд, но не узнал её. Она была слишком молода, чтобы служить с ним.       В этом разбитом переулке вокруг него собралась толпа самых могущественных мужчин и женщин Вольных Городов. Пять претендентов на экзарха из Пентеса. Два двухполосных асекрети Секретариата. Басилевс и Тиран, а из Аталанте пара проповедников с мрачными лицами, сжимающих четки, представляющие семь Небесных Хоров, которых город называл покровителями.       Из Стигии за ним наблюдало знакомое лицо: магистр Зои, единственный другой делегат, которого пощадили, когда Гелике впервые начал войну. У Меркантиса не было представителя. Консорциум имел право присутствовать на заседании Лиги, но это заседание отличалось — Город Купленных и Проданных не имел права голоса при выборах Иерарха, поскольку он не был членом Лиги.       Когда все собрались и расселись, базилевс заговорил первым. Это было его право, как хозяина.       — Мощное послание, мой лорд, — сказал молодой человек. — Заставляешь нас прийти к тебе.       Пальцы Анаксареса сжались.       — Если бы я отрезал себе язык, — с горечью сказал он, — вы бы ожидали, что я вынесу вердикт чернилами. Если я отрежу себе руки, вы потребуете, чтобы я моргнул в знак согласия. Будь я всего лишь обгоревшей оболочкой, от меня всё равно потребовали бы ответов.       Он сжал зубы и его желваки заиграли.       — Чтож, — наконец тяжело начал он после некоторого молчания. — Я буду говорить. Я не лорд, никеец. Само существование этого названия оскорбительно для меня. Никогда больше не называй меня так.       Лицо никейского вельможи вспыхнуло от гнева, но он совладал с собой. Молод, подумал дипломат. Он был слишком молод и зелен, чтобы участвовать в подобных делах. Честолюбие ослепило его.       — Я не хотел никого обидеть, — процедил базилевс сквозь стиснутые зубы. — Оговорился.       Последовавшую за этим минуту молчания нарушила беллерофанский дипломат. Когда-то давно, подумал Анаксарес, он мог бы быть на её месте.       — Народ постановил, что Республика должна выдвинуть предложение об избрании Анаксареса Дипломата Иерархом Вольных Городов, — продекламировала она.       — Хотел бы я вырвать это предательство из их уст, — резко ответил он.       — Делос голосует за, — сказал асекретис, которого он видел в видении.       — Аталанте голосует за, — сказал один из проповедников. — Милосердие улыбается всем нам.       — Пентос… — начал претендент на Экзарха, но его прервали.       — Голосует за, — пробурчал другой.       — Никея голосует за, — категорично добавил базилевс.       — У меня есть мандат Магистериума голосовать «за», — сообщила магистр Зои.       — Гелике, — улыбнулся Тиран, красный глаз торжествующе сиял, — голосует «за».       — Будьте вы все прокляты! — хрипло прошептал Иерарх.       — Восславим Иерарха! — не унималась беллерофанский дипломат.       От ужаса перед тем, как один из его соотечественников воздаёт почести чужеземному деспоту — а как ещё его теперь можно было называть? — желчь поднялась у него в горле. Делегаты встали все до единого, низко кланяясь. Кайрос был первым, кто снова сел, позволив горгулье накормить его виноградом. Она то и дело неуклюже задевала о его подбородок и страдальчески дребезжала, но хоть что-то приносило мальчику удовольствие.       — Лига Вольных Городов теперь снова объединилась, — сказала другая двухполосная асекретис торжественным голосом. — И поэтому Делос теперь представляет вопрос для арбитража Иерарха.       Никто из делегатов не выказал удивления. Это, понял он, было отрепетировано ещё до того, как они сюда припёрлись.       — Первый принц Хасенбах переписывалась с Секретариатом, — сказала она. — И с большинством других городов тоже. Она ищет перемирия и союза, если это возможно. Это уже не тот вопрос, который могут решить города.       Годы работы дипломатом научили Анаксареса обычаям Лиги, и поэтому он знал, что она говорит правду. В отсутствие Иерарха единственный способ для каждого города-государства быть связанным договором заключался в том, чтобы он был согласован большинством голосов членов. В остальном каждый город выбирал сам.       Принятое предложение о заключении перемирия с принципатом было тем, что первым побудило Тирана начать свою войну, и теперь, когда война закончилась, снова всплыл вопрос о разногласиях. Хуже того, после избрания Иерарха прецедент диктовал, что только они обладали полномочиями заключать такие договоры для Лиги в целом.       Глава Лиги имел не больше власти, чем позволено в стенах Вольных Городов, но они говорили от имени Лиги в целом — Прокопия Лекене, его единственный предшественник, по слухам, считала, что это единственный способ, которым Вольные Города будут равны таким силам, как Принципат и Талассократия. Её противники шептались, что она стремилась сделать ещё один Принципат из Вольных Городов, и её работа рухнула после её смерти и последовавшего круговорота войн.       — Принципат жаждет крестового похода, — протянула магистр Зои, — в этом нет ничего неожиданного. Пусть они скалят зубы на Империю. Кто бы ни победил, мы можем добиться уступок от проигравшего.       — Стигиец, проповедующий оппортунизм, — выпалил Базилевс. — Кстати, об ожиданиях. Некоторым из нас ещё месяц назад пришлось столкнуться с Бедствиями, обрушивающимися на наши города. Где сейчас ваши разговоры о журавлях, магистр? Где возмездие и возмещение ущерба моего народа?       — Повелитель Красных Небес разрушил ваш город, — медленно произнесла Зои, её тон подразумевал, что она обращается к слабоумному. — И теперь, когда ты пережил это, ты хочешь дать ему повод вернуться? Парень, назначь Стратига и позволь кому-нибудь имеющему дьяволов здравый смысл говорить от имени Никеи.       — Язык, друзья мои, — весело упрекнул Тиран. — Перед нашим Иерархом следите за своей речью. Не позорьтесь.       Анаксаресу пробормотали нерешительные извинения.       — Праэс — это логово тьмы и беззакония, — сказал один из аталантийских проповедников. — Давайте пойдём в свете Небес и присоединимся к праведному предприятию Первого Принца.       — Это и член раба для твоих Небес, жрец, — едко ответила магистр Зои, её следующий жест был крайне непристойным.       Кайрос нахмурился при виде этого зрелища, но повторяться не стал.       — Осталось ещё три Бедствия, — сказал мужчина асекретис. — Это не та война, к которой следует относиться легкомысленно. Что мы выиграем, сражаясь с монстрами в их собственном логове? Давайте заключим перемирие с Хасенбах и умоем руки.       — Перемирие с Хасенбах не означает прекращения торговли с противоположной стороной, — сказал пентесийский претендент. — Империя будет испытывать голод по зерну и стали. Принципату потребуется перемирие, чтобы почувствовать себя в безопасности для вторжения, но нам не нужно предоставлять им больше. Чем дольше длится война, тем больше наша прибыль.       — А если Принципат выиграет? — усмехнулся другой претендент. — Будет ли Хазенбах думать о нас с любовью? Лучше всего нам встать на её сторону сейчас и избежать неприятностей после того, как пыль осядет.       — Народ считает, что ничего не должен, — заявила беллерофанский дипломат. — Войны на севере не имеют никакого значения для Могущественного Беллерофона, Первого и Величайшего из Вольных Городов. В участии нет необходимости.       — Это говорит делегат, чей город не имеет общей реки с Праэс, — протянула женщина асекретис. — Изоляция — это правильный выбор только для тех, кто изолирован.       — Если Принципату удастся захватить Долины, на юг хлынет поток беженцев, — предсказал пентесиец. — Жители Пустоши будут окапываться и открывать гримуары, но Кэллоу? Мы все слышали эти слухи. Открытое восстание, за которым последовали фейри, и у них есть какая-то девчонка-злодейка, раздувающая из мухи слона. Это место разваливается, и из-за всех этих неприятностей люди потекут лавиной по Хаэрте и Васалити на каждой лодке, которую смогут найти.       — Меркантис примет многих, — сказала магистр Зои.       — Консорциум будет приветствовать богатых и отправят отчаявшихся бедняков дальше в путь, — категорично ответил базилевс. — За исключением тех, кого они захватят в рабство.       — Долины Красных Цветов не так легко преодолеть, — подал голос мужчина асекретис. — И Легионы Ужаса — это не просто пехота. Двадцать лет назад никто из нас не верил, что Кэллоу может пасть, и все же Императрица Ужаса удивила нас. Она может удивить повторно.       — Долины — это только один фланг, делоси, — вздохнул проповедник. — Если Ашур высадит экспедиционный корпус на побережье Праэс, Империя вполне может рухнуть изнутри. Как всегда бывает со Злом.       — Мы точно не знаем, на стороне ли Талассократии Принципат, — предупредил базилевс. — Ашураны — вероломный народ по своей природе, в нём течет кровь баалитов.       — Магон Хадаст вытащил ковёр из-под Леванта в её пользу в прошлом году, — фыркнул пентесиец. — Человек сделал свой выбор, и остальные уровни гражданства будут следовать его слову, как небесному указу.       — Богохульство, — прошипел аталантиец.       — Целуй ангельские ножки сколько хочешь, священник, это не делает тебя святее, — усмехнулся пентесиец.       Анаксарес позволил ссоре захлестнуть себя и изучал посланников, плотнее натягивая одеяло на плечи. Дипломат из Беллерофона больше не произнесла ни слова, и, наблюдая за ней, он без труда догадался, что это мудро. Республика предоставила ей права на переговоры только для того, чтобы изложить свою позицию — её руки были связаны.       Два города, как он понял, действительно были женаты на своих позициях. Стигия настаивала на отсутствии договора, потому что хотела совершить набег на проигравшую сторону за рабами. У него не было настоящих союзников в этом, но магистр Зои была непоколебима. Магистериум, должно быть, отдал ей строгие приказы.       Аталанте, едва освобождённая от Геликейской оккупации, была намерена присоединиться к формирующему крестовому походу. Почему? Город был разрушен: он видел это своими глазами. Была ли это действительно вера, руководившая проповедниками, или потребность в грабежах, чтобы наполнить казну для восстановления?       Это может быть и то, и другое. Аталантийцы были эмоциональной породой, и теперь, когда им запретили мстить Гелике, они, возможно, попытаются уравнять весы с союзниками Тирана. Глупость. Они должны следить за урожаем, а не говорить о войне. Иерарх наблюдал за ними и видел линии. Слова, которые ему нужно было произнести, чтобы склонить их к войне или миру, к союзу или вражде. Они вертелись у него на кончике языка. Он прикусил его до крови.       Не было большего греха, чем лишать свободных свободы, и он не хотел принимать в этом никакого участия.       — Дамы и господа, — влился в поток обсуждений голос Кайроса Теодосиана. — Уделите мне немного своего драгоценного внимания.       Последовавшая за этим тишина была абсолютной. Среди присутствующих было много тех, кто когда-то насмехался над Тираном, но это было до войны. В течение года Тиран Гелике разграбил два города Лиги, заставил сдаться третий и вынудил избрать выбранного им кандидата на пост Иерарха. Несмотря на то, — каким бы ужасным это ни было — что Анаксарес был назначен главой Лиги, истинной силой в ней был мальчик-калека с трясущимися руками и слишком широкой улыбкой. Когда он говорил, люди слушали.       — Все эти разговоры о крестовом походе говорят о том, что мы всего лишь соучастники в нём, — мягко сказал мальчик. — Свидетели и слуги, не очень важные. Даже не подозревая об этом, вы передали судьбу Калернии Корделии Хасенбах и Императрице Ужаса Малисии.       Его здоровый глаз дёрнулся, нервный тик, который он не мог контролировать.       — Разве вам не стыдно за это? — улыбнулся он. — Усвоить урок нашей неважности так глубоко, что вы больше не сомневаетесь в этом?       — Никто не хочет следовать за тобой на войну с Принципатом, Феодосиан, — огрызнулся базилевс.       «Храбрый молодой человек, —подумал Анаксарес, — но не очень умный».       — Лео, Лео, Лео, — вздохнул Тиран. — Действительно ли серебро — это всё, что тебе нужно, чтобы стать любимчиком Хасенбах?       — Как ты смеешь…       — Времена Тирана Феодосия прошли, — перебила никейца магистр Зои. — Никто не оспаривает ваши… достижения, мой лорд. Но Принципат больше не является свободной конфедерацией враждующих князей. Если мы нанесём удар по одному княжеству, мы обрушим тяжесть всего Принципата на наши головы. Никакая молния не повернёт вспять этот прилив.       — Тогда ваше возражение касается возможностей, — сказал Кайрос. — Не намерения.       — Магистериум не питает любви к Принципату, — фыркнула она. — Как и все здесь, у кого есть хоть капля здравого смысла.       — Принципат — оплот против Зла на севере, — рявкнул базилевс.       — Ликаонцы с отличием служили этой цели, — сказала женщина-асекретис. — Это не отменяет многих кровавых деяний арлезианцев. Много войн Лига вела против южных княжеств.       — Лига Вольных Городов, — с улыбкой сказал Тиран, — жалкая. Мы держались за наши границы изо всех сил, но кто из наших соседей не пинал нас? Праэс оккупировал половину наших городов в течение двух десятилетий во времена второй Пагубной. Ашур душит нашу торговлю, когда ему заблагорассудится, и Принципат, о Принципат — вы все забыли, зачем вообще существует эта Лига? Как близко мы подошли к тому, чтобы оказаться под властью принцев?       — Тираны всегда хотят войны, — сказал аталантиец. — И всё же поражение всегда находит их. Сколько наших людей должно умереть ради ваших амбиций?       — Посмотрите на мир, друзья мои, — усмехнулся Кайрос. — Посмотрите, как устроена земля. Империя стоит в осаде, Принципат готовится пролить кровь, прорвав её. Ашуром руководит старик, который отправил бы флоты Талассократии на войну очень, очень далеко.       Глаз мальчика сиял красным, красным, как кровь, а его ухмылка была ухмылкой злодея.       — Была ли у нас когда-либо такая возможность? — спросил он. — Никогда, и этот шанс может никогда не повториться. Вы хотите, чтобы вас запомнили, как людей, у которых был шанс принести величие своему народу, но они отступили потому что струсили?       Его больная рука теперь была твёрдой и скрюченной, как когти.       — Разве вы не устали, друзья мои, — спросил он, — преклонять колени перед этими великими народами? Неужели вы довольствуетесь тем, что вечно остаётесь зажатыми между титанами, надеясь, что ни один из них не перевернет нас нечаянно или намеренно?       Он оскалил зубы.       — Я хочу Самитский залив, — сказал он. — Я хочу, чтобы Тенерифе, Саламанс и Валенсис стали освобождёнными городами, снова включёнными в нашу лигу. Я хочу, чтобы праэс и процеране прекратили враждовать из-за того, кто правит нашими собственными улицами.       Он поднял руку.       — И поэтому я призываю к войне! — прошипел он. — Старая добрая война, друзья мои, из тех, что навсегда разделяют континент. Я хочу осад и отчаянных атак, я хочу, чтобы рушились армии и дым заволакивал небо. Я хочу, чтобы реки стали красными, а дворцы горели. Дайте мне звук рогов и разбивающихся щитов, звук стрел, падающих подобно стальному дождю. Дайте нам такие великие победы, что они будут трепетать, услышав о нас от Смирны до Рении.       Красный цвет становился всё темнее, увидел Анаксарес, становясь неестественно малиновым. Слова мальчика повисли в воздухе, как дымка, серебристая, как очарование фейри.       — И эти победы, которые я обещаю вам, верны, как моё Имя, — ухмыльнулся Тиран. — Есть судьба, которая как раз в пределах нашей досягаемости, если мы осмелимся ухватиться за неё.       Кайрос повернулся к нему и склонил голову в жесте притворного уважения, хотя на самом деле Тиран никого не уважал.       — Ваше решение, Иерарх, — сказал он.       Анаксарес из Беллерофона считал, что нет большего греха, чем лишать свободных свободы.       — Я не отдаю никаких приказов, — сказал он. — Вы все можете поступать так, как пожелаете.       Мужчина посмотрел в красный глаз Кайроса Теодосиана и подумал, не мерещится ли ему слабый звук смеха, звенящий в его ушах.