Практическое руководство по злу (Том Третий)

— Никогда не рань человека, если не собираешься убивать. —

Выдержка из личных дневников Императора Ужаса Второго Ужасного

      Это было странное дело — хоронить человека. Из Праэс только сонинке разделяли этот обычай, да и то только высокородные, которые могли похвастаться древними лабиринтами-мавзолеями из запёкшейся грязи, готовыми принимать только своих. Крестьяне же и жители Тагреба сжигали своих мертвецов, за исключением тех, кто ещё при жизни продал свои останки собирателям трупов.       На Зелёном Просторе не было древних лабиринтов, и дань мёртвым для Дуни была другой. Поговаривали, что некоторые из людей Амадея до сих пор хранят память о Богах Наверху, проводя в потаённых местах ритуалы даже без жрецов, которые могли бы их благословить, но его семья не была столь извращённой.       Мать с гордостью служила в легионах и мало что смыслила в витиеватом лизании сапог, которое западные люди называют религией. И всё же дуни хоронили своих мертвецов так же, как это делали кэллоу, природа этого наполовину украденного обычая менялась веками правления Праэс и всего, что с этим связано.       Лопата Оруженосца похлопала, подровняв, по поверхности свежевырытой влажной чёрной земли, последней могилы, которую он выроет сегодня.       Их было четверо. Отец, Кларент, Белладона и Валериус. Он не разговаривал ни с кем из них с тех пор, как покинул Легионы, и впервые за три года увидел свою семью — распятой на сгоревшей ферме. Наследнику не нужно было подписывать свою работу, потому что он уже хвастался ею. Дисциплинарное взыскание, как он это называл, для грязного босяка, не понимающего своего места в мире. Сонинке тяжело воспринял своё поражение в Кэллоу, когда знание Рейнджером местности позволило Амадею привести паладинов в лагерь своего врага, а не в свой собственный.       Сабах по доброте душевной предложила помочь ему копать, не подумав, насколько предложение было невежественным. Векеса не изучал такие тонкости обычаев дуни, но инстинктивно понимал, что это предложение будет переходом границы. Именно Хе, по-своему сдержанно, оказала честь его семье. Она молча стояла рядом с ним, пока он копал, жертвуя временем, безвозмездно отданным людям, которых она никогда не видела.       Амадей воткнул лопату в землю и встал у безымянных могил, которые он выкопал рядом с могилой матери. Он молча вытащил нож из ножен и разрезал свою ладонь. Переходя от могилы к могиле, он ронял красные капли, как его учили, а его товарищи стояли позади него, неподвижные и тихие. Он знал, что на их лицах будет написано непонимание. Праэситы хорошо знали силу крови, но остерегались проливать свою собственную.       Было много ритуалов, которые опытный маг мог бы провести с таким реагентом. Но на Просторе не было освящённых земель, чтобы предотвратить кражу трупов, и Башня не заботилась о наказании некромантов, которые придерживались этой практики, если их происхождение было достаточно высоким. Пролитая кровь для Дуни была клятвой: «Тот, кто пометил могилу красным, отомстит, если эта могила будет потревожена». Он мог бы произнести эти слова, но он был один бледнокожий на этом поле. В этом не было бы никакого смысла.       Он плакал, снимая их с крестов, но слёзы высохли без следа. Амадей не узнал собственного голоса, когда велел остальным оставить его на бдение, чтобы стоять до восхода луны. Это была слишком тонкая вещь, чтобы опорочить её, лишив спокойствия и мысли. Они откланялись, но вскоре Рейнджер вернулась к нему. Хе не подчинялась никаким приказам, кроме своих собственных желаний. — Мы убьём его за это, — прошептала она, стоя рядом с ним.       Зеленоглазый мужчина фыркнул. — Наследник, — сказал он, — хотел затуманить мой разум. Наполнить его горем и гневом. По правде говоря, необычайно умно с его стороны: я многое потеряю, если не смогу абстрагироваться от этой потери. — Это всегда оборачивается против них, подобные заговоры, — сказала полуэльф. — Они получают в ответ больше, чем рассчитывали.       Амадей изучил ладонь, которую порезал всего несколько часов назад, и обнаружил, что она идеально гладкая. Шрама не останется. Раны Именованных редко оставляли следы, если только они не были ужасными или значимыми. Он задавался вопросом, каким человеком сделало его Имя, что скорбь о семье не имела для него никакого значения. Он задавался вопросом, должен ли он горевать из-за того, что не смог проявить заботу, защитить родных. Был ли он таким холодным до того, как стал Оруженосцем? Было трудно вспомнить. — Он совершил ошибку, — сказал дуни. — Но не ту, о которой ты подумала. Этого просто… недостаточно.       Рейнджер не ответила. У неё был талант — она всегда знала, когда нужно заполнить тишину, а когда сохранить её. — Я искренне любил их, — сказал Амадей. — Но я убил их, Хе, в тот момент, когда объявил своё Имя. Я всегда это знал. Истории требуют чёткой расстановки. У нас не может быть домов, в которые мы могли бы вернуться, какими бы скромными они ни были. — Ты прощаешь ему грех этого поступка? — спросила женщина с медовой кожей. — Нет, нет, — пробормотал мужчина. — Ничего подобного. Человек должен нести ответственность за свои поступки. Но было бы неприлично винить в этом исключительно его руку. Если бы не он, Творение позаботилось бы об этом иначе. Возможно, паладины углубились бы в Простор. Или обрывки далёкого ритуала, отравляющего их в агонии. Враг был бы обеспечен, Рейнджер. Зло всегда растёт и крепнет из конфликта или трагедии. — Ты мог бы бороться с этим, — сказала она. — И проиграл бы, — ответил он. — Творение можно обмануть. Мы доказали это. Но отменить его невозможно. Есть уроки, которые можно извлечь из историй тиранов прошлого. Власть не заработаешь счастливыми руками. Их ошибка заключалась только в том, что они всегда думали, что новое кровопролитие принесёт пользу.       Он увидел, как губы Рейнджера изогнулись в печальной улыбке. — А теперь ты философствуешь над свежими могилами, — сказала она. — Твоё горе длилось так же долго, как и слезы. — Я начал оплакивать их ещё в тот момент, когда стал Оруженосцем, — сказал Амадей. — Это не изменит мой путь, Хе. Просто к подсчёту добавился один проигрыш, вот и всё. И их будет много, много больше. — А любовь? — спросила она. — Милая вещь, конечно, — сказал Оруженосец. — Но любовь — это не то, ради чего я обнажил свой клинок.       Она тихо рассмеялась. — Ты совсем не скучный, не так ли? — спросила она. — Кровь, которую ты пролил, что она значит? — Клятва, — сказал Амадей. — Предупреждение.       Нож Рейнджера сверкнул серебром в темноте, когда она порезала ладонь, соединяя свою кровь с его собственной на тёмной земле. Он встретился с ней взглядом и удивился тому, как она смотрит на него в ответ, этому жёсткому и пылающему взгляду, от которого его сердце пропустило удар. — И что теперь, Оруженосец? — поддразнила она. — Однажды я читал пьесу, — ответил Амадей. — Запрещённую императорским указом. Есть часть, которая мне понравилась, и там было вот что, — его голос звучал ровно, не повышаясь в тоне: «Бойтесь отныне, трепещите; ибо мои возможности велики, мой гнев жесток, долог И не имеет себе равных ни вверху, ни внизу».       Ответная улыбка Хе была обещанием грядущих смертей, и Амадей отвернулся, уставившись на звёзды и позволив своему горю утихнуть под звук скрежещущих стальных колёс.

☠

      Я проснулась от бьющего в глаза света и сразу же заметила, что обнажена и лежу на каменном ложе. Я ни в малейшей степени не чувствовала холода, впрочем, точно так же не чувствовала и парных зажимов и скальпеля, которые кто-то воткнул мне в грудь. Масего, сидевший у моего ложа, нахмурив брови, небрежно отмахнулся от руны, образовавшейся у него перед глазами, не отводя взгляда. — Не двигайся, — приказал он. — Это точная работа. — И тебе доброе утро, — прохрипела я, стараясь оставаться неподвижной. — Уже пробило полдень, — отметил он.       Интересно, как я докатилась до такой жизни, что меня совершенно не удивлял вид мужчины, который без моего согласия сидел возле моего обнажённого тела, по локоть погрузившись в мою грудь? Его свободная рука потянулась к скальпелю, аккуратно отложенному в сторону, и пальцы, которых я не могла видеть, повернули что-то внутри моего тела.       Раздался щелчок, который я скорее почувствовала, нежели услышала, и я ощутила, как Зима расцветает в моих жилах. У меня расширились глаза, когда я поняла, что колодец силы никуда не делся. Мантия Зимы как и прежде накинута на мои плечи. Вытащив из меня что-то похожее на орудие пытки, Иерофант удовлетворённо прищёлкнул языком. Он ткнул длинной, покрытой рунами палкой в то, что, судя по углу, должно было быть моими лёгкими, и, хотя моё тело ничего не чувствовало, я ощутила распирание в грудной клетке. Удовлетворённо кивнув, он отложил палку и снял зажимы. — Потребуется минимум неделя, чтобы всё стало функционировать должным образом, — сказал он. — Но основная работа получилась успешной. — А теперь, — сказал я, — самое время объяснить, что именно ты сделал.       Меня немного позабавило, что ни один из нас не слишком озаботился моей наготой, но я отложила этот нюанс ради того, чтобы поскорее узнать, что, дьявол раздери, происходит. — Ни твоя душа, ни твоё тело не смогли бы поддерживать титул без метафизического стабилизатора, которым король заменил твоё сердце, — сказал слепой. — Твоя сила начала разрушать твоё тело в тот момент, когда он удалил его, и края твоей души стали сыпаться. — Как ты и предсказывал, — сказала я. — Разве ты не вырезал какую-то защиту на моих рёбрах, когда возился с луной? — Мои расчёты оказались неточны, — сказал он, и в его голосе звучала глубокая боль. — Руны разрушились в течение первого часа, как вернули живое сердце. Теперь ты — последняя титулованная особа Зимы, Кэтрин, этот факт повлёк за собой непредвиденные последствия.       Я поднялась в сидячее положение и заметила аккуратно сложенную одежду на стуле справа от меня. Ах, Хакрам, ты король среди моих людей. Я надела рубашку, но дальше мне было не до того, чтобы скакать вокруг, натягивая брюки и нижнее бельё, прежде чем я получу от Масего исчерпывающие объяснения. — Итак, всё пошло наперекосяк, — резюмировала я. — Как это превратилось в «проникнуть по локоть в Кэтрин, даже не купив ей сначала бутылку чего-то покрепче?» — Избавь меня от легионерского юмора, — вздохнул он. — Я сплёл искусственную структуру вокруг твоей души, дабы поддерживать силу. Чтобы закрепить её должным образом в тебе, потребовалась некоторая хирургическая работа. — Значит, все хорошо? — предположила я. — В какой-то степени, — признал он. — Сила больше не является полностью внутренней. — Какое отношение к этому имеет проникновение в меня? — спросила я, по-сучьи ухмыляясь и полностью осознавая, что я делаю.       Мне пришлось прикусить губу, чтобы скрыть смех, когда он заметно дёрнулся. — Внутренней, — настаивал он. — Что означает… — Мы все знаем, что внутри меня, Масего, мы же не маленькие, — мягко перебила я. — Что это значит на практике? — Что каркас может быть атакован, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — С помощью колдовских средств. Он также может противостоять полноте твоей силы только в течение некоторого времени, по крайней мере, до тех пор, пока я не соберу более сильный массив. Это может занять месяцы, насколько мне известно, прецедентов нет. — Итак, ты воздвиг строительные леса вокруг моей души, — размышляла я. — Да, необразованный деревенщина мог бы описать мою работу таким образом, — согласился он. — И маги могут найти топор на строительные леса, если узнают, что следует искать, — продолжила я. — Что было бы плохо. — Да, Кэтрин, если кто-то разрушит структуру, связанную с самой душой, это будет «плохо», — прошипел он. — Как проницательно ты сделала вывод. — О каком уровне опасности мы говорим: получении по морде от Капитана или хамстве в лицо Хашмаллиму? — прищурилась я. — Это не поддающаяся количественной оценке шкала, — снисходительно хотел отделаться он, как от глупого ребёнка, но, подумав, храбро собрался с духом: — Ты знакома с концепцией каскадного разрушения? — На Васалити нет каскадных водопадов, Масего, — услужливо подсказала я ему. — Тебе действительно следовало быть повнимательнее, когда ты изучал географию.       Темнокожий мужчина открыл рот, закрыл его, затем поднялся на ноги. — Я умываю руки, — объявил он. — Мы закончим этот разговор, когда ты будешь способна воспринимать что-либо всерьёз. — Ну, не злись, Зезе, — усмехнулась я. — Я кладу руку на сердце в торжественной клятве: обещаю больше не играть у тебя на нервах, — солгала я.       Он долго изучал меня. — Ты всегда так говоришь, — пожаловался он. — А потом никогда не выполняешь.       Что ж, похоже общение со мной многому его научило. Он пообещал прислать Хакрама на обратном пути, дав мне достаточно времени одеться, чтобы не оскорбить деликатные оркские чувства Адъютанта.       Я нервировала Масего в основном потому, что это меня забавляло, но в таком поведении была тень и другого мотива. Немного времени в одиночестве, чтобы обдумать Именной сон, которое я всё ещё помнила с жуткой ясностью, не помешало бы. Там было многое, что нужно разобрать, кроме нескольких откровений, без которых я могла бы обойтись, — а именно, что наблюдение за тем, как Блэк превращается в Повелителя Падали, завело Рейнджера и что она, вероятно, рассматривала вынимание ножей как прелюдию. Я не была удивлена ни тем, ни другим.       Моё Имя всегда было слишком толстокожим относительно намёков, и я знала, что лучше не всегда следовать туманным советам, которые несли с собой сны, но этот был предельно прямым: мой учитель похоронил свою семью, и, скорее всего, до конца дня мне придётся разжечь погребальный костер Джона Фэрьера. Конечно, это мило, но любовь — это не то, ради чего я обнажил свой клинок. Резало по сердцу на фоне того, что я не решилась просить исцеления Наука как блага.       Забота о моих соратниках была сопряжена с опасностями, и мысль о том, чтобы отложить в сторону козырную карту победы в войне, чтобы один из них снова проснулся, резко выделяла их. Моё Имя понуждало меня стать жёстче. В тот момент, когда я отпустила Одинокого Мечника, я начала путь, который будет устлан трупами как врагов, так и друзей. В этом была правда, которую я не могла отрицать.       Если то, чего я хотела достичь, превосходило любую из мириада душ, составляющих единое целое, я не должна была дрогнуть, пожертвовав любой из них. Поступить иначе означало бы искалечить себя с самого начала. Священники Дома Света назвали бы это вступлением на путь проклятия, но, этот корабль давно отплыл, не так ли?       Если бы Блэк бросил все ресурсы на то, чтобы оградить свою семью от истории его Имени, тем самым он изуродовал бы свою Роль именованного. Мне было трудно совместить улыбающегося мужчину, которому я доверяла, с человеком, купающимся в звёздном свете и произносящим эти тихие слова, но это был один и тот же человек. Возможно, ни тот, ни другой не был ложным, но, если бы они когда-нибудь разошлись во мнениях, я знала, кто победит. Я видела лицо Чёрного Рыцаря, лишённое притворной вежливости. — Ты говоришь мне отпустить, — пробормотала я.       Я никогда не была особенно хороша в бесстрастии. И не была уверена, что хочу научиться. Я знала, что можно выигрывать войны, не думая так, как Блэк — не подсчитывая всё в уме, глядя на Творение через призму приобретений и потерь. Но я вспомнила вид обгоревшего черепа того, кто доверял мне, верил в меня, и я не могла не задаться вопросом, могла бы я избежать этого, если бы… Какая-то Императрица однажды сказала, что худший грех, который может совершить злодей, — это колебаться. Она не ошиблась.       Каждое мгновение, которое я тратила, чтобы посмотреть на свои руки и спросить, слишком ли много на них крови, мои враги двигались, набирали силу, пока я стояла неподвижно. Есть момент, когда частое повторение вопроса делает его бессмысленным, потому что Творение уже прошло мимо вас. Демониста не волнуют мои сомнения. Как и Императрицу, или Первого принца, или какая-то ещё большая угроза, скрывающаяся за ними, потому что разве не всегда было что-то большее? Я горько улыбнулась. В конце концов, я была практичной женщиной. Жить было важнее, чем быть тем, с кем я могла бы жить.       Я молча натянула остальную одежду и надевала ботинки, когда Адъютант постучал костяшками пальцев в дверь. Я позвала его, чтобы он вошёл. — Кэт, — сказал он, внимательно изучая меня. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто война ещё не закончилась, — прямо сказала я. — Докладывай. — Ты была в отключке день и ночь, — сказал он. — Деорайты становятся беспокойными, тебе нужно успокоить Герцогиню как можно скорее. Я послал Разбойника наблюдать за ними, в этом есть нечто иное, чем желание нанести удар Демонисту. Стража ведёт себя странно. — Акуа делает свой ход, — проворчала я. — Полагаю, я должна быть благодарна богам, что она не появилась в разгар битвы, чтобы всё испортить. — Она больше не в том положении, чтобы спокойно передвигаться, — отметил Адъютант. — Она должна быть очень, очень осторожна. Если она сейчас поскользнётся, хотя бы раз, это будет её концом. — Пятнадцатый? — спросила я, собравшись с духом. — Потери были значительными, — скривился он, неосознанно обнажая клыки. — Борьба за верхнее кольцо обескровила нас. — Назови мне цифры, — сказала я. — Айша всё ещё подсчитывает их, — сказал он.       Я нахмурилась. — Не нужно нянчиться со мной, — сказала я категорично. — Прошло больше суток, капитаны должны были уже сдать свои отчёты. — У нас возникла другая ситуация, с которой нужно было разобраться, и это затянуло дело, — ответил Хакрам. — Демонист направила послов. В настоящее время они ожидают аудиенции с тобой за пределами города.       Я услышала, как порвалась кожа ботинка, когда мои пальцы сжали её. Дьявол. После всего что произошло, мне хотелось хоть немного выдохнуть, а не бежать срочно тушить очередной пожар, но, очевидно, это будет не сегодня. — Найди мне другую пару ботинок, — вздохнула я.