Танцы на стёклах.

      В комнате расползался вечерний полумрак, но зажигать свечи или включать электрический свет не хотелось, словно благодаря темноте чувства обострялись, вскипали с новой силой, когда уже невидимые руки ощущались теплом на коже, когда они собирали линиями родинки, перемешивали их с рыжими веснушками — вот так наощупь, наугад, без нужды видеть, зная каждую и находя в этих прикосновениях целый мир — когда под пальцами пропадал день со всеми неудачами, бесконечными бумагами, подписями, встречами и другими, чужими, совершенно ненужными и неважными людьми.       — Серёж? — шёпотом, словно это имя — самый большой секрет, до россыпи мелких мурашек по всему телу, как если бы позвал кто-то в лесной глуши с тишиной на многие тысячи километров. — Ты такой красивый.       Разумовский вздохнул, чувствуя, как теряется и вскоре совсем пропадает в пушистых лапах спокойствия, когда нет обязанностей, напрочь отсутствуют зудящие мысли о будущем, исчезает любая официальность и, казалось, даже тревога начала слабеть. Есть только тепло и прикосновения, как самая большая награда за пугающее прошлое.       — Давай потанцуем?       Возражений не принималось, и Волков сел на кровати, поднимая парня, плывущего уже на грани мира сновидений — точно не кошмаров, они присутствия Олега боятся. Серёжа облизнул губы, намереваясь выдать протест, но спокойствие опьянило, ударило в голову приказом соглашаться со всем предложенным. И Разумовский покорно кивнул, стараясь чаще моргать, чтобы подступивший сон отложить на потом.       Олег также легко поднялся, потянул Серёжу за руки, усеянные таким обилием веснушек, что в жизни не сосчитаешь, но Волков не привык сдаваться, всякий раз пытаясь их и созвездиями запоминать, и просить пальцем подержать место, где остановился. В глазах у Разумовского потемнело то ли от невозможной усталости и тяжести прошедшего дня, то ли от неиссякшего возбуждения и любви — искренней настолько, что клятвы на крови не пугают, наивной до желания топиться в чужих глазах хоть до конца света, тихой, но одновременно такой оглушающей, с признаниями, не теряющими ценность, со стуком сердца рядом и замирающим биением собственного. Долго и счастливо — это про них.       — А музыка? Олег, ты забыл включить песню, — напомнил Серёжа, когда тёплые и тяжёлые руки схватили за талию и повели в сторону, вынуждая следовать странному, словно пьяному, медленному танцу, какие у Разумовского никогда не получались из-за потери в собственных двух ногах и путанице с чужими.       — Мы будем в тишине танцевать, — тоном «без возражений». Олег подтянул ближе, коснулся рыжего от веснушек носа губами, вынуждая дышать горячим воздухом или вовсе задыхаться.       — Так странно. Я даже под музыку не умею, — поделился мыслями Разумовский, наступив на чужую ногу уже несколько раз, но не услышав в ответ крика или претензий — Волков терпел, словно бы не замечал тяжести и расползающейся по телу медленной, как яд, боли, молчал и смотрел в глаза напротив, рассыпаясь от обыденной серьёзности во взгляде в горящую любовь.       — Серёж, обещай не смотреть вниз во время танца. Только в глаза.       — Если это действительно так важно, то конечно обещаю, — поверил по глубоко разросшейся корнями привычке, доверял разбитое детством счастье до этой тихой, как месть, ночи, был твёрдо уверен, что рядом с ним можно оставаться спокойным.       В комнате словно пусто стало. Шорох босых ног по полу начал оглушать, но в реальности заставляли оставаться тёплые руки на талии, не позволяли упасть в бездну сна или вовсе безумия, когда спокойствие сменяют страх и одиночество. Олег держал крепко, вёл уверенно и, казалось, уже не танцевал, а поднимался выше — подальше от известной планеты, поближе к пустоте космоса.       Серёжа выполнял обещание, не отрывая взгляд от лица с поредевшей из-за переживаний за него, Разумовского, бородой, с губами, манящими теперь сильнее прежнего, но можно только смотреть, руками не трогать и думать, какие они колючие в момент поцелуя из-за странно разросшейся щетины. Говорить было не нужно, молчать — страшно, словно бы случайно касаться Олега, когда перплетённые на шее руки соскальзывали ниже плеч, — до одури волнительно. Дышать пыльным запахом темноты, видеть только лишь черты и дорисовывать остальное собственным воображением, чувствовать тепло и мурашки по спине. Любовь до гроба — это про них.       — Знаешь, я никогда не скрывал от тебя ничего, — Олег встревожен, даже напуган, а ведь он всегда держался уверенности, вгрызался в безэмоциональность даже когда было больно. — Но у меня есть один секрет. И ты о нём сегодня узнаешь.       Странная улыбка искривила обычно спокойные губы только на мгновение.       — Ты меня убьёшь? В этом твой секрет? — нет, Разумовский сам не верил в это предположение, но думать отчего-то получалось только о плохом, даже скорее о самом худшем. Волков же не навредит, он же чувствует ту же прошибающую током любовь, правда? Жаль, что в голове нет подтверждения этому вопросу из-за накрывшей паники.       — Узнаешь, дорогой.       И танец продолжился в прежней тишине. Больше Олег не волновался, смотрел в глаза напротив с прежним спокойствием, чего нельзя было сказать о Серёже, который и пот, проступивший на ладонях, чувствовал, и втянувшийся живот одновременно с напрягшимися мышцами по всему телу. Нет, он не ударит в ответ даже если придётся и другого варианта, чтобы выжить, не останется. Просто так колени не тряслись и танцу не мешали, так воздух в лёгкие без усердия поступал, так было проще, нужно, важно. Разумовский верил.       Комната — одна на двоих, воздух — один на двоих, ночь — одна на двоих. Счастье — одно, но целое, пополам не разделишь, как ни старайся. Кому-то придётся проиграть, но пока всё по нулям, никто не сдался, и кто-то вынужден будет победить.       Серёжа зажмурился, почувствовав резкую боль в ступне, — что-то острое прошлось по коже, но глубоко не задело.       — Не смотри вниз, — напомнил Олег за мгновение до того, как захотелось узнать причину вдруг ранившего пола.       — Да, прости. Там колется что-то. Ты осторожнее будь, ладно? — Разумовский вздохнул, чувствуя детское любопытство, когда требование превращает желаемое в запретный плод, слишком сладкий, слишком нужный и вот прямо сейчас.       Несколько секунд тишины — прежняя боль, но уже в другой ноге, на этот раз точно глубже, по ощущениям — до звёзд перед глазами.       — Олег, давай отойдём подальше от этого места. Прошу.       Волков ничего не ответил, но послушно повёл в прежнем пьяном танце правее. Руки на талии стали держать крепче или это только кажется?       Причина боли осталась в пятке, и на коже уже чувствовалось тепло, единственным объяснением которого была кровь. Но не смотреть вниз — он обещал, а обманывать плохо, этому жизнь на плохих примерах научила.       Олег терпел всю жизнь, никогда на прошлое не жаловался, да и в настоящем молча зубы сжимал и лез напролом. Больно, страшно или опасно — Волкова не волновало, по крайней мере равнодушие ко всем неудачам и хладнокровное «и пусть» уже словно в кожу въелись, оставляя отметины в виде шрамов.       Неужели Разумовский слабее? Потерпеть один раз — не про него? Нет, Серёжа свою слабость поглубже запрячет, на амбарный замок запрёт и ключ выбросит, но не покажет ни за что на свете. Олег вон сколько всего пережил, а боли в ноге и не заметил бы наверняка. Волков и в армию идти собирался, но не пошёл — вот напротив танцует и в глаза страшно так заглядывает, как будто любовь в них рассмотреть хочет, чтобы убедиться. А почему не пошёл — этого Серёжа не помнил. Да и не важно это теперь. Разумовский верил.       Тепло скользило сквозь пальцы на ноге, жгло-обжигало и яркую боль по телу распускало. Серёжа губы кусал, чтобы не выпустить крик наружу, не сдаться, и руки на чужой шее крепче сплетал, лишь бы отпускать не хотелось.       Снова неверный шаг — порез оказался чуть выше прежнего, крови стало больше.       — Олег, я не могу. Мне больно, — шепнул Разумовский и зажмурился, словно ослепнув на мгновение.       — Терпи. Вниз не смотри, — Волков не требовал — приказывал, убирая одну руку с чужой талии и разворачивая лицо парня к себе, сжимая пальцы на подбородке.       — Почему? Почему я не могу посмотреть вниз? — на грани истерики: сдавался, хотя и не осознавал этого сполна.       — Это мой секрет. Терпи, Серёжа, — по имени, но не мягко, не влюблённо, как прежде, а резко, пугающе.       Остриё во второй ступне. Снова. Теперь и там тёплая кровь потекла. Вскрик не задержался в лёгких, но, взглянув на Олега с мольбой, Серёжа не увидел в глазах сочувствия — безразличие читалось во взгляде, а ещё холод и требование тишины.       Пальцы уже за подбородок не держали — и Разумовский рискнул. Быстро и резко опустил голову и замер, уставившись вниз. На полу повсюду лежали осколки разбитых стёкол, а ноги Олега также мягко скользили впереди, будто боли вовсе не существовало. Но нет — Волков не танцевал, Серёжа ведь заметил это. Босые ноги человека висели в воздухе, над пропастью стекла, не касались острия и кончиками пальцев.       — Олег, что всё это значит? — голос прохрипел, словно вместе с рассудком стремился покинуть парня.       Ответа не последовало, и Серёжа, как будто бы полный решимости увидеть в глазах напротив всё, что угодно, поднял голову. Вдохнул, а сделать выдох уже не смог. Он был готов увидеть любую эмоцию в глазах перед собой, но не справился с ужасом, когда столкнулся с чужим взглядом — не Олег.       — Ну, что же ты, Серёженька? — шёпотом, но не ободряющим, с улыбкой, таящей в себе ядовитую усмешку.       — Ты! Ты не Волков! — мысли путались в ненавистную с детства кашу, да ещё и с противными комочками паники между ними. Разумовский не понимал, не мог осознать образ нечто перед ним.       — Чертовски верно. Я его сюрприз. Помнишь, он обещал тебе?       Глаза напротив — золотисто-ржавые, губы — насмехающиеся и потресканные от нетерпения, руки на талии держат крепче, но будто бы сами мягче стали до тех пор, пока одна из них не коснулась щеки Разумовского — широкое крыло, иссиня-чёрное, даже наверняка темнее ночи. Пугает, неизвестно, парализует.       — Кто ты? — Серёжа испуганно дёрнулся, уходя от прикосновения, но ответом послужил только самодовольный кивок и всё не заканчивающийся танец по стёклам, которые уже ноги не трогали, словно заколдованные.       — Я твой самый лучший друг. Ты привык так называть Волкова, но пора бы тебе смириться, что он ушёл в армию полгода назад. Перестань уже представлять его рядом, потому что это меня обижает. Я ведь тоже хочу любви, нежности и твоей ласки, Серёженька, — губы искривила улыбка, обнажив выбившиеся из ровного ряда зубов острые клыки.       — Не смей меня так называть! — Разумовский оттолкнул от себя нечто, но тут же закричал, полоснув по ногам осколками от неудачного шага.       — Они не трогают тебя, пока ты мой, — словно бы невзначай поделилось существо и приветливо протянуло крыло, предлагая вернуться.       В комнате становилось тесно — человек напротив больше не нуждался в её делении напополам, знал, что властен безгранично. Воздуха перестало хватать — один ведь для двоих, а второй явно отдавать чужую часть не собирается. Ночь превратилась в прозрачное покрывало, не скрывающее даже души Разумовского, следующая приказу молчаливо и послушно.       Олег всегда терпел, он бы не захотел сдаваться и возвращаться к злу в его грязном обличии. Серёжа ведь тоже сильный, но… Волкова нет рядом. Он бросил, ушёл в армию, обещал, чуть ли не на крови клялся не оставлять в одиночестве и быть рядом, а теперь нечего на него равняться. Человек с крыльями сейчас — единственное спасение.       И Разумовский послушно вернулся в чужие, неродные и холодные объятия, получил довольный и тёплый смешок в ухо и всё-таки сдался. Собственнический укус в шею — Серёжа больше не принадлежит себе, его присвоили без церемоний и забрали, как главный приз увозят домой с соревнований.       Разумовский точно знал, что проиграл самое ценное — свободу, но… Так ли важно это знание теперь?