Тот дом, где нас не будет

Знаешь, в глубине московской области есть одна покинутая деревня. Она совсем незаметна для незнающих о ней людей, потому что от ближайшей трассы её отделяет густой лес. Тот начинается с реденьких сосенок, а дальше постепенно сгущается: к нему примешивается и другая растительность, смыкаясь плотной полосой вдоль пути. Когда-то давно, чуть ли не прошлой жизни, от другой дороги, пролегающей там же, где и сейчас трасса, была создана жителями этой деревни тропинка. До сих пор помню то, как извилисто огибала она деревья, поднималась и опускалась вверх-вниз удивительно плавно. Мы любили преодолевать её всю на велосипедах, когда нам нужно было выехать на основную дорогу и добраться до ближайшего города. И пока ехали мы, я часто засматривался на природу вокруг: иногда взгляда от какого-нибудь цветка так оторвать не мог, что и вперёд смотреть забывал. Конечно, падать с велосипеда каждый раз было больно. У меня маленького часто на глаза слёзы наворачивались от ноющих ссадин, что появлялись на коленях и локтях. Уверен, ты бы оценил этот вид. Впрочем, Украина с Казахстаном моей бедой тоже не проникались. Они почти всегда сначала хихикали весело надо мной, а когда я глаза, слезящиеся от глупой обиды, зажмуривал и кулаком вытирать их принимался, улыбались мне по-доброму. Казахстан велосипед помогал поднимать, а Украина руку неизменно мне протягивал. И ладонь у него всегда тёплая-тёплая была. Родная… Теперь же тропинки той больше нет. Зато, за рекой из деревьев, до сих пор стоят некогда жилые дома. Обветшалые и хлипкие, упорно цепляющиеся за свои места, они задеревенели средь высокой травы. Мне и не верится даже в то, что по этим сорнякам давным-давно ходили люди. Что я и сам в детстве там ходил. Слишком неумолимо изменилась местность: вся зелень, без человеческого присутствия, почувствовала себя уверенней. Она проросла на лужайках около домов, оплела все турникеты, балки и заборы, захватив в свой плен любую пригодную территорию. Однако это ничуть не мешало мне бродить средь покосившихся домиков и с интересом оглядывать каждый закоулок. И по всем оставленным вещам, забытой утвари, можно было предположить много чего. Мне почему-то казалось, что люди сбегали отсюда в спешке. Сумбурно бросали одежду в чемоданы, отбирали вещи первой необходимости и уезжали, куда глаза глядят, лишь бы побыстрее. Только вот мысль эта, хоть и приходила на ум самой первой, во мне никак не откликалась. Не считая, конечно, того, что подобный вариант событий заставлял сердце тоскливо ныть. Признаться, думать о таком не хотелось, да и знания мои подсказывали, что не могли люди покинуть это место именно так. Скорее, они просто не захотели брать столько деревенского хлама в новую жизнь. Из-за оставленных вещей всё здесь было замершим. Будто время оказалось жуком в янтаре: без возможности выбраться застыло навечно в одном завораживающе-пугающем мгновении и совсем прекратило своё движение вперёд. На самом деле, в жизни моей не нашлось места мирней, чем это. Эту деревню не коснулась ни советская индустриализация, ни моя извращённая демократизация, если её вообще можно назвать таковой. Даже кровопролитные столкновения не сумели её задеть: здесь никогда не было немцев. Точнее, был всего лишь один, и именно поэтому никакой другой сюда ступить не смел. Во время войны нацистским солдатам был отдан приказ обходить местность, где находится эта деревенька, стороной. Мы узнали с отцом об этом уже после победы, когда вместе разбирали доставшуюся нам вражескую документацию. Я, как сейчас помню, что наши взгляды встретились тогда, и если я смотрел на папу с немым вопросом, то он на меня — с невнятно отстранённым шоком. Отец опустил глаза на приказ, который вдруг в руках у него заходил ходуном. Пальцы его дрожали. Я заметил эту деталь сразу же, но помочь, даже подойти, не смог. Что-то неприятное сковало тело, оседая тяжёлым грузом на плечах, и я просто не решился сделать шаг ко близкому мне человеку. А он наклонил голову вниз, и фигура его, тяжёлая и статная, в одночасье сделалась какой-то мелкой, опасно надломленной. Папа долго ещё гипнотизировал тот дрянной листочек, а потом выдохнул рвано и поднял на беспокойного меня свой взгляд. Знаешь, я вряд ли забуду, какая боль отразилась у него в глазах в тот момент. Это был первый и последний раз, когда я видел отцовские слёзы. Через неделю мы всей семьёй уехали из этого дома. И своим переездом вычеркнули его не только из нашей жизни, но, видимо, и из истории в принципе. Многие годы он пустовал без единой души поблизости. Предполагаю, что это место окончательно было заброшено, когда Советский Союз развалился. Жившие здесь люди разъехались в города и по родственникам, а от самой деревни осталось лишь одинокое упоминание на ещё бумажных картах. Никто из моих братьев и сестёр её тоже не посещал. Ну, или они украдкой пробирались на мою территорию, чтобы мимолётно всё же вернуть себе свой кусочек детства, который им давным-давно не додали. Без понятий, если честно. Мне, по крайней мере, казалось, что всё здесь осталось нетронутым не то, что человеческими руками — дыханием. И после стольких лет я ожидал чего угодно, но не этого. Даже рассматривал вероятность, что наш дом просто снесли и возвращаться мне уже некуда. Но к тому, что я попаду прямиком в прошлое, я готов не был. Потому что здесь почти ничего не изменилось. Представляешь? Да, многие дома поросли травой до самых окон; да, большинство из них покосилось и потихоньку начало сыпаться от собственной же старости. Но то, насколько это место было мне знакомо, заставляло сердце в груди болезненно сжиматься в непривычно щемящем чувстве. Наверное, так ощущалась мною ностальгия. И от неё, такой странной и зачаровывающей, избавляться совсем не хотелось. В итоге я отремонтировал дом. Заменил прогнившие доски максимально похожими, укрепил разваливавшуюся мебель, подкосил зелёные заросли у дома. Мне максимально претила идея менять что-либо кардинально, однако оставить совершенно всё в изначальном виде я также не мог. Очень хотелось не просто привести это место в хоть какой-нибудь порядок, а сделать его удобным для проживания. Пришлось постараться: докупить некоторые вещи, — да ещё так, чтобы они вписались в интерьер, — поставить два электрогенератора и остальное по мелочи. Понятное дело, что проживать здесь на постоянной основе до сих пор было нельзя, но я ведь и не собирался. Мой статус страны не позволил бы мне этого сделать. Зато приезжать сюда, отдыхая от всего городского и политического, я точно мог. Именно поэтому мне столь важен был уют. Ну и конечно же, в голове крутилась глупая мысль, что однажды я смогу привезти тебя сюда. Показать тебе своё детство в самом нетронутом его виде. И довериться, наверное. Знаешь, мне бы хотелось жить в этом доме с тобой. Уверен, что, увидев настенный советский ковёр, ты скривил бы своё личико и заявил бы о том, что у русских просто отвратительный вкус. Обязательно бы принёс в спальню свой флаг и с явной гордостью повесил бы его прямо напротив кровати. Интересно, насколько заворожённо ты бы смотрел на россыпь ярких звёзд, раскинувшихся в чёрном-чёрном небе? Я думаю, ты слишком долго жил в загазованной столице и других грязных мегаполисах, из-за чего напрочь отвык видеть настоящее ночное небо. Мне бы хотелось поразить тебя красотой здешних полей. Чтобы я заливисто смеялся, глядя на твою вытянувшуюся физиономию, после чего шустро скрывался от тебя в этих полевых зарослях. А ещё мне бы хотелось, чтобы в один из дней ты, в конце концов, снял с себя очки и посмотрел на меня своими настоящими глазами. До неприличия искренними, сочно зелёными глазами. Чтобы, наконец, открылся мне. Только вот, я совсем не горел желанием закончить как отец. Не хотел проходить всю оставшуюся жизнь с его взглядом. Потому что я видел его и не мог даже теоретически прочувствовать одну тысячную тех эмоций, что отражались в нём. Собрать столько боли в одном-единственном человеке для меня было слишком дико. Я знал, в нашем случае даже пробовать глупо. Хотя бы потому что ты меня ненавидел, а я не мог проявлять свою симпатию, пока на меня лилась вся твоя грубость. Нам просто не суждено было быть вместе. Однако мне всё равно хотелось узнать о тебе больше. Я сидел в тематических группах, читал всякие анализы твоего образа и слепо лелеял надежду на то, что хотя бы так узнаю о тебе побольше. Вне имиджа страны, вне работы, вне вражды, вне деловых отношений — хотелось узнать, какой ты. Чем завтракаешь по утрам? За каких персонажей переживаешь? Кто покидает твою постель, кроме тебя? Почём покупаешь кофе в своём любимом кафе и под какие песни напиваешься в хлам? Так разве многого я просил? Признаться, несмотря на всё уединение с природой, в этом доме иногда было чертовски одиноко. Мне не хватало того, что сопровождало меня здесь когда-то: шума энергичных прибалтов, нежного смеха Беларуси, ворчания Казахстана, громкого голоса Украины и ответных, тихих вздохов отца. Тогда, в самом детстве, я, как и любой ребёнок, этого не ценил. Мне, наоборот, поскорее хотелось стать взрослым и со спокойной душой съехать из происходящего вокруг меня балагана. Каким же дураком я был. Да и сейчас, если честно, до сих пор им остался. В глубине души я ведь всё равно задумывался о том, что нам просто не повезло. Что при других обстоятельствах ты бы обязательно ответил на мои чувства. Что мы бы смогли стать хотя бы друзьями. Такие глупые-глупые мысли, на самом деле. Именно поэтому я и старался отставить их как можно дальше, буквально выставить все трепетные надежды за край сознания. И у меня это даже выходило, представь себе. Был лишь один недочёт: все мои старания с крахом разрушались, стоило мне приехать сюда обратно. Потому что единственное место, которое я полноценно мог назвать «домом», непременно ассоциировалось с тобой. И мне действительно жаль, что этот дом — это то место, где тебя, Америка, не будет. Где никогда не будет нас.