внутренний голос

"Черт... Он прекрасен..." "завали свое ебало." "Фу, как грубо. Лучше догони его. Я хочу рассмотреть его поближе." "отсоси, чертила." "Не сделаешь, как я скажу - я расчехлю нашу полку с разноцветными носками, будешь весь месяц в Сибири таскать шерстяные носки с котиками, уебок. Собрал свои тестикулы и пошел за ним, быстро." "ты как со мной разговариваешь?" "Среди нас двоих шизофреник - ты, Гоуст. Я здесь вообще по фану. Догони сержанта. Как его зовут? Сколько ему лет? Что за акцент у него был? Он с Уэльса или с Шотландии? Загореленький, кожа карамельная, только откуда-то с юга? А как он держит свою винтовку, боже, вот бы он в казарме после отбоя так держал наш чле..." "ты охуел что ли совсем?" - Гоуст! На связи? - рявкнул Шепард, рация хрипло затрещала. В урагане шума на мокрой взлетно-посадочной полосе рация и прокуренный голос генерала идеально вплетались в спустившуюся на полосу синюю ночь. - Гоуст? Гоуст! - Шепарду пришлось попытаться выйти на связь с лейтенантом Райли несколько раз, прежде чем Гоуст наконец опомнился, выныривая из внутреннего диалога. - Порядок? - спросил он, когда Гоуст подрагивающей рукой дотянулся до рации и хрипло ответил генералу. - Полный, - сказал Гоуст. Хотя из полного был только "пиздец". *** "Думаешь, мы справимся?" "я сделаю все, чтобы защитить тебя." У Саймона Райли были светлые волосы, забавная гетерохромия, высокий лоб, пухлые щеки и тонкие губы. Волосы и глаза - от матери. Лоб и губы - от отца. Мама всегда была красивой, всегда была доброй, ее панкейки с черничным джемом были самым лучшим завтраком на свете, а то, как она мастерски обрабатывала его раны на острых коленях, когда он не вписывался в повороты, играя с парнями с их улицы в футбол старым мячом, хоть и заставляло его шипеть и жмуриться, размахивая маленькими кулачками, но все равно вселяло в сердце ощущение защищенности и любви, которая теплым ветром перебирала воздушные прядки его блондинистых волос, целуя детские мягкие щечки и помогая гнать старый грязный мяч по жухлой траве прогорклого Манчестера, забивая тот самый победный гол в их дворовой "Лиге Чемпионов". Папа был тяжелым человеком. Гоуст понял это очень рано. Папа был зависимым, сухим, вспыльчивым сложным и непредсказуемым, в детской руке просто не находилось отмычек для такого взрывного человека, как мистер Райли. Гоуст помнил все. Помнил домашнего желто-коричневого питона, который в синей темноте их скромной с Томми детской казался изумрудно-зеленым, помнил, как змей с трещоткой шипел прямо над ухом маленького Саймона, затягивая петлю из своего тела на его шее. Помнил труп девушки с разбитой в фарш головой в туалете придорожного кафе, помнил глухой стук, с которым она, еще живая, ударилась виском о край желтого унитаза, помнил, как отец тащил его за руку в их парковочному лоту. Гоуст помнил все. Помнил шприцы, помнил бутылки из-под дешевого пива, помнил синяки на своем теле, помнил, с какой жалостью на него смотрели в школе, когда он приходил в нее грязный и побитый, помнил, как все в той же школе над ним смеялись по той же причине. Помнил, как плакала мама, как плакал Томми, помнил, как плакал он сам - надрывно, тонко, понимая, что страх копошился в его голове, заставляя мышцы расслабляться и сокращаться без остановки. Помнил, как нечего было есть, помнил, как налоговые органы - дяди в темно-синей форме - приезжали домой, чтобы взыскать за неуплату налогов, помнил, как приходилось переезжать в дом меньше, затем - меньше, затем - однокомнатную квартиру на окраине. Помнил новую школу, новых обидчиков, помнил... как... как... "Я хочу, чтобы когда мы выросли, мы стали большими, сильными, чтобы нас боялись, понимаешь? Чтобы мы могли надрать зад всем, кто нас обижает. Чтобы мы могли защитить маму и Томми от папы." "я обещаю, малыш." И Гоуст подался в армию. С Дженни Форсберг ему пришлось познакомиться после того, как он подписал свой первый контракт. Дженни Форсберг проработала психотерапевтом в ВС Великобритании столько, сколько Саймон прожил на тот момент. Миссис Форсберг всегда сидела в своем кабинете, курила вишневые длинные сигареты, у нее было уродливое жемчужное колье, растяжки на большой груди - декольте ее рубашек обнажало все, чего Гоуст предпочел бы не видеть, а на колготках - всегда несколько затяжек от ее длинных ногтей. Она создавала впечатление неприятной и грузной женщины, которая никогда не ела на завтрак ничего, кроме тостов с холодными бобами и чашки кофе "три в одном", в быту все заставляла делать своих детей, а на работе - трахалась с капралом, который и таскал к ней проблемных рекрутов. В ее кабинете было немного мебели - три одинаковых шкафа, которые были забиты потертыми папками личных дел, металлический стеллаж с дешевыми пластиковыми цветочными горшками, в которых сдохло половину зелени, ее большой стол, заваленный бумагами, два стула, один - ее, с потертым зеленым сукном в качестве обивки, второй - деревянный, кажется, ручной работы. Гоуст воспринял за испытание возможность просидеть на этом стуле больше получаса. Но Дженни Форсберг была совершенно не озабочена комфортом своих пациентов. У нее всегда было много работы, ведь никто из нормальных людей не стал бы подписывать контракт с армией Британии. И ей надо было разобрать всех своих пациентов по группам, выяснить, кем же они были - больными ублюдками, ебанутыми патриотами или кровожадными садистами. Гоуст относил себя сразу ко всем категориям, и это заставило миссис Форсберг поговорить с ним больше, чем один раз, в день их знакомства. "Кажется, ему было больно." "зато мы в безопасности." У Саймона Райли было бы будущее. Мало ли, сколько детей вырастали в неблагополучных семьях, неблагополучных районах и плохих условиях. Для них ужасы, увиденные в детском возрасте, могли стать хорошим примером, как делать было не надо. Наркоман-отец - дрожь при виде шприца или косяка. Алкоголичка-мать - тошнота при виде банки пива. Отсутствие денег - попытка скопить на своем банковском счету любую копейку до тех пор, пока не получится почувствовать себя уверенно. Отсутствие любви - попытка воспитать свою привязанность к людям здоровой и полной. Избиения, мучения, голодовки, издевательства - агрессия. Агрессия на агрессию. Агрессия на косяк травы, стакан водки, рваные евро, холод в глазах родителей, взмывающийся над незащищенным телом кулак. До армии у Саймона Райли не было ничего, чтобы дать своей агрессии волю, дать природным механизмам защитить себя. Ряды британской армии, нечеловеческие условия, неудобная однообразная форма в жару и мороз, отвратительные пайки, отсутствие антибиотиков, придурки-командиры, кроссы, тренировки, рукопашные бои, сокращающийся до рвоты пустой переполненный желудок в два часа ночи за казармой, Glock17 в кожаной кобуре без одного патрона, потому что он - в ноге капрала Смита за то, что тот... - То есть, ты выстрелил в его ногу потому, что... - Дженни Форсберг курила свои отвратительные вишневые сигареты и, уперевшись локтями в стол, смотрела на Саймона. - Он распускал руки, - Саймон заметно дрожал. - Он распускал руки или он все-таки их распустил, рядовой Райли? - строго спросила Форсберг. - Пуля в его ноге оказалась раньше, мэм, - в Саймоне что-то щелкнуло - и дрожь сняло приятным теплым летним бризом, рукой в черной перчатке. До армии у Саймона не было ничего. А после того, как он стал ее частью, прошел все приготовленные испытания - у него появился Гоуст. Саймон Райли любил футбол. Папа даже пару раз водил его на "Манчестер Сити" - не сказать, что Саймон смотрел все игры каждый тур АПЛ и знал состав, но следил за результатами. Гоуст считал футбол плебейским низменным развлечением, недостойным внимания адекватного человека, который ценил свое время. Саймон Райли любил мягкое нижнее белье, носки с удобной и не тугой резинкой, любил мягкие футболки и удобные штаны-карго, любил легкую обувь и отращивать волосы, убирая пепельные прямые волосы в модную стрижку с выбритыми боками, любил какао с каждым приемом пищи, любил сладости - особенно свежую выпечку с шоколадом, любил комиксы, любил видео-игры, любил коллекционировать карточки, любил смотреть на себя в зеркало, усмехаясь своей типичной британской внешности. Гоуст нихуя из этого не любил. Саймон Райли мечтал о семье, большом доме - даже в Манчестере, наплевать - мечтал о собаке, мечтал о машине, мечтал о мире во всем мире. Гоуст не умел мечтать, говоря, что мечты - это пока еще несбывшиеся разочарования. Саймон Райли не пережил бы ни дня той жизни, которую выбрал себе Гоуст. Не пережил бы бесконечную вереницу жестоких однообразных миссий с постоянной потерей близких товарищей, не пережил бы эти исчисляемые тысячами убийства, не пережил бы осколки во всех частях тела, не пережил бы пытки, плен, насилие, физическое и моральное, не пережил бы кровь, торчащие кости, разруху, тяжелый выбор, не пережил бы Афганистан и Верданск, не пережил бы Сирию и Венесуэлу, не пережил бы Корею и ЮАР, не пережил бы падение вертолета и контузию после взрыва гранаты, не пережил бы то, что Гоусту в самом начале его сложного пути пришлось убить раненного командира, которого еще можно было спасти, потому что таковы были правила при отступлении, не пережил бы то, что Гоусту пришлось изрешетить из пулемета в Афгане детский госпиталь с сотнями невинных гражданских детей, ведь в этом госпитале пряталась террористическая группировка, а приказа "выводить гражданских" не было, не пережил бы то, что ледяной пустыне едва живой Гоуст грел отмороженные пальцы в еще теплых внутренностях своего мертвого товарища, дожидаясь эвакуации. Саймон Райли прятался за кителем и бронежилетом, когда Гоуст давал ему знак. Постепенно Саймон Райли остался только голосом в его голове. Гоуст полностью вытеснил в теле солдата любой намек на то, что когда-то этот суровый широкоплечий парень в черной балаклаве с облетевшим принтом расплывшегося в гримасе улыбке черепа был живым человеком с человеческими чувствами. Так было лучше для них для всех. Саймон был отличным парнем, Гоуст любил его и заботился о нем, выполнял его прихоти, если они не мешали поставленной задаче на данный момент, оберегал его - Саймон не подходил для той жизни, которую они выбрали. Саймон должен был ходить в офис или же работать в кофейне, может, быть педагогом, может, быть поваром. Должен был возвращаться домой, выгуливать своих собак, может, целовать партнера, готовить ужин и заваливаться смотреть сериалы в обнимку с собаками и второй половинкой. Таким должно было быть его будущее. Работа с девяти до шести, два выходных, хаски на поводке, третья PlayStation со стеллажом игр, коллекционные карточки с "покемонами" на рабочем столе. Фланелевые клетчатые рубашки и беговые кроссовки в гардеробе. Саймон должен был быть счастлив. Но теперь он просто был искрой где-то в холодном сердце Гоуста. Просто иногда появлялся в стенах его квартиры в полной безопасности. Просто был голосом, который иногда заставлял его дольше задерживать взгляд на людях; заставлял его шутить несмешные бородатые анекдоты; заставлял его бесшумно плакать над очередным телом погибшего в бою друга; заставлял прятать улыбку под балаклавой; заставлял носить разноцветные носки вперемешку с его военным total-black, который он подцепил в SAS. - Если бы ты мог поговорить с, предположим, десятилетним тобой. С Саймоном Райли, которым ты был десять лет назад, - Форсберг на их седьмую встречу уже не курила свои отвратительные вишневые сигареты - на ее лысой после химиотерапии голове была армейская бейсболка, вызывающие блузки сменились толстовками, которые смешно сидели на ее похудевшей фигуре, - что бы ты сказал ему? "я люблю тебя." "Я тебя тоже люблю, здоровяк." *** Саймон молчал довольно долго. Он не появлялся в голове Гоуста, пока лейтенант шатался по всему миру от одной горячей точки до другой. Его не было, пока Гоуст в Верданске бегал за националистами из "Конни" отстреливая им задницы из пыльной винтовки. Его не было, пока Гоуст защищал президента подконтрольной Британии Нигерии во время государственного переворота и выковыривал песок из носков с единорогами. Он прятался, пока Гоуст колесил на пикапе по техасским полям в поисках беглых ЦРУшников с важными для управления бумажками. Но Саймон вышел на сцену, стоило кулаку сержанта Джона МакТавиша легко ударить Гоуста в плечо, прямо над нашивкой с британским флагом на плече, проскользить по нему взглядом, нахальным, уверенным, посоветовав "зарезервировать местечко на спецборте заранее, элти". Саймон своими нежными голыми ладонями сжимал сердце Гоуста, которое на мгновение остановилось и перестало справляться со своими главными функциями. Саймон качал кровь в теле Гоуста вручную, пока Гоуст провожал фигуру Джона МакТавиша, который вприпрыжку шел к трапу самолета. С тех пор Саймон не затыкался. "Видел его досье?" "завали ебыч." "Он из Глазго, Шотландия. Наверняка фанат "Рейнджерс". Они вчера сыграли с "Селтиком", выиграли один-ноль. Скажи ему, что рад за его ко..." "да откуда ты нахуй знаешь, смотрит ли он вообще футбол? и почему мне не должно быть наплевать на то, что ему нравится и как сыграли эти ваши ебанные "рейнджерс" и "селтик", а?" "Просто скажи, у тебя языка нет?" - Кажется, "Рейнджерс" вчера взъебал "Селтик", Джонни? - между делом сказал Гоуст. Они сидели в перевалочном пункте неподалеку от границы с Мексикой - самолет был на дозаправке, нужно было поесть и сменить пилотов. Джонни небольшой щеткой, старым пистолетным шомполом, чистил кармашки для ножей в своем жилете, смотря на то, как пыль и частички потрепанной ткани рассеивались в темном прохладном воздухе. Гоуст, сложив руки на коленях, смотрел в пустоту неосвещенного аэродрома - ему казалось, что кто-то шныряет туда-сюда в темноте. Когда Гоуст подал голос, он услышал, что щетка перестала скрести по ткани, на секунду все звуки во всем мире стали абсолютной тишиной, существовал только тихий смех МакТавиша. "Как же мило он смеется. Скажи ему об этом!" - Ты смотришь футбол? - спросил Соуп, длинными грубыми пальцами держа щеточку в руке над брезентовой тканью. - Только не говори, что болеешь за сранный "МанСити"... "Я болею за "Рейнджерс" с этой минуты и навечно." "как же дешево стоят твои принципы." - Я не смотрю футбол, - спокойно сказал Гоуст, смотря на то, как вдали, на параллельной взлетно-посадочной полосе, зажигались и гасли сигнальные огоньки - на аэродром плавно опускался еще один спецборт, - просто слышал разговор Прайса и Роуча. Кажется, они обсуждали, как его... кубок? - Гоуст наигранно замялся. - Да, сейчас идет кубок Шотландии, - задумчиво сказал МакТавиш, возвращаясь к своему занятию. - Я не слежу, если честно. Нет времени. "ты выставил меня долбаебом" - Всегда можно узнать результаты у Прайса или Роуча, - Гоуст внутри себя усмехнулся, глотая эту усмешку, из-за чего лицо под балаклавой осталось нейтральным. - Роуч, кажется, не выпускает из рук телефон с открытым Bet365, когда у него есть возможность. Иногда забавно слушать их щебетание о спорте, когда занимаешься какой-то тихой рутиной. "кинул меня, когда ты мне так нужен. я запомню." "Я не кинул тебя, просто забавно наблюдать, как ты пытаешься выпутаться из ситуации и продолжить разговор, который обычно можешь оборвать на полуслове." - Хм, спасибо, - сказал Джон, - я еще втягиваюсь. Первые часы в TF141 - и сразу же такая ответственная миссия. Не успел получше познакомиться с теми, кого не знал, - и он вернулся к своему бесполезному, но явно расслабляющему занятию. - Хочешь шутку, элти? Что сказала одна стена другой? - он расплылся в глупой и счастливой умиротворенной улыбке, которая тут же отозвалась в груди Гоуста скрипом по изломанным ребрам. - О нет, - выдохнул Гоуст. - Встретимся в углу, - сказал Джонни, не ожидая никакой реакции от внешне сурового Гоуста. - Вылет через полчаса? - добавил он спустя несколько секунд органичного молчания - вокруг выл сиренами аэродром, с грохотом падали деревянные ящики со снаряжением и боеприпасами, кричали друг другу другие военные, а голос Джонни, привыкшей к каше звуков со всех сторон, заведомо громкий и чуть надрывный, все равно казался громче, чем что-либо еще. - Найду Прайса. Не буду мешать, - он кивнул на расстилающуюся перед лейтенантом глухую темноту. "Ему неприятно с нами?" "остынь. мы знакомы несколько дней, из которых виделись несколько часов. ему нужно время, чтобы привыкнуть." "Привыкнуть к чему? Он уже работал с Прайсом. Или привыкнуть к твоей страшной роже? Конечно, с твоим мешком на голове просто отпугнуть даже подкроватного монстра." "еще одно слово - и мы спим без света." "Не смей!" "о, еще как." "Думаешь, у тебя одного есть рычаги давления? Ну тогда слушай. Хочу шоколада" - и живот Гоуста вдруг скрутило каким-то непонятным спазмом, а рот наполнился слюной. "какой нахер шоколад? где я тебе его возьму?" "Заначка, лейтенант. Ать-два, встали, проснулись-потянулись и пиздуй за быстрыми эндорфинами. Позориться придется при всех, шоколадка лежит в рюкзаке, рюкзак - в самолете, самолет - в..." "да все, все, идем." С Дженни Форсберг у Гоуста было много встреч. Было странно видеться с ней раз в период времени и наблюдать за тем, как человек постепенно становится худее, бледнее, тише - умирает. Миссис Форсберг помогала Гоусту оправиться после всего, что было с ним до того момента, как он окончательно потерял родителей. Она давала ему допуск в SAS, когда он уходил из морской пехоты, она давала ему допуск на поездку в Мексику, которая затянулась на долгих девять месяцев и превратилась в затяжной изнуряющий плен, в котором карусель из пыток, насилия, голода, жажды и смертей запускалась по новой каждый день. Она увиделась с ним и после Мексики - похудевшая на несколько десятков килограмм, в черной закрытой одежде, с маской на лице - вынуждала носить интенсивная химиотерапия. Разговоры с ней были о совсем другом, но ее угасающий вид дал Гоусту две идеи, которые он нес с собой до сих пор. Маска - защита. Работа - спасение. Дженни Форсберг была единственной, кому Гоуст признался, что в его голове частенько звучит еще один голос. Миссис Форсберг выслушала его - когда твой психотерапевт что-то записывает параллельно твоей речи, а на определенном моменте останавливается, смотря на тебя исподлобья - это очень плохой знак; сказала прийти завтра, в официальный рабочий день - хотела дать ему направление на посещение доктора в военном госпитале. Гоуст мало понимал, чем ему мог обернуться тот визит, поэтому на следующий день, застегнув китель поплотнее под горлом, заглянул в административное здание, где был ее кабинет. В просторном каменном холле напротив небольшой часовни на покрытом белой сатиновой тканью столике стоял портрет Дженни Форсберг с черной лентой в правом нижнем углу. Рак победил ее стремительно. Саймон внутри расплакался, слеза скатилась и с щеки Гоуста. Она никогда не давила, никогда не ругала, она понимала и сочувствовала. Она знала, как Гоусту нужна эта работа, и как Саймону нужен Гоуст. У нового психотерапевта - Эллен Мартинез - Гоуст всегда был немногословен, за что не сразу, но получил "допуск". Маска - защита. Гоуст боялся лиц. Они всегда были для него чем-то вроде белой школьной доски, на которой маркером можно было написать все, что угодно. На лицах были гримасы гнева, злости, раздражения, печали, оттенки счастья и умиротворения. Лицо выдавало все, а показывать свое нутро - быть слабым. Гоуст боялся и своего лица, потому что оно, уставшее, серое, бледное, с синюшным подтоном, рассерженное, щетинистое, исчерченное шрамами, которые прямыми и острыми углами сходились на щеках, висках и носу - оно рассказывало о Гоусте столько, сколько сам Гоуст не рассказал бы ни под какими пытками. А еще... это было не его лицо. Оно принадлежало Саймону Райли. Оно должно было быть другим. Чистым, свежим, отдохнувшим, улыбчивым - Гоуст не уберег его, и теперь прятал, заталкивая под балаклаву все, чего так сильно боялся. Маска позволяла не показывать слабости, позволяла не давать противнику шанс предугадать ход, была символом, ведь если Саймон Райли был лицом, глазами, губами, носом, короткими блондинистыми волосами, фасадом, то Гоуст - был его костями, фундаментом, лбом, скулами, хрящами и зубами. Был тем, что всегда было внутри, тем, на чем держался Саймон Райли. Жизнь просто распорядилась поменяться местами. Маска черепа Гоуста с пустыми глазницами и длинный песочный палантин с уходящими в грудь полосами оберегал Саймона Райли. Защищал. Работа - ... - Проголодался, элти? - голос МакТавиша возник за спиной ровно в тот момент, когда Гоуст, надеясь, что никого нет рядом, распаковал шоколадку, которую достал из рюкзака, и откусил добрую половину. - Сахар помогает сосредоточиться, много калорий - и все в нескольких граммах, - сухо ответил Гоуст, теряя вздрагивание от неожиданности в экипировке на своем теле. - Лучше бы чего нормального поел, - Соуп улыбнулся, провожая взглядом квадратик шоколада, который Гоуст отправил рукой в перчатке под свой палантин. - "Линдт"? - он увидел марку шоколада. - Неплохо нынче лейтенанты живут, сэр, - он засмеялся. "Поделись с ним." - Эй, нет, элти, спасибо, у меня кариес, - Джонни с улыбкой покачал головой, когда Гоуст молча протянул ему плитку. - Тебе, кстати, тоже не советую баловаться - нижнюю челюсть ты уже где-то потерял! - МакТавиш сиял, чувствуя, что ему позволяют шутить сколько влезет, Гоуст молчал - Саймон держал его за язык. "Не можешь сказать ничего хорошего - не говори ничего." "я выгляжу терпилой, мне это не нравится." "Ты не уличная собака, чтобы грызть других за свои границы, тебе не надо показывать ему, что он должен оставаться на расстоянии. Ты сам говорил, что с союзниками надо быть мягче." "мы на войне, саймон. а здесь безусловно доверять абсолютно всем - самоубийство." "Зануда. Доешь шоколадку." "меня сейчас вырвет." - Кажется, трип в Мехико для тебя - не первый раз, когда ты посещаешь Мексику, - МакТавиш сидел на месте Прайса в самолете - больше никого не было. - Ласвелл говорила. - Не первый, - хрипло подтвердил Гоуст - если Ласвелл вносила какие-то уточнения по поводу биографии и личности кого-то из TF141, она делала это или по запросу, или в дружеской беседе; соответственно, Соуп поинтересовался сам. - Пыльно, жарко, от текилы сыпь, скорпионы в пустыне. Дрянь, короче, - буркнул Гоуст, перекатывая во рту вязкую слюну. "саймон." "эй." "что ты в нем нашел?" "Тебе по пунктам или сам приглядишься?" Саймон и Гоуст не были врагами, ни в коем случае. Они могли сказать друг другу пару крепких слов, могли попытаться надавить друг на друга - и чаще всего прогибались под сиюминутные желания друг друга, потому что понимали, что не могут, например, в середине перестрелки отвлечься на рассматривание птиц; или въебать с кулака бариста в кофейне за излишне подозрительную арабскую внешность. Саймон Райли и Гоуст были союзниками. Мысли и желания одного перетекали в мысли и потребности другого. Если Саймон говорил, что им надо поесть, поспать, сходить на прогулку в свободное время, прочитать книгу, поиграть в приставку - значит, Гоуст недостаточно следил за их желаниями. Если Гоуст говорил помолчать, сосредоточиться, собраться - значит, Саймон недостаточно следил за их потребностями, не уделял достаточно времени работе. Они уважали друг друга и понимали важность их симбиоза. Но Гоуст все равно брал на себя больше, выставляя перед Саймоном крепкую грудь. Ведь именно Гоуст носил маску черепа, которую уже отшлифовал песок, обкололи камни и оросила кровь - Саймона его младший брат Томми пугал дешевой пластиковой маской черепа, выныривая из-под кровати, как чудовище из темноты, заставляя дрожать, понимая, что внутри него самого - такие же кости. Ведь именно Гоуст давил носком берца головы пустынным и водяным змеям - Саймон до дрожи боялся змей после того, как отец, окостеневший, высохший от героина, сажал своего домашнего змея на их плечи и позволял животному обвивать шею Саймона. Именно Гоуст наивно смотрел в глаза отца, когда тот убил на его глазах проститутку и заставил его смеяться, смотря на изувеченное тело хрипящей перед смертью девушки - Саймон рыдал, стеная, внутри него. Именно Гоуст за волосы вытаскивал Томми из притона, швыряя по углам его друзей-наркоманов - Саймон так хотел, чтобы у его семьи все было нормально. Заслуги Саймона нельзя было отметать. Ведь именно Саймон заставил Гоуста прижаться к земле и наконец перемолоть защитный механизм - противный, наигранный, скрипучий смех - когда он понял, что бывшие сослуживцы, завербованные Робой, убили всю его семью, начиная матерью, седовласой и наконец спокойной, заканчивая крошечным племянником Джозефом, маленькие ножки которого торчали из-под его смятого окровавленного одеяла в небольшой кровати - Гоуст стоял и смеялся, впиваясь пальцами в простреленную ногу. Ведь именно Саймон заставил Гоуста не марать руки кровью отца, когда тот попросил убить его в обмен на знание о забытой и зарытой детской травме - Гоуст был готов вырвать трубки из тела отца и сломать его тонкую прозрачную шею мотком этих трубок. Ладно - если бы не Саймон, если бы не его тяга к жизни, не его тяга к лучшему, не его любовь к простым мелочам, не его любовь к Гоусту - Гоуст бы сдох в том плену и никогда не выбрался из гроба Вернона. Это Саймон вырвал челюсть из сгнившего лица Вернона. Это Саймон колотил крышку гроба до ледяных судорог. Это Саймон пальцами со сломанными ногтями копал червивую землю вперемешку с глиной и песком. Тринадцать часов. Тринадцать часов Саймон примерял на себя отшлифованный песками пустыни, закаленный африканским солнцем, омытый северными морями череп Гоуста. Гоуст поклялся беречь Саймона давно, еще до SAS и всего дерьма, что ему пришлось пережить в жизни, но Саймон рос вместе с ним и не оставался наивным ребенком, который так некстати спрашивал бы, где папа, мама и почему мы выглядим, как сама смерть. Саймон все понимал. Просто был тем человеком - той сущностью - которая все зарыла в землю. И легла рядом. У них не было отправной точки, когда они согласились с тем, что они - это не совсем одно и тоже, вернее, они взяли и придумали ее сами. Ночь, южные страны, летний деревянный богатый дом в джунглях, который горел так ярко, что и Гоуст, и Саймон, видели пламя за много километров, убегая оттуда. Стены перемазаны в крови, на потолке - брызги, на полу - лужи. Выстанывающие на испанском проклятия полуживые полумертвые наркоманы, шлюхи, шестерки картеля. Россыпь гильз, позвякивание, перезарядка, крики, просьбы о пощаде, угрозы, снова крики, десятки тел под форменными берцами. Труп Мануэля Робы, дырка от пули во лбу, испуганные глаза. Плевать, что на его место встал другой. Было отомщено все - ненужные смерти сослуживцев, предательства, издевательства, изнасилования, пытки, крюки в теле, "крестики-нолики" ржавым ножом на щеках, газовые горелки, коробки со скорпионами, драки с еще тогда живыми сослуживцами, наркотики, допросы, снова пытки, снова издевательства; были отомщены смерти семьи, командира, психотерапевта, которая так долго не хотела давать лейтенанту Райли допуск обратно в армию. В ту ночь Саймон и Гоуст действовали сообща, как будто в теле был координатор не только по земле, но и с воздуха. Смерть Мануэля Робы стала отправной точкой, когда Гоуст широкой спиной заслонил Саймона Райли, время от времени давая ему указывать себе путь. "Скажи мне, Гоуст, у нас когда-нибудь будет дом?" "чем квартира в Лондоне тебе не дом? я копил на нее несколько лет. да и зачем нам дом - живем в казарме или палаточном лагере и живем." "Ты не понял. Дом, Гоуст. Место, куда хочется возвращаться, где мы можем снять маску, где приятно находиться, где на полках лежат любимые сладости, где постель застелена любимым пледом, где, я не знаю... кошка есть." "я собачник." "Кретин. Хочу кислые мармеладки." "мы летим на блядское задание в блядскую Мексику, какие нахуй мармеладки? и к чему ты вообще начал все эти рассказы про дом?" "Я о том, что это не физическое место в моем понимании. Дом - это коробка. А коробку эту именно домом делает все, что я сказал - сладости, кошка, плед, плойка, шторы, коврик. Человек." "и ты хочешь сказать, что МакТавиш - это..." "Дом." Гоуст смирно сидел на вытянутой деревянно-металлической скамье в самолете. Рев двигателей заглушал даже голос Саймона. В руке - вычищенная и вылизанная любимая винтовка ACR, во второй - провода внутреннего коммуникатора и рации, разговаривать было не с кем, пилоты и Прайс связывались по внешнему каналу связи. Напротив сидел МакТавиш - называть его дурацким позывным "Соуп" у Гоуста не поворачивался язык, гораздо мягче получалось братское "Джонни" - и острым карандашом что-то царапал в небольшой записной книге. Темный ирокез вытягивал смуглое лицо с сильными четкими чертами, не позволяя ни губам, ни глазам, ни носу расплываться в цвете кожи, голубизна глаз казалась мультяшной, оттеняла кожу, не сочеталась с ней, но одновременно - образовывала яркую пару. Сильные руки в перчатках по запястье, ремень наушника на шее обвивал кадык, который айсбергом ходил под кожей, грозясь разрезать гладкую поверхность. Гоуст сам не заметил, как шум мотора ушел куда-то на задний план, завороженно смотрел на то, как даже в дикой тряске и условиях турбулентности твердая рука МакТавиша исчерчивала бумагу в очертаниях букв и рисунков. Голубые глаза поднялись с бумаги, и Гоуст заметил это далеко не сразу. Джон улыбался, Гоуст понял, что не смог скрыть того, что подглядывал за ним только тогда, когда Джон захлопнул скетчбук, а Гоусту пришлось поднять на него глаза, тут же столкнувшись с МакТавишем. Джон рукой показал на наушник, висящий на груди Гоуста, затем надел свой, прикрепленный к ремню на шее. Гоуст не сразу смог понять, что его рука дрожала, когда он потянулся за наушником. - Гоуст, хочешь шутку? - спросил он, как только Гоуст активировал канал внутренней связи. - Удиви, - голос Гоуста был суше пустыни, в которую они сейчас летели. - Я спросил свою собаку, сколько будет два плюс два, - МакТавиш улыбался - и Гоуст видел в его улыбке далеко не обычный зубастый оскал, далеко не защиту от стресса и совсем не наигранность - кажется, Джонни был просто таким. - Она мне ничего не ответила. - Это была плохая, Джонни, - Гоуст покачал головой. - Так у меня еще есть, - безунывно сказал Джон, поправляя на шее ремешок коммуникатора - пересох не только голос Гоуста, но и его рот с горлом. - Почему Билли уволили с банановой фабрики? - МакТавиш начинал посмеиваться еще до того момента, как выдавал панч. - Он продолжал выбрасывать погнутые. - Не-а, Джонни, - Гоуст все бы отдал за глоток воды. - Стой-стой, погоди, у меня есть шутка про химию, - МакТавиш замахал руками, - но я не думаю, что она вызовет реакцию, - он расплылся от какого-то детского счастья, и в груди Гоуста заныло - так хотелось, чтобы они были где-то в темном полу-красном, полу-прокуренном баре на окраине Лондона, Джонни бы курил, а Гоуст - слушал его тупые шутки. - Джонни, все, это невыносимо, - но Гоуст, тем не менее, улыбался под всеми слоями ткани - балаклава, тканевая маска и палантин скрывали его улыбку за семью печатями. - Мой дедушка начал ходить по пять километров в день, когда ему было шестьдесят, - МакТавиш стоял на своем, расчехлив весь свой арсенал. - Сейчас ему девяносто семь, и мы понятия не имеем, где он. - Сержант МакТавиш! - Почему французы едят улиток? Они не любят фаст-фуд, - звонкий голос Джона вплетался в рев двигателя и гул самолета. - Отставить! - Моя девушка-инвалид ушла от меня, поэтому я украл ее инвалидное кресло, - МакТавиш чуть наклонился вперед, добавляя драматичности и пауз. - Догадайся, кто приполз обратно? - Конец связи! - и выдернул коммуникатор из уха, обрывая внутренний канал связи. Гоуст понял, что больше не может сдерживаться, и отпустил себя - только сначала смех показался ему озлобленным рычанием, он шарахнулся себя самого, испуганными глазами глядя на МакТавиша. На лице Джонни было что-то вроде самодовольности и восхищения, легкая улыбка украшала губы, локтями он упирался в свои разведенные колени, держа в руках скетчбук, наклонил корпус вперед, смотря на Гоуста вроде как и снизу вверх, но нахально, в его стиле. Гоуст смеялся, и даже плотная ткань, обнимающая его лицо и обвивающая его шею, шевелилась от характерных движений челюстью. Гоуст не любил смеяться - опять-таки, из-за отца, но рядом с Джонни смех был органичным, задорным и... "дом, говоришь." "Мы начали понимать друг друга, это достижение." "я всегда тебя понимаю, не ври. просто..." "Да, просто. Вот так все иногда просто бывает. Ты зол?" "я никогда не злюсь на тебя." "Ты должен был сказать что-то вроде "как он заставил нас смеяться, так может и заставить нас плакать, будем держаться в стороне" или что-то в этом роде." "вот именно, саймон. он заставил смеяться нас, а не только тебя." "Мой мальчик совсем взрослый. Отпразднуем кислым мармеладом?" "в левом кармане, как обычно?" "Черт, а ты хорошо меня знаешь." - Прибываем через час, элти, - Джон, видимо, слушал сообщение по общему каналу связи, - поспи, я прогуляюсь до пилотов. Гоуст кивнул и откинулся на холодный фюзеляж самолета. Стоило МакТавишу скрыться, Гоуст нырнул рукой в карман рюкзака и вытащил шелестящий пакет с мармеладом. Зеленые червячки в кислой обсыпке исчезали под палантином, кололи кислинкой губы, оставляли в сухой полости рта неприятное вяжущее чувство, но Гоуст все равно быстро разделался с пачкой и, оставляя свою ACR в сторону, завернул палантин за ухо, плотнее закрепляя его под слоями ткани. *** Гоуст привыкал к тому, что частенько Саймона не было слышно неделями. В основном это происходило во время действительно напряженных и ответственных миссий, заданий, вылазок, разведок, тренировок. Саймон иногда мог шепнуть во время такого затяжного молчания что-то теплое, поддерживающее или просто уместное, но никогда не лез туда, где ни в чем не разбирался. Поэтому когда Гоуст был на работе - Саймон дремал где-то внутри него и не показывался. В Мехико было жарко, в носке был песок, в перчатке - мозоли, у новенькой ACR откололся кусок рукоятки, в голове зудел Саймон. Гоуст не знал, как его успокоить. Они давно разобрались, кто за что отвечал. Гоуст - за безопасность, отточенные движения рук и ног, хладнокровие, здравомыслие, ответственность, Саймон - за легкомыслие, счастье, улыбку, невесомость. Один - за голову, второй - за сердце. Гоуст - думал, Саймон - чувствовал. Гоуст отпускал ситуацию, когда они были в Херфорде, Манчестере, Чикаго, Нью-Йорке или Берлине - во всех этих городах были военные базы SAS, TF141 или дружественных объединений, в Лондоне у Гоуста и вовсе была квартира - и там Саймон мог спать до обеда, завтракать в ближайшем кафе, одевшись в светлые джинсы и белую футболку - без балаклавы! - играть допоздна в Tekken или GranTurismo, знакомиться с кем-то, собирать Lego, гулять по паркам, гладить собак. Но Гоуст брал ситуацию за горло, когда они были не в безопасности, когда в руке была винтовка, а на теле - двадцать килограммов экипировки, бронежилет и боеприпасы, Саймон должен был тихонько сидеть, спрятавшись где-то за ребрами и заткнув уши. "Спроси, он скоро? Я переживаю." "заткнись, канал внутренней связи не для того, чтобы ты каждые две минуты спрашивал что-то." "Спроси." "на выполнение его задачи дается семь минут, я могу отвлечь его от чего-то важного." "Сколько прошло?" "пять." "Я не могу." "слышишь, он сержант SAS, а не маленький ребенок. он специалист по взрывчатке, а не пиздюк, которого мы подобрали в песочнице на детской площадке. он один из лучших стрелков своего полка в эскадроне, а не безрукий придурок, которого Прайс мне дал, так как не было денег на няню." "Я не могу знать, что он в опасности." "соберись, такова жизнь" "Забери его оттуда. Он не предназначен для этого." "заткнись, заткнись, блять! это - его работа, а наша - прикрывать его задницу! посиди молча до конца командировки, иначе мы точно не вернемся домой живыми." - Гоуст, заряды на месте, - МакТавиш вышел на связь, - покидаю объект. Прикрой. Готовность до взрыва - пять минут, скроюсь за разрушенным акведуком, - рация скрипнула, МакТавиш выдвинулся к укрытию, перекидывая в руках пульт от детонатора. - Принято, - хрипло ответил Гоуст, смотря за Джоном через оптический прицел. "Просто "принято"? Имбецил, скажи ему, как ты горд им, какой он молодец." "если ты сейчас же не заткнешься - я выбью тебя из своей головы. он - сослуживец, а не собака, которая выполнила команду." "Нет, блять, это тебя надо вышвырнуть из моего тела! Ты что-то засиделся здесь!" "хочешь поскандалить - донеси свой гнев до точки эвакуации, ты подвергаешь его риску." "Я хочу, чтобы ты нахрен сгинул отсюда, Гоуст." "заткни свой рот, ты отвлекаешь меня, я не могу сосредоточиться." "Тебя нет, все твои мысли - это мои мысли, еб твою мать." "она у нас общая." - Элти! Прием! - рация снова заскрипела. - Уходи оттуда, живо! - Что...? - Гоуст понял, что потерял МакТавиша из вида - живот прорезала острая судорога, словно в него попала пуля, но стоило Гоусту сменил положение на "сидя" фантомная боль едва не стала реальной - пуля свистнула мимо него и врезалась в песочную скалу. - Вот же блять! - прошипел Гоуст, отламывая ножки у винтовки и ныряя по песочному бархану вниз - снайперская точка была удачной во всех смыслах. Гоуст скользил берцами по песку, слышал выстрелы над своей головой - он катился вглубь ржаво-оранжевого каньона, палантин размотался и летел за ним, как обломанное крыло. Песок засыпался в потрескавшиеся глазницы, щипал глаза. Гоуст крепко прижимал оружие к груди, пытался понять, что только что случилось - у противника была более выгодная позиция, может, за ними изначально была слежка, а Гоуст из-за цвета своей униформы долго не мог попасться на глаза, может, их только-только обнаружили. - Гоуст, налево! - прорычал МакТавиш, и Гоуст тут же нырнул в расщелину между песочными скалами, замечая МакТавиша. - Пятиминутной готовности нет, взрываю сейчас и отходим к точке эвакуации, - Джон внимательно посмотрел на Гоуста - Гоуст понимал, что сейчас выглядел растерянным, это можно было запросто сказать по его глазам. - Погнали, - он щелкнул кнопкой на детонаторе - секундная вакуумная тишина - и взрыв. - Вперед, элти. "ты чуть не угробил нас." "Мне давно нас не жалко." "нет-нет-нет, саймон, нас - это меня и джонни." "Это твоя работа." "и ты мешаешь мне ее делать." "Ебучая зануда." "скройся, пока я не закинул в себя горсть снотворного." - Да какого, мать твою, хрена! - рассерженно вскрикнул МакТавиш, когда они уже пять минут как запрыгнули в вертолет к "Рокет-семь" и "Рокет-восемь" и летели на базу. - Связь барахлит?! Отдай коммуникатор в ремонт, мать твою! - Джон зарылся руками в перчатках в свои волосы, растрепав ирокез и снимая наушники - словно даже если бы от Гоуста последовал ответ, то он не хотел его слышать. - Просто, блять, какого хрена! - прикладом автомата МакТавиш несильно пихнул Гоуста в колено - Гоуст зашипел. - В следующий раз, витая в облаках и насвистывая какую-то попсу в мой наушник вместо того, чтобы слушать меня, запомни, что мне наплевать на то, печешься ли ты о моей жизни, но не наплевать на жизнь сослуживца, черт возьми! - голос МакТавиша в наушнике звучал глухо и надрывно. "Все было не так серьезно!" "одна пуля - и ты, и я были бы одним холодным трупом. надейся, что только мы с тобой, а не он тоже. а если бы изначально целились в него? что я делал вместо того, чтобы просматривать все возможные точки, в которых мог устроить засаду противник? я жмурился от твоего противного визга в своей голове." "Когда-нибудь я заставлю тебя пустить пулю себе в лоб." "не переживай, если ты будешь и дальше звучать в моей голове во время операций, то противник сделает это раньше." "Я ненавижу тебя." "скройся, выблядок." Мексика была чертовски лояльной страной. В бесконечных попытках борьбы с наркокартелями страна пускала на свои военные базы всех, кто был согласен помочь, насыпая вдобавок звонких песо. Гоуст знал, что летели они сюда не только для того, чтобы привезти на родину голову очередного наркобарона, крупную партию товара которого нашли в Ливерпуле, но и за некой информацией, папка с которой хранилась в столе одного очень охраняемого местечка. Ничего нового. У миссий был один сценарий, одна линия, много концовок, ответвления, последствия, персонажи и сайд-квесты. Подай, принеси, убей, захвати, освободи, укради, угони, взорви, утопи, расстреляй, проникни, выберись живым - только последнее можно было отнести ко всем миссиям. TF141 редко оставались на базах дружественных объединений. Когда надо было поспать и поесть, продумать план и поговорить, члены отряда выбирали более укромные местечки. Отдельный палаточный лагерь - было слишком жирно для двух бойцов, двух операторов и двух пилотов, поэтому они выбрались за территорию базы, нашли почти неиспользуемый старый пост при охраняемом въезде и сделали вид, что заступили в суточный караул - сейчас с автоматом в руках у входа сидел "Рокет-семь", патрулировал территорию вокруг здания поста - оператор сержант Райт. Гоуст по внешнему каналу связи доложил капитану Прайсу о том, как прошла миссия, Прайс принял устный доклад и пожелал спокойной ночи. Капрал Дэвис - "Рокет-восемь" - и МакТавиш сидели в соседней комнате, где располагались койки для сна - на пост в свое время для охраны заступали не парами, а минимум расчетом из четырех-восьми солдат, поэтому кроватей хватало. Гоуст чувствовал, что сегодня впервые за долгое время круто проебался. Саймон чувствовал тоже самое. "молчишь, тупица? он ничего не рассказал прайсу. а ведь он мог доложить, что хваленный лейтенант райли целую минуту при открытом и исправном канале связи не реагировал на вызов, болтая ножками с винтовкой в обнимку под мексиканским солнцем, тем самым подвел жизнь своего сослуживца под смертельную опасность, и если бы не этот самый сослуживец, который просто не ругался с голосом в своей башке, а качественно выполнял свою работу и не пытался учить меня, как делать свою, в отличие от тебя, то ты бы сейчас вонял и разлагался на горячих скалах." "молчи и дальше." Гоуст тяжело поднялся на ноги. Он содрал с себя палантин, который не удосужился снять после того, как они закончили миссию, тяжело шагнул берцами по скрипучему полу. "Рокет-семь", он же капрал Кэмпбелл, курил, оперевшись на свой автомат Томпсона, сидя на невысоком стуле на крыльце. Гоуст пожал ему руку, то ли приветствуя, то ли прощаясь, и завернул за дом, откуда вид выходил на сваленные в кучу у забора с колючей сеткой пустые ящики от боеприпасов, дровами из которых топили пост, когда было холодно - а ночью и правда становилось холодно. Гоуст повернул голову вправо - открывался вид на взлетно-посадочную полосу, по которой скользили взлетающие самолеты. От сухого асфальта жарило пряным закатным солнцем. Гоуст взобрался на один ящик и откинулся на обломок доски - тело ныло от долгого нахождения в позиции "лежа", от интенсивного бега по мягкому песку, колено - от удара прикладом от МакТавиша. Они с Саймоном иначе смотрели на Джона. Гоуст видел в Джоне человека, которому был готов довериться с первого взгляда. Доверие Гоуста стоило дорого, а здесь - с первого слова Прайса Гоуст понял, что имеет дело не с проходимцем или пылью, он имеет дело с профессионалом, за несмешными шутками, самодовольной ухмылкой и невоенной внешностью которого скрывалась стамина и сталь, которую в нем закалил опыт многолетней службы. Он не был подобран и воспитан Прайсом, как Гоуст, которого Джонатан Прайс выловил едва ли не в поле после убийства Робы, Соуп был отобран среди лучших бойцов своего эшелона SAS, обладал доверием Прайса и отлично знал свое дело. Гоуст видел отточенные движения, видел уверенность, видел силу, видел жизнь. Гоуст видел, что Джонни не прятался на войне от кошмаров своего прошлого, видел, что у МакТавиша была жизнь вне побегушек за террористами и предателями королевы, видел, что Джонни умел смеяться, плакать, веселиться, грустить и не боялся скрывать это от всех - не боялся скрывать свое лицо, которое так ярко отражало все, что он думал и чувствовал. Саймон видел в Джоне голубые глаза, темные ресницы и брови. Густо заросшие виски и блестящий ирокез. Карамельную гладкую кожу, выточенные черты лица, очерченные губы. Покатые плечи, широкие плечи, прямую осанку. Ладони с длинными пальцами. Узкий торс на сильных бедрах и длинные ноги. Видел Саймон, а губы закусывал Гоуст. Сейчас пришлось зажмуриться. Зажмуриваясь, видел, как сегодня в вертолете голубые глаза горели алым холодным гневом, как густые брови были сведены на переносице и резали лоб морщинами, как неаккуратно растрепался ирокез после того, как Джонни провел по нему пальцами. "молчишь? молчи. только послушай меня. ненавидишь меня, не можешь разделить со мной тело, не хочешь слушаться меня - не надо, так мы быстрее закончим наше бренное существование. только не подводи под смерть его, хорошо? он был твоим выбором, ты навязал его мне, теперь выкручиваешь мне суставы. не надо. мы отлично справлялись до этого. я знаю, что я делаю, когда я на работе, а ты - не знаешь. поэтому просто молчи." "Прости меня." "это ты меня прости. у тебя должна была быть другая жизнь." "У меня не было бы никакой жизни, если бы не ты, Гоуст." - Элти! - шаркая берцами по каменным плитам, МакТавиш вышел из-за дома. - Дышишь свежим воздухом? - Джон влез на широкую крышку ящика и сел напротив Гоуста; в широком внутреннем кармане его кителя прятался серебристый литровый термос. - Полезно, - заключил Джон, вытаскивая термос из куртки и с позвякиванием откручивая скрипучую крышку с него. - Только прохладно, решили с Дэвисом навести чай, все ради одного вредного британца, который не заявился на наше чаепитие. Подумал, не буду отрывать тебя от наблюдения за железными птичками, принесу чай сам, - Джон протянул ему полную чая крышку от термоса. - И еще кое-что, - он залез в свой карман. - Не "Линдт", конечно, но наши мексиканские коллеги не жалуются, точат только в путь, - МакТавиш вытащил из кармана несколько шоколадок неизвестного Гоусту бренда и протянул их лейтенанту. Гоуст удивленно уставился на него из-под маски. Джон избавился от бронежилета и гартер, на которых крепились сумки со взрывчаткой, хотя до самого вечера, как и Гоуст, проходил в экипировке. Футболка обтягивала его сухую мускулистую фигуру, на штанах не было ремня. Шнурки на одном берце были завязаны не до конца. Джонни согнул обе ноги в коленях, одну поджал под себя, вторую приобнимал рукой, выставив перед собой. В очертаниях холодной мексиканской нависающей ночи он выглядел завораживающе. Сливочная кожа, шоколадные волосы и холодные, ледяные, но при этом такие согревающие голубые глаза. Гоуст сглотнул. - Ты ничего не сказал Прайсу, - глухо сказал он. - А? - Джонни удивился, нахмурив брови. - А... - тут же протянул он, понимая, о чем идет речь. - У нас у всех бывают дерьмовые дни, Гоуст, дерьмовое настроение, дерьмовая погода. Мы здесь, мы целы, ты цел, - МакТавиш посмотрел туда, куда Гоуст смотрел все то время, что сидел здесь в одиночестве - борт с американским флагом садился на полосе. - Мы сработаемся, элти, я это знаю. Не все должно быть таким гладким, как мы - я - иногда думаем. Так что извини за повышенный тон в вертушке - чуть-чуть перегрелся на солнце, - Джонни подвинул плитку шоколада к Гоусту. - Ну же, лейтенант Райли. Не хочешь ужинать - выпей хотя бы чай со сладким. - Спасибо, Джонни, - Гоуст почувствовал, как стынет сердце - Саймон теплыми ладонями снова сжимал и разжимал все желудочки, что остановились от молниеносного осознания. - За все. Джонни любил глупые шутки, но не навязывал их. Сейчас он сидел, смотрел куда-то сквозь дом, иногда подливая Гоусту чай, реже - проводил рукой по штанине, еще реже - смотрел на самого Гоуста. Гоуст провожал взглядом самолеты, которые разлетались после того, как солнце, показав напоследок оранжевый масляный бок, закатилось за рваный горизонт. Чай остыл - никто не завинчивал крышку термоса, шоколад кончился - Гоуст складывал из цветастой упаковки оригами - сначала лягушку, которая прыгала, если щелкнуть пальцем по ее хвостику, и заваливалась на бок из-за того, что бумага была плотная, затем - журавля, шея которого из-за все той же плотности бумаги была слишком неизящной. МакТавиш сначала проводил теплым взглядом лягушку, которую Гоуст запустил прямо в бетонное море под их ногами, а потом уставился на журавля - птичка сидела на перевернутой пустой крышке от термоса. - Ты заступаешь на дежурство в два часа ночи с капралом Дэвисом, сами решите, кто ходит по периметру, кто отсиживает зад на стуле, - МакТавиш стряхнул журавля с крышки термоса и прикрутил ее обратно. - Советую подремать, так как в восемь утра Прайс передаст координаты точки, в десять - выдвигаемся. - Есть, сержант МакТавиш, - Гоусту было удивительно слышать эти слова своим хриплым голосом - то ли из-за того, что график дежурств впервые за долгое время был не его заботой, то ли из-за того, что Гоуст все-таки был лейтенантом. - Слушаюсь, - на пробу добавил он, смотря в черное звездное небо. МакТавиш спрыгнул с ящика и все таким же шаркающим звуком отправился туда, откуда пришел. Ни в одном окне их дома со стороны Гоуста не горел свет. Круг вокруг дома снова сделал сержант Райт, держа автомат на плече. Гоуст заметил, что самолеты не садились уже минут пятнадцать и опустил глаза к своим ногам, чтобы собрать и выкинуть мусор - валялась пергаментная бумага, обрывки ярких оберток, внизу валялась лягушка, а журавля - нигде не было. "Я всегда думал, что мы никогда этого не почувствуем." "мы?" "Именно "мы". Я-то влюбляюсь в каждого баристу, каждого таксиста и каждого мороженщика. А вот ты..." "это любовь, Саймон?" "Это она, Гоуст." "любовь - это когда ты смотришь на него - и больно в груди? я думал, что это называется тахикардия, может, сердечный приступ." "Любовь - это когда ты смотришь на него - и надеешься, что ему не больно." *** - Это "Браво-семь", вижу объект, - тихо сказал Гоуст, смотря в оптический прицел - бинокль ненужным ожерельем висел на шее. - Дверь посередине коридора. Слева охранник, вооруженный. Справа - двое, вооруженные. Выдвигаемся? - Я у обозначенной точки у подножия забора, - сказал Соуп, шурша темной теплопоглощающей экипировкой, - разведданные не наебали - в заборе есть дыра. Я пролезу, а вот на счет тебя не уверен, элти, - он усмехнулся. - Хочешь сказать, что я жирный, Джонни? - фыркнул Гоуст, выкручивая прицел и заменяя его на другой - в узком дворе и тесном доме от дальновидности не было никакой нужды, нужна была скорость и точность. - Если ты напрашиваешься на комплимент, то я дам его тебе, - хихикнул МакТавиш, - ты в охуенной форме. Но вот дыра в заборе, видимо, рассчитана на менее широкоплечих парней, сэр. - Ты тоже не малыш, МакТавиш, - Гоуст повесил винтовку за спину и бесшумно скользнул вниз, вытаскивая пистолет из кобуры. - Если кто-то из нас застрянет - придется ждать, пока похудеем. - С твоим отвратительным рационом мы точно далеко не уедем, - Соуп и правда был у точки, которую Прайс на плане участка отметил для них как план "А" при проникновении. - Я бы спросил, почему тебя заботит мой рацион, - шепнул Гоуст, чувствуя, как щемит сердце, - но после того, как папка будет у нас. "Браво-шесть", готов? - он выставил перед собой кулак, и МакТавиш с радостью отбил его. - Тогда погнали. Зайти, украсть и выйти живыми. Чуть более сложная задача, чем иногда бывало, но Гоусту было не привыкать, Соупу, кажется, тоже. Им обоим не нужно было физическое прикрытие в лице снайпера, они были уверены в своих силах и не взяли с собой оператора - им нужен был целый вертолет на точке эвакуации, не более. И вообще, чем меньше людей участвовало в таких миссиях - тем меньше шансов было облажаться. Мало людей, мало шансов на провал. Гоуст пошел бы один, но это было безрассудно по мнению Прайса, а слово капитана не обсуждалось. Зайти в дом, украсть папку, выйти в бархатную вечернюю пустыню живыми. Гоуст был каменно-спокойным. Саймон нервничал, но молчал, как и обещал. Они действительно с трудом протиснулись в отверстие в трехметровом заборе, тут же попадая на хорошо освещенный задний двор. Наверняка были камеры, датчики, оборудованные тепловизорами. Гоуст и Соуп едва слышно, в такт посвистывающему ветру, шуршали специальными костюмами, которые не подсвечивали их на экранах тепловизоров, медленно передвигаясь к окнам здания. Охраны нигде не было видно. Соуп вскрыл решетку, Гоуст в стойке стоял за его спиной и сканировал зорким взглядом открытую территорию. МакТавиш толкнул деревянную раму, она легко поддалась и почти бесшумно открылась. Гоуст подсадил Соупа, шотландец высунулся из окна и затянул его в здание. Теперь - третий этаж. - Тихо, слишком тихо, - сказал во внутренний канал Соуп, передвигаясь длинными аккуратными шагами на согнутых коленях, чтобы не греметь берцами по каменному полу. - Ласвелл говорила, что это место напичкано вооруженными до зубов охранниками. - Перерыв на ужин? - шепнул Гоуст, отзеркаливая шаги МакТавиша. - А я говорил нормально пожрать перед миссией, теперь все мысли только о еде, - тихо усмехнулся МакТавиш. "Если бы только о еде, Джонни." "блять, не сейчас!" Лестница была в конце коридора. Смысла стучаться в каждую дверь не было, поэтому они медленно поднялись на второй этаж и заглянули в коридор. На стуле, спиной к ним, сидел одинокий охранник, он спал, привалившись к стене. Гоуст вытащил нож и одним выверенным движением сделал сон охранника вечным, тут же пряча его обратно в ножны. Соуп заглянул в лестничный пролет между вторым и третьим этажом, жестом показал, что на пути было "чисто", и они также бесшумно двинулись наверх. - У тебя - дальний, у меня - два ближних, если получится, выбьем страйк, - шепнул в ухо Гоуста Джонни, выставляя свою позицию в потемках лестничного пролета. - На счет "три"? - вторил шепотом Гоуст. Джонни кивнул и навел прицел. Гоуст повторил за ним. Наличие лишь четырех охранников там, где их должно было быть не меньше десятка по данным Ласвелл напрягало. Дом принадлежал бывшему сотруднику спецслужб Британии, который сейчас работал бухгалтером и ассистентом наркоторговца в Мехико, такие люди должны были знать, что такое охрана и сколько ее должно быть, когда ты состоишь на такой должности. Гоуст не любил, когда у него возникало плохое предчувствие - это боялся Саймон, и Гоуст подхватывал его страх. Джонни махнул ладонью, тремя точными выстрелами они положили охранников почти одновременно - падение грузных мужских тел смешалось в один глухой стук оружия о пол. МакТавиш оглядел коридор и снова показал, что было "чисто". Они поднялись на этаж и опустили оружие, чтобы осмотреться. - Дверь, - шепнул Джонни, - я на стреме, ты иди покопайся в столах. Они охраняли именно эту дверь. Они не знали, ходил ли в доме патруль, была ли еще охрана, были ли гражданские. Из путей отхода - дырка в заборе, запертые ворота под напряжением и возможность выброситься с третьего этажа через забор в холодный песок. Гоуст не любил, когда миссия шла вслепую, когда на руках было недостаточно карт, когда непредсказуемость и недосказанность руководили балом. Джонни встал у двери, вертелся из стороны в сторону, Гоуст нырнул в стол, вырывая запертый ящик, в котором лежали фирменные папки МИ-6 с пометками и печатями. В остальных ящиках было пусто, остальные столы были завалены хламом. "джек-пот." - Блять! - вскрикнул Джонни, падая на пол и хватаясь за бок. Снайпер противника в маскировочной сетке лежал ровно на той позиции, из которой Гоуст наблюдал за зданием. Гоуст мог поклясться, что чувствовал на себе его гнилую улыбку. Он засунул папки за воротник костюма, сминая ребра папки, схватил Джонни под руки и потащил в комнату - еще одна пуля прошила клыкастую пасть разбитого стекла и попала в икру МакТавиша. - Твою мать, - в полный голос прорычал Гоуст. Бледный МакТавиш плюнул на пол кровью. - Ребро, - простонал он, отнимая руку от бока - крови не было, бронежилет под костюмом выдержал, но ударная сила все-таки оказалась сильнее тела из мяса. - В легком. - Терпи, - Гоуст вдруг понял, что он не понимает, что ему делать дальше. "Если дойти до лестничного пролета - можно выйти на балкон, а слева - пожарная лестница. Кромка забора будет в шаге. Падать вниз будет высоковато, пару метров, но это лучше, чем бежать в потревоженном доме к дыре, до которой вы уже можете не добежать." "спасибо!" "Только не оставляй его." - "Рокет-восемь", прием, запрашиваю эвакуацию с объекта, форс-мажор, Соуп ранен, до точки эвакуации не дотащу, - Гоуст перешел на общий канал связи. - "Браво-семь", вас понял, буду через четыре минуты, - стальным голосом отчеканила рация. - Ох, блять, - слабо простонал Соуп, и Гоуст кое-как поставил его на ноги, обхватывая за пояс и перекидывая его руку через свое плечо. - Элти, задыхаюсь, - в доказательство своих слов он ухватил маленькую порцию воздуха. - Терпи, держись, Соуп, - прошипел Гоуст, выходя с ним в коридор и вытаскивая из кобуры пистолет. На лестничном пролете их ждали все, кто был в разведданных Ласвелл, но не оказался на виду в начале их миссии. Неизвестно, что они ждали и почему сразу не продвинулись вперед, зная, что Гоуст и Соуп скрывались в кабинете и физически не могли выбраться из него. Снайпер подключился вместе с теми, кто был в коридоре, снять его не было никакой возможности, в двери Гоуст был полностью открыт для снайпера, в коридоре - для наемников с "калашами". Приходилось выбегать, отстреливаться и забегать. Соуп, угасающий, стонал на его плече. Нужно было двигаться вперед, а не закапывать себя в этом кабинете. Гоуст сделал еще несколько точных выстрелов и понял, что на тревогу пока что больше никто не сбегается. Это был их маленький шанс. МакТавиш искренне пытался помогать, волоча за Гоустом ноги, но у него едва ли это получалось. Гоуст чувствовал, что емкость легких Соупа становится меньше с каждым вдохом - нужна была срочная декомпрессия. Гоуст спустился с ним в пролет, переступая через еще теплые тела, и вышел на балкон - уже слышался их вертолет. Гоуст сцепил руки Соупа за своим затылком, и МакТавиш из последних сил ухватился за его маску, надрывая шов маски на затылке. Гоусту было наплевать, даже если бы Джонни превратил маску на его лице в лоскуты, расколол слепок черепа, размолол руками все лицо Гоуста - только бы дотерпел, дожил до горизонтальной поверхности и не сдох. Гоуст закинул его ноги на свои бедра - на них был оружейный пояс, была хоть какая-то минимальная опора. "Рокет-восемь" уже опускал трос. Гоуст крепко прижал совершенно немаленького Джонни к себе, подхватывая его под ягодицы, свободной рукой схватился за шаткую опору пожарной лестницы, взбираясь по ней на забор. По вертолету Дэвиса палил и снайпер, и несколько головорезов с "калашами". Гоуст быстро сцепил крюк с тросом и обнял Джонни. - Джонни, Джонни, держись, - шептал ему на ухо Гоуст. - Игла... в сумке... - прошептал Соул, едва не соскальзывая с рук Гоуста вниз. "Рокет-семь" уже ждал их на краю платформы вертолета. Он схватил МакТавиша за воротник костюма, затаскивая его в салон и тут же пристегивая к скамье, чтобы тот не выпал при резком маневре, который как раз совершал "Рокет-восемь", разворачиваясь. Гоуст из последних сил забрался в вертолет, но все-таки не избежал поцелуя смерти - треск пуль, раздававшийся о корпус вертолета, не был шумом в ушах, и очередная пуля насквозь прошила голень Гоуста - всплеск адреналина заставил лейтенанта буквально на кончиках пальцев подобраться к Джонни, игнорируя собственное ранение, и разорвать его костюм на молнии. "Декомпрессионная игла, рядом с промедолом, в нагрудной сумке. Шевелись, Гоуст." Гоуст со стоном сел около МакТавиша, наспех ударяя его по лицу ладонями - Джонни коротко дышал, но был почти без сознания. В его глотке клокотали стоны, глаза стекленели. Он задыхался. "Межреберное пространство над третьим ребром, шевелись, блять. Сбоку. Втыкай, проверни, оставь ненадолго. Ты что, блять, не делал никогда?!" Гоуст вырвал из карабинов ремни на бронежилете, разорвал хлопковую футболку - на боку с сердечной стороны расплывался кровавый синяк. Гоуст распотрошил его нагрудную сумку - рядом с длинным катетером на пол вертолета мягко приземлился бумажный журавлик, которого Гоуст сделал вчера ночью. Череп на разорванной маске мешал обзору, Гоуст на ощупь отсчитал ребра на трепещущей груди и ввел катетер. Саймон считал до десяти. Гоуст снял маску и накинул на лицо палантин, закрепляя его за ухом. Джонни рвано вздохнул и порозовел, смотря на Гоуста - Саймона - так, словно увидел Смерть. Гоуст быстро понял, что палантин нихрена не держался на взмокшем и грязном лице, болтался на его голове, как тряпка. "любовь - это когда смотришь на него - и хочешь, чтобы было больно мне, а не ему." - "Браво" держитесь, врач на базе уже ожидает, - звонко доложил "Рокет-восемь", не отрываясь от штурвала. - Ты... как...? - просипел Джонни, и Гоуст с наслаждением наблюдал за тем, как на кожу МакТавиша вернулась теплая карамель. - Лицо... - Молчи, сержант, - Гоуст вытащил иглу из катетера и выбросил ее за борт. - Молчи. Дотерпи до врача. Миссия выполнена, бумажки у нас. Осталось только швырнуть их заказчику. "малыш." "мелкий." "саймон." "спасибо." Гоуст вложил в руку МакТавиша помятого и окровавленного бумажного журавлика и растянулся рядом с Джоном на полу вертолета. "Рокет-семь" суетился вокруг них, накладывая давящие повязки на ноги обоих бойцов. Всего было слишком много. Слишком много касаний, слишком много слов, слишком много мыслей, слишком много действий, слишком много пуль, слишком много мороки, слишком, слишком, слишком. А хотелось просто лечь рядом с ним - чтобы вокруг была его квартира в Лондоне, белые простыни из IKEA, немытые чашки из-под чая на тумбах, желтое солнце в окне, зеленые шторы и синие обои, выпуск новостей по телевизору и холодная пицца на кухне. Джонни дышал. И на щечках цвета баттерскотча выступал румянец. "Не за что." *** Гоуст передвигался по госпиталю, держась за стенку. За дверьми унылой британской больницы была глубокая дождливая ночь. Крупные капли барабанили по дырявой крыше - санитары то и дело подтирали лужи и меняли ведра. Гоуст с шипением остановился около тяжелой двери. Ортопедия была в первом корпусе, пульмонология - в шестом. Дорога была долгой, но Гоуст сам для себя решил, что ему полезно больше ходить, что это поможет мышцам сожрать раневой канал и поскорее восстановиться. "Бред." "согласен." "Так ты идешь?" "бегу, как видишь." В палате стонал сержант с оторванной ногой на тяжелых наркотических обезболивающих и доживал свои дни генерал с диабетической стопой. Гоуст среди них был бодрячком, но на ночь все равно предпочитал уходить подальше - в сторону шестого корпуса. Гоуст толкнул тяжелую дверь и встал на месте. Перед ним стоял МакТавиш, уже без трубки в груди, без канюли в носу, в серых спортивных штанах и в кителе на голый торс. В кармане штанов сильно выделялся прямоугольник то ли смартфона, то ли небольшой книги. Второй корпус - паллиативная терапия, справа - будка охранника, слева - курилка. Джонни потряс пачкой сигарет, Гоуст достал из кармана зажигалку. Они синхронно, не сговариваясь, свернули в курилку. Луна перекатывала округлые бока по мягким облакам, тускнея в проливном дожде. Дождь барабанил по стальному навесу, накрапывая тихую мелодию. Соуп закурил, закашлявшись. Они торчали здесь уже неделю. МакТавишу оказали первую помощь, расправили легкое, зашили ногу, вытащив пулю. Райли дали проспаться после тихого нервного срыва, который накрыл его, стоило вертолету опуститься на площадке, а медикам - увезти МакТавиша, тоже залатали ногу. Врач о выписке говорил расплывчато, настаивал на разговоре с психотерапевтом. Джон жаловался, что его хотели законсервировать на вторую неделю. Оба о своих ранениях говорили, как о царапине, о ранениях друг друга - как о смертельных. Это была их вторая встреча, в первую - Гоуст полз по стенке в шестой корпус полчаса, пока Джонни валялся на койке с трубками, торчащими из груди. Говорили они недолго, поспрашивали друг друга о самочувствии, потом обоим стало не очень хорошо - пришлось разойтись по палатам. - Две миссии, обе успешные, но обе - такие хреновые, - невесело сказал Джон, выбрасывая окурок на асфальт под проливной дождь. - А ты говорил, что мы сработаемся, - Гоуст выдохнул в воздух плотную струю дыма через ткань балаклавы. - Пока не клеится. - Стерпится - слюбится, - МакТавиш пожал плечами и взял из пачки еще одну сигарету. Первую он курил так жадно, в несколько затяжек слабых легких заставляя тлеть сигарету до фильтра; со второй был нежным, словно смаковал ее, наслаждался ею. Гоуст видел, как усталость и боль на его лице вырезали на потускневшей коже морщинки, а серый пепельный дым разглаживал их. "А это могли бы быть наши пальцы." "м?" "Гладить его по лицу, как дым. Мы могли бы делать это. Нашими пальцами. По его отросшей щетине, по морщинкам, разглаживать их пальцами. По губам. Сцеловывать вкус сигарет. Приласкать его, обнять, переместить его вес на свои плечи, дать ему постоять в наших теплых объятиях, погреться, послушать дождь. Представляешь, какого было бы сейчас его поцеловать? Ночью, под проливным серебристым дождем. Гоуст, поцелуй." "рано." "Потом может быть поздно." - В первый раз, что ли? - как будто подбадривая себя, негромко, но вслух сказал Джонни, зажимая в зубах сигарету и прижимаясь лопатками к каменной стене под навесом. - Нихуя не в первый. И хуже было. И оба легких схлопывались. И больше ребер ломалось. И в ноге не пулька была. Что же так... - Главное - что ты жив, Джонни, - Саймон бросил недокуренную сигарету на асфальт под дождь. - Так странно было. Я как будто в вакууме был, еще когда заходил на территорию здания, уши были заложены. Я как будто спал. Не просыпался после того, как снял с себя караул прошлой ночью, - Джонни жадно выхватил третью сигарету, не докурив вторую, и просто сжал ее пальцами. - С того момента, как на ящиках с тобой посидел за домом. Гоуст вспомнил, что в нагрудной сумке МакТавиша, когда искал декомпрессионную иглу, вытряхивая содержимое на пол, нашел сложенную им фигурку журавля. На несуразной шее и кривоватых крылышках оставались окровавленные отпечатки пальцев - то ли Гоуст трогал свою ногу, то ли вытирал кровь с лица Джона. Джонни не выкинул оригами, нашел время сложить его по шву и аккуратно убрать в сумку, где лежали жизненно-необходимые вещи. Гоуст уже не помнил, что ощутил тогда, когда увидел фигурку в слабых пальцах Джонни - но ощутил, как жар окатил его с головы до ног сейчас, спутал это ощущение с надвигающейся панической атакой - изнутри кипящий мозг холодными ладонями обнял Саймон, не давая импульсу распространиться по телу. МакТавиш все равно заметил, как Гоуст вздрогнул. - Куча убитых мексиканских наемников, ненужные ранения, наделанный шум, не все файлы в папке, которую мы забрали - мне как будто это все снилось, представляешь? - Джонни смотрел на сигарету, перекатывая ее в пальцах. - И ебанный ангел-хранитель на белых крыльях. Я как будто... умер. Еще и твое лицо. - Все это - пыль, Джонни, - у Гоуста было несколько слов в сухом арсенале, он перемешивал их и выдавал предложения. - Надо будет - вернемся за оставшимся еще раз. С огневой поддержкой и полноценным штурмом. - То есть, тебя не беспокоит, что я видел твое лицо? - спросил МакТавиш, смотря на него также, как тогда - словно увидел что-то сверхъестественное. Гоуст молчал. Он поднял свободную ладонь и провел рукой по щеке. Черная матерчатая балаклава облегала его острые похудевшие черты лица, большой нос, сильные челюсти. Придумывая для себя и для остальных оправдания, по которым окружающие утверждались, что Гоусту действительно важно было, чтобы никто не видел его лицо, он сам забыл каждое из них. Анонимность на поле боя или дальнейшая невозможность опознать тело? Зачем тогда заменять свое вполне обычное типичное британское вытянутое лицо на сияющий и запоминающийся череп, зачем тогда было украшать свое бледное тело татуировками. Боязнь показывания лишних эмоций? Все это граничило с заливистым рычащим смехом в голос и громыхающими истеричными криками. Боязнь собственного лица, желание утолить сенсорный голод горящей и чувствительной кожи? Гоуст не видел своего лица нигде, кроме отражения, а ткань маски стала настолько привычным ощущением, что с ней, что без нее - лицо было холодным, зажигалось только от прикосновения другой - чужой - кожи. Вокруг Гоуста ходили легенды, все приписывали ему и его маске какие-то необыкновенные умения и свойства, все думали, что череп - это был какой-то символизм, самовыражение. А это была банальная защита. Саймона - от наркомана-отца, шаловливого брата, тактильной изоляции. Гоуста - для Саймона. Просто привычка, как кусать пальцы или топать ногой. Подниматься утром с кровати, зачерпывать пальцами грим из банки, жирно красить лоб, щеки и веки с переносицей, натягивать маску. Джонни тоже считал маску Гоуста чем-то символичным, кажется, видел ее барьером между ними. "Можно?" "мы дома." И Саймон сначала подцепил ткань балаклавы на подбородке, царапая отросшими ногтями щетинистую кожу, затем взял в зубы сигарету - он приловчился курить прямо через балаклаву - и обеими руками снял остатки ткани, чувствуя, как на высокий лоб рухнула прядка светлых волос. Джонни замер. Символизм, наверное, все-таки был. Но только для человека напротив, ведь для Саймона ощущения новыми были в первые несколько секунд - пока кожа лица мирилась с ночным влажным холодком. МакТавиш стиснул сигарету в своих пальцах сильнее и опустил глаза, выдыхая дым, завихрившийся ветер тут же подхватил его и бросил в лицо Райли. - Значит, не беспокоит, - сам ответил на свой вопрос Джонни. - А я столько шуток и подъебов приготовил, чтобы злить тебя. Ты все испортил. - Рад сделать твою жизнь чуть менее веселой, Джонни, - Саймон улыбнулся, делая к нему шаг. - Черт, ты еще и умеешь улыбаться, - МакТавиш вскинул голову, жадно поглощая движение каждого мускула в расслабленном теле Саймона. - Скажи еще, у тебя кошка есть. И чай ты с сахаром пьешь. Может, еще и блинчики жарить умеешь? И кровать после сна не заправляешь? Носки одного цвета? - Джонни трепал сигарету, из нее начал сыпаться табак. - Кошки нет, дома редко бываю, чай с сахаром - извращение, блинчики и покупные неплохие, кровать не заправляю, а носки, не, - Саймон опустил руки на свои бедра, подтягивая обе штанины чуть вверх, обнажая обтянутые в ярко-салатовые носки щиколотки. - Сегодня одинаковые. - Охренеть, - МакТавиш смотрел на него, как на древнегреческое изваяние, - охренеть, ты живой. - Череп на башке из гипса и акрила, - Саймон пожал плечами. - Иногда, когда есть настроение - вылепленный вручную, но чаще - отлитый по заготовкам. - Слишком много, - задыхаясь, сказал Джон, закашлявшись и выплевывая сигарету. - Согласен, слишком, - Райли кивнул, чувствуя, как из-за прохлады рука тянется к куртке, которой не было на плечах. "не смей, не трогай, ты все испортишь!" "Так мы дома или что?" "ты ведешь себя, как ребенок." "Я делаю то, что хочу. Считаю этой справедливой наградой за то, что ты проебался и едва не похоронил нас." "не прикасайся к нему." И Гоуст судорожно натянул маску на голову, дрожащими пальцами выравнивая разрез для глаз на балаклаве. Утопил в себе чужеродный порыв стиснуть шов маски на шее в кулаке сзади, чтобы задушить себя, затягивая простроченную ткань на трахее, выдохнул холодным воздухом из легких и упал спиной на стену, ища поддержки в холодной каменной стене. Саймон обиженно заныл, его всхлипывания отозвались звоном в ушах, и Гоуст тряхнул головой, пытаясь избавиться от этого звука. На плечо понимающе легла слабая ладонь. Истрепанная, так и не зажженная сигарета валялась под их ногами. Гоуст понимал, как он выглядит со стороны - как придурок, но пальцы стиснулись на ткани футболки. - Все нормально, успокойся, - шепот согрел оказывается замерзшее ухо, подбородок лег на плечо вместо ладони. - Расчехляй арсенал шуток, - через зубы выдохнул Гоуст. - Я подожду подходящего момента, - Джонни мотнул головой, импульсивное движение его головы заставило пошатнуться и Гоуста. - Ко мне сестра приезжала. Я ее попросил привезти кое-что. Он нырнул рукой в карман и достал плитку "Линдта", не глядя вкладывая ее в руку Гоуста. Офицерский шоколад, жирный и бумажный, что давали здесь во время обеда, на вкус был отвратительным, а сил дойти хоть до какого-то магазина у Гоуста пока не было. Прайса, который пару раз навещал его, пока он лежал здесь, о таком было просить неудобно. А больше у Гоуста никого и не было. Ни родителей, ни сестер, ни братьев. Кажется, если бы не все, что заставило его когда-то бросить свою старую личность в костер из дома и трупа Робы, то сегодня его племяннику Джозефу было уже четырнадцать лет. Гоуст крепче сжал плитку шоколада. Лоб Джонни прижался к его виску, дыхание опаляло ухо. Гоуст почувствовал, что по глянцевой коробке пальцы Джонни скользили к его запястью - но фантомное касание, горячее дыхание и тяжесть головы на плече исчезли, растворились в усиляющемся ночном дожде. - В чем разница между твоими шутками и Землей? - прошептал Гоуст, поворачивая голову к Джону. "Ты, нахуй, правда в такой момент решил, блять, пошутить самую отстойную шу..." - Земля не плоская, - шепнул Гоуст, и морщинки вокруг его глаз ясно дали понять МакТавишу, что он улыбается. *** - Никогда не думал, типа, чем будешь заниматься после того, как свалишь из армии, элти? - спросил МакТавиш, когда они сидели в пабе через дорогу от дома Гоуста. Гоуст двумя пальцами поддевал балаклаву, вгрызался губами в кромку стакана с пшеничным стаутом, делал несколько крупных глотков свежего пива и также бесследно прятал лицо за маской. Каждый раз эту операцию он проворачивал ловко, быстро и с идеальной точностью. Джонни следил за его выверенными движениями, но никак не комментировал увиденное - хотя Гоуст все еще ждал, когда же МакТавиш наконец засыпет его обещанными горами шуток про лицо. Это был облачный день, ебучий сезон ебучих дождей, мокрый асфальт обволакивал город холодной влажной дымкой, недовольные туристы слонялись в дождевиках и с зонтиками, местные таскались в резиновых сапогах и кепках, обнимая руками картонные стаканчики с кофе. В пабе было тепло, подавали пшеничный стаут, который любил Гоуст, и темный эль, который пил Джонни. Они засели здесь, стоило им выписаться из военного госпиталя. Гоуст был в гражданском, а Джонни - в кителе SAS, которого, как казалось Гоусту, у МакТавиша никогда не было. Они приехали в распоряжение части, наконец узнали результаты операции, на которой получили ранение - грязную работу за них доделала другая часть отряда, заскочившая в Мехико "погостить" по дороге домой. Джонни еще с шипением разгибался, в груди, по его словам, ныло "как от разбитого сердца", а Гоуст прихрамывал. Антибиотики хоть и были прописаны врачом для употребления еще на протяжении целой недели после выписки, но тягучее плотное горькое пиво казалось лучшим лекарством. Гоуст снова поднял маску двумя пальцами и сделал глоток. На голодный желудок после долгого перерыва в употреблении алкоголя стаут быстро делал свое дело. Гоуст сидел за столиком и лениво плавал взглядом по темному помещению паба - днем здесь были одни пенсионеры. Гоуст чувствовал в переднем кармане ключи от своей квартиры и задумывался - а правда, чем? Все варианты были мыльным пузырем, кроме одного - выкинуть балаклаву и дать Саймону вздохнуть спокойно. Они же не были врагами. Они же были союзниками. Они же дополняли друг друга, помогали друг другу, хоть и собачились время от времени. Они же были двумя частями одного целого, двумя полушариями одного мозга, двумя голосами одной гармонии, двумя половинками одного пирога. Без одного не было второго, второй не существовал в симбиозе с первым. Гоуст рулил на войне, Саймон - дома, но и там, и там запасное колесо все равно время от времени было необходимостью. Не станет же Гоуст бесчувственным монстром, который перестанет улыбаться и думать хоть о чем-то, кроме работы, если исчезнет Саймон? И не превратится же Саймон в безрукого беззащитного ребенка, если исчезнет Гоуст? Саймон, Гоуст - лейтенант Райли, элти, может, кто-то посередине - никто из них обоих уже толком не знал, как можно было назвать то, что происходило в голове их общего тела. Они всегда могли поговорить, один не мешал другому, второй не мог внезапно взять контроль над его телом, вышвыривая первого за борт. Они всегда знали наперед, что скажут друг другу. У них были одинаковые голоса, одинаковый акцент. Гоуст потер пальцами глаза, сегодня не перемазанные в черном гриме. Он не понимал, как он может сказать хоть какому-то психотерапевту о том, что происходило в его голове, да ладно - психотерапевту... "Привет, я Саймон Райли, и я - голос в башке двухметрового британского наемника, по имени "Гоуст", который олицетворяет все его детские страхи, несбывшиеся мечты и человеческие чувства, с которыми он ни за что не будет мириться, потому что считает, что проявление слабости - это для сучек. А еще иногда мы меняемся местами. Голосом в голове становится он, когда он снимает маску, а я - становлюсь тем самым двухметровым британским... не знаю, тунеядцем." "как ты думаешь, если я так скажу хоть одному врачу, нас сразу упекут в психушку или дадут хотя бы собрать вещи?" "Я вроде не болен, просто так странно сработал мой защитный механизм. Так за что в психушку?" "прикалываешься? что такое по твоему для психотерапевта "голос в голове"? волчий билет сразу, шизофрения и до свидания." "У нас это иначе называется, я уверен." "я не врач, но если бы был им - то упек бы такого пациента в психушку нахуй." "У тебя просто богатое воображение и ты много советуешься со своим внутренним голосом. Ну, или у меня богатое воображение... Джонни без футболки, а? Как тебе?" "еб твою мать, саймон, сосредоточься, мы впервые за долгое время смогли поговорить об этом, а ты соскакиваешь." "Даже если у кого-то из нас есть какие-то проблемы с головой, то они точно все достались тебе. У меня лично все охуенно. Глотни стаута, а то ты запарил меня совсем" - Гоуст подрагивающими пальцами снова поднял маску, припадая к бокалу с пивом. - "Ты в головах других людей копался. Вдруг у всех в этом мире на плечах сидит по альтер-эго? Мы же не знаем? Так с чего ты взял, что ты отличаешься от большинства?" "сука, меня учит жизни моя галлюцинация." "Эй-эй-эй, товарищ, осторожнее с выражениями. Обзывайся как угодно - но не галлюцинацией, блять!" - Элти, я подозревал, что ты задумчивый человек, но не думал, что мой вопрос может вогнать тебя в такой брейншторм, - усмехнулся МакТавиш, вырывая Гоуста из его мыслей. - Или уже развернул в голове полномасштабную реконструкцию? - Я не планирую доживать до пенсии, Джонни, - мрачно сказал Гоуст. - Хочу умереть на поле боя и попасть в Вальгаллу. - И вот надо было тебе молчать больше пяти секунд, чтобы выдать такой предсказуемый ответ, - Джонни хихикнул. - Пожрать закажем? У меня сейчас желудок в трубочку свернется. Когда я думаю о репе и рыбе в больничной столовой, эль лезет обратно, - Джон подвинул второе меню Гоусту. - Советую не отказываться. Кто еще проконтролирует, чтобы ты поел, элти, - Джон усмехнулся и, прищурившись, упал каменным взглядом в строчки меню. Гоуст и правда не планировал жить мирной жизнью - никогда. А вот Саймон - хотел тихой жизни с работой, хобби и любовью. Так если они были одним целым, то как их желания могли быть настолько разными? Как их жизненные взгляды могли быть настолько разными? Были ли они видениями друг друга или все это был спектакль одного актера, борьба человека, который знал только "черное-белое", "высокое-низкое", "горячее-холодное", не было серого, метрового, теплого, были только крайности, который и представляли Саймон с Гоустом, время от времени перекидывающиеся словами и заступающие на территорию друг друга. Была ли это шизофрения, раздвоение личности или обычный дисбаланс? А может, они друг с друга просто пытались перекинуть ответственность за какие-то действия и слова? Пытались придумать символизм там, где его не было? Придумать смысл там, где его было по минимуму? Гоуст начал стягивать балаклаву с головы, но Саймон быстро надел ее обратно, хватаясь за бокал стаута, как за спасательный круг. Под столом в щиколотку здоровой ноги мягко толкнулся кроссовок МакТавиша. "мы долбаебы." "Говори за себя, здоровяк." "окей - ты долбаеб" "А ты не долбаеб?" "пришли к тому, с чего начинали. мы долбаебы" "Ты прав, мы друг с другом-то договориться не можем, как мы ему в таком виде покажемся? А ведь..." И Саймон был прав. Гоуст, может, в чем-то закрывался от МакТавиша, но никогда не отталкивал его, потому что стоило Гоусту занести ладонь - за спину ее ему выкручивал Саймон; стоило Саймону сделать шаг - второй ногой подножку ставил Гоуст. Гоуст боялся, Саймон тянулся, но существительным и в одном, и в другом случае было одно слово - "любовь". Гоуст боялся привязанности, потому что помнил, сколько боли ему принесла потеря любимых людей, а Саймон - никогда этой любви не испытывал, был жадным и голодным до нее. У Джонни с головой, кажется, все было в порядке, разве что где-то за мозжечком стоял генератор тупых шуток, но МакТавиш в своих жестах был мягок и однозначен - он заботился о своем напарнике. Гоуст видел эти жесты и ни с чем не мог их сопоставить. В его жизни никогда не было ничего подобного. Саймон влюблялся - но уже утром постель была пустой и холодной, а о ночном госте напоминал только второй немытый бокал в раковине рядом с бокалом хозяина дома. Чтобы что-то подобное почувствовал Гоуст, который обычно зажмуривался и зажимал уши, надо было... - Хуево? - МакТавиш снова пихнул его в щиколотку. - Может, тебя домой отвести? А еду с собой возьмешь. Когда они с пакетом из паба и двумя пластиковыми бутылками пива стояли перед дверью в квартиру Гоуста, а сам он доставал из кармана ключи, жуя ткань балаклавы сухими губами, он снова задумался - каким будет его будущее, если армия справится с тем, чтобы выписать его на покой раньше, чем смерть? Унылым доживанием отсчитанных Богом, который даже королеву не сохранил, дней или чем-то новым, ярким, свежим глотком чистого воздуха? Веселее ли дрожать под проливным лондонским дождем, чем пить с Одином в Вальгалле? У Гоуста был ответ на этот вопрос, но он был таким глупым, что тот сам себе стеснялся произнести его Саймону в мыслях. Саймон, благо, понимал его без слов. - Действительно - живой человек, - констатировал МакТавиш, прогулявшись по квартире, пока Саймон в ванной умывал лицо холодной водой, бросив балаклаву в ящик с грязным бельем. - И пыль на полках, и игры для приставки, и замороженные наггетсы в морозилке. - Только хотел предложить тебе чувствовать себя, как дома, - Саймон вытер лицо полотенцем и отправил все в тот же ящик. - Блядская погода, раневой канал ноет. - Тоже заметил? - усмехнулся Джонни. - Даже старые, прикинь, - он плюхнулся на диван перед телевизором. - Дорого квартира обошлась? - Не сильно, думал, будет дороже, - Саймон пожал плечами, откручивая крышку с бутылки со своим стаутом и отпивая прямо с горла. - Ремонт в круглую сумму обошелся. Меня не было дома, всем занималась дизайнер, как видишь, ничего круче контрастных стен и мебели из IKEA она не придумала. Похуй - главное, что есть свое местечко, - Саймон сел на диван с другой стороны и откинул голову на его спинку. - Тебе легче? - спросил Джон. - Гораздо, - сказал Саймон, снова делая глоток пива. - Тебе неудобно говорить в маске? - МакТавиш между делом взял с журнального столика сборник комиксов Marvel и повертел цветастую книжку в руках. - С чего ты взял? - Райли повернул к нему голову. - С того, что без маски ты гораздо разговорчивее, - отметил МакТавиш. В шкафу небольшой кухни Саймона он нашел пивной бокал, налил в него свой эль, остатки отправил в холодильник. Саймон же пил из бутылки, как варвар, шурша пластиком - и затыкался ни на секунду, просто рассказывал все подряд, начиная от истории той или иной безделушки, что валялась в его квартире, заканчивая охуительными историями из курилок разных спецслужб. На фоне гремел выпуском новостей телевизор, за окном шумел дождь. Если бы не тепло-желтые светильники по всей квартире, которые Саймон включал по мере того, как вспоминал их местоположение на темных стенах, то было бы совсем траурно. Квартира Саймона была местом, о котором МакТавиш никогда не сказал бы, что вот здесь живет Гоуст. Стеллаж с играми на приставку, фигурками, карточками в подставках, стопки комиксов, гитара в углу комнаты, неприхотливые растения в горшках. Сладости на полках, половину из которых давно пора выкинуть, пыль на подоконниках, носки под кроватью, брошенные тут сколько месяцев назад? И только кейс от ACR, о который Джонни ударился пяткой, лежал под диваном, напоминая, кому все-таки принадлежала эта квартира. - Может, сразу возьмем что-то покрепче, пока не пришлось делать это поздно ночью? - предложил Джонни. - Думал положить тебя спать до того момента, как нам понадобится добавка, - Саймон уже казался выпившим, но еще крепко стоял на ногах. - Погоди, найду для тебя что-то непромокаемое, - сказал Райли, скрываясь на несколько минут в небольшом гардеробе у выхода из квартиры. МакТавиш наклонился к полу, чтобы надеть и зашнуровать берцы, а когда поднял голову, перед ним уже стоял Гоуст в чистой балаклаве и держал тяжелую кожаную куртку. На верхней полке нашлась кепка, она обняла голову и спрятала отросший ирокез. Каменные ступеньки дома звонко звучали под берцами. В темноте подъезда МакТавиш резко развернулся и заставил Гоуста наткнуться на его грудь своей. Гоуст вздрогнул, делая шаг назад - ни в коем случае не хотел сбить Джонни с ног и дать жизни возможность нанести ему еще какую-нибудь травму. "Блять..." "согласен." Глаза МакТавиша горели синем пламенем в темноте второго этажа - Гоуст жил на третьем. Кожанка скрипела от каждого движения, а их было целых два - сначала левая рука Джона легла на грудь Гоуста, затем правая - на щеку лейтенанта. МакТавиш прощупывал почву, но не знал, что она уже была твердой. Гоуст был готов вырвать маску из-под ладони Джона, обнажить сухие губы и впиться в чужие, пухлые, с красивой аркой - но у соседа на втором этаже в двери несколько раз глухо провернулся механизм щеколды, а за открывающейся дверью залаяла собака - и какой только придурок в такое время собрался выгуливать своего питомца? Как два едва не схваченных за непристойностями подростка, Гоуст и Джонни пулей слетели вниз, выбегая на улицу. "Рано, блять?" "рано." Ливень синими волнами затапливал Лондон. Гоуст видел, что ни один элемент их одежды даже близко не справился с тем, чтобы помочь защититься от дождя. Уже в подъезде, когда они заходили в него с уловом - двумя бутылками недорогого виски в карманах у Гоуста - Гоуст увидел, как с козырька кепки Джона капала вода. Гоуст ускорил шаг, наспех открывая дверь квартиры после того, как вспорхнул по лестнице. Бутылки положил на обувную полку. Закрыл за Джонни дверь, поправляя съехавшую крышку дверного глазка. А когда повернулся, чтобы скинуть с себя мокрую верхнюю одежду, оказался прижат лопатками к входной двери - руки МакТавиша в светлеющих царапинах сжимали его толстовку на груди, в сжатые кулаки идеально лег бы воротник чего-то застегивающегося до самого горла, но приходилось работать с тем, что есть. Гоуст не сопротивлялся - размеренно дышал, смотря в синие океаны напротив спокойным взглядом из-под пшеничных ресниц, зная, что он - дома, что никто ему здесь не навредит. Джонни смотрел на него непробиваемым взглядом, в котором можно было прочитать все и не понять ничего - как книгу на мертвом языке. "рано." "Блять..." - Джонни, - прошептал Гоуст - не угрожающе, не вопросительно, не сдавленно - напоминая, что они все еще здесь. Живы и относительно здоровы. В квартире не на самом отшибе Лондона тепло. Две бутылки хоть и не самого вкусного, но виски валяются на обувной полке. По телевизору - кубок Шотландии, в кладовке - шоколад, в шкафах - чай, одежда - мокрая, но в гардеробе Гоуст вполне сможет подобрать что-то для Джонни. На столе - уже остывшее мясо из паба напротив. Долгий вечер впереди, наполненный всем и ничем одновременно, размеренная бессмысленная пустота просто ради удовольствия - от алкоголя, еды, игр, компании - касаний. Гоусту резко захотелось попросить Джонни задать свой вопрос о жизни после армии снова, так как предыдущий ответ перестал соответствовать актуальным данным. - Саймон, - в тон ему прошептал МакТавиш, и Гоуст потянулся за своей мокрой насквозь маской, но Джонни перехватил запястье и прижал его к груди Гоуста. - Я хочу. Гоуст своим видом дал понять, что не против. МакТавиш взялся за ткань на нижней челюсти, поддел ее пальцами и медленно потащил вверх. Гоуст чувствовал, как каждый его даже самый крошечный шрам выл от тусклого света. Линия, параллельная линии нижней челюсти под скулой от уха до носа. Три насечки на этой линии, почти перпендикулярные. Полукруг, отпечаток раскаленного железа. Широкая полоса над губой, такая же - ближе к уху с другой стороны лица. На губах Саймона была дурацкая счастливая улыбка, сухие обветренные, истертые о балаклаву губы обрамляли желтоватые от сигарет и кофе с чаем зубы во рту. Гоуст смотрел спокойно из-под мелко подрагивающих ресниц и не шевелился. Джонни оставил линию черной ткани над верхней губой Саймона и обнял щеку Гоуста, запуская большой палец под ткань балаклавы, выныривая кончиком пальца в отверстии для глаз, поглаживая тонкую серую кожу под карими глазами. "Он сам?" "а нехуй было столько пиздеть." "Это я-то пиздел?" Джон выдохнул носом и вдохнул ртом, приоткрывая губы. Пару прядей выбивались из-под мокрой кепки. Кожа карамельного оттенка в темной квартире была жаркого песочного цвета, а глаза - оазисами. Саймон впервые почувствовал, что он и правда торопился, а Гоуст - что он - дома. МакТавиш сдернул балаклаву с его головы, Гоуст локтем сбил его кепку, их переносицы неудачно столкнулись, когда они кинулись целовать друг друга, оба зажмурились, но не оторвались друг от друга. Губы Джонни были мягкими, отдавали горечью эля и сигарет, легкая щетина легко царапала кожу. Он целовал его глубоко, страстно, вызывающе - но руки покоились на лице и груди, не склоняя ни к чему серьезному. Гоуст почувствовал, что сам улыбался в поцелуй - и совершенно не боялся того, что кто-то увидел его улыбку. Саймон уперся лбом в ребра их могучего, но дрожащего тела и ловил такую незнакомую, но сладкую потягивающую в груди боль от перенасыщения чувствами в верхушке их сердца.