Когда песок расплещется золотом

Золото затекает в глаза, горячо, ярко скользит по чешуе, по коже. Вспыхивает внутри фактурных ниш, путается меж обрывочных мыслей. Слишком много впечатлений за один вечер, и Шепард поначалу выдыхает спокойнее, вновь оказавшись в уже знакомой квартире Тейна. На корабле его каюта напоминала келью, но жилище на Цитадели — как истинное его отражение: забытые храмы Раханы, с тонким запахом благовоний и утонченным вкусом. Шепард проводит ладонью по шероховатой стене из песчаника, прикрывает веки, и Тейн щелкает переключателем, делая свет мягче. Так лучше. Можно рассматривать, как ложатся блики поверх его гребней, выхватывают безупречные линии, пока Тейн спускается по невысоким ступеням. Грядами, волнами плывут они от холла до гостиной, задают глубину: вниз к небольшому саду камней — месту для молитв, вверх — к библиотеке. Здесь нет лишнего пространства, нет терзающей пустоты, в которой не знаешь, где спрятаться, и все же Шепард замирает перед огромными — от пола до потолка — панелями-стеклами. Между прозрачными плоскостями текут латунно-золотые крупицы: смазываются, наслаиваются, складываются в дюны. Как в песочных часах — неумолимом мериле сущего. Она застывает напротив, пытаясь разгадать, что будет, когда их бег закончится. Особый механизм поднимет песок вверх? Перевернет, чтобы начать заново? — Не думай о времени, си’ха. Не сегодня, — будто читая мысли, Тейн тянет к себе, на широкое кресло, и в повисшей паузе оглушительно громко шелестит ткань платья, послушно растекается под его руками, опадая к ногам. — Не сегодня, — вторит Шепард чуть слышным эхом; сами их встречи — недолговечная пыль, крохотные частицы, запертые в стекло. Неизменно конечные, сколько ни переворачивай. И так слишком долго в разлуке пробыли. Будут снова. Уже навсегда. Она проводит по его щеке, запоминая текстуру под пальцами. По скулам, по тонкой черной линии от носа до подбородка. Задерживается на губах. Почти человеческих, слегка приоткрытых. У Тейна похожее на людское тело, но совсем иное: от гребней вдоль черепа и позвонков, багровых складок на шее, до чешуи — такой разной, гладко-шелковой, теплой. Обычно всех оттенков зеленого — в песочном свете блестит как поталь. — Еще интересно, что чувствую сквозь нее? — он ловит её ладонь в свою. — Мне интересен ты. Весь. Касаться его. Изучать заново. Нет, впервые. Ведь ни на разговоры, ни на молчание, ни на ласку времени у них никогда не было. Она щелкает застежками вдоль груди, скользит по молнии. У Тейна и одежда под стать — тактильная, ребристой тканью под пальцами, металлическими кольцами. Шепард стягивает её всю, обнажая новые узоры, темные полосы — когтями по плечам и ребрам — маленькие драконьи выступы по длине рук. Золото лижет его чешую, и она повторяет следом, обводит нежно-коралловые губы, спускается по перламутру до шеи, собирает тепло языком. — Не спеши, — Тейн ловит за подбородок. — Для людей мы не так безобидны на вкус. Галлюциногенный коктейль из токсина дреллов не подают в каждом баре. Не только из-за цены, не только из-за редкости. Не простой алкоголь, нельзя напиться, нельзя забыться от тревог. Обостряет восприятие, вспарывает реальность, яркими бьющими в кровь импульсами. И Шепард осторожна: теперь касается только губами, замедляется, растягивая каждый миг, греет дыханием. Слушает. Тейн не похож на суетливых представителей ее вида, на нее саму не похож. Другой. Под ладонями, под губами. Глаза — темнота космоса, чешуя — россыпи звезд. Но весь он совсем не про внешнее, не про слова, произнесенные вслух, с ним будто ловить шепот волн из ракушек, шелест песка, не пустынного, но со дна морей — ведь всякая пустыня раньше была глубиной. — Твоя кожа стала иначе пахнуть, — Тейн прижимается ближе — сквозь чешую может не только дышать, но и чувствовать более тонкие запахи. — Как и твоя, — невольно улыбается Шепард; скажи ей кто-то, что однажды полюбит дрелла, рассмеялась бы в лицо. Хотя раньше и в жизнь после смерти не верила. Увы, не верит и сейчас. Оба они по краям одной Пустоты, но по разные её стороны. Она — возрожденный мертвец, он — еще им не стал. Оттого и мир рядом с ним другой: ярче, сверхновой вспышкой, прекрасный даже в своей неизбежной гибели. Тейн ведёт губами по подрагивающему животу, изящными ладонями по бокам. Целует ее шею, спускаясь до груди. Горячим металлом, отблесками по песку — языком рисует мягкие спирали вокруг сосков, влажные росчерки поверх кожи. Слюна — густая, вязкая — тянется жемчужными нитями, застывает каплями сплавленного стекла. Ниже. Стекают по телу его объятия, стекает он сам, вместе с песком опускается на пол, что чувствуется как нагретые камни, отраженным в воде солнцем, расплесканными брызгами золота. Еще ниже. Усаживает, раскрывая перед собой, опаляет внутреннюю сторону бедер осторожными поцелуями. Сминает кожу губами. Медленно и умело, обжигающим кончиком языка, золотыми мазками обводит. Сначала невесомо, потом сильнее, настойчивей, дразнящими движениями, что пускают по венам ток, и внутри становится влажно и голодно. Она отстраняет его, любуется, как облизывает глянец с губ, опьяненный отсутствием спешки и стеснения. Впрочем, последнего между ними никогда не было. Они не задавали друг другу вопросов, казавшихся глупыми. Не переминались с ноги на ногу, думая с какой стороны подступиться. Принимали различия в анатомии без неуместной неловкости. На все это тоже не было времени. А может, Тейн, в отличие от нее — вечно занятой проблемами вселенной — активнее изучал литературу по межвидовым отношениям, и, казалось, знал ее тело даже лучше, чем она сама. Хотела бы Шепард сказать, что у нее еще будет возможность наверстать упущенное… Время — истинный дар. Но лишь пока забываешь о нем. Не считаешь его крупицы. Убегают из-под ладоней чешуйки, рассыпаются блестками, когда она просит Тейна лечь на ковер — горчично-охристый, так похожий на песчаный берег. Зеркальная гладь — золотая вода — лижет его тело, и Шепард вторит ей, следует языком по плечам и груди, губами считает ребра. Пьет чужое желание. Возбуждение отзывается в его теле мерно, стекает вниз, выворачивается наружу, неспешно выскальзывая сквозь чешую. Слишком пьяна, увлечена, одурманена — Шепард пытается выжечь в памяти всё до мельчайших деталей. Его — живого и нужного. Обнаженное тело — бронзу и патину. Напряжение — пульсирующее, бьющее в ноздри. Вспышками-импульсами, волнами-отражениями течет внутри, в натянутых мышцах, в запрокинутой голове, сбившихся выдохах. И все отступает, размывается ирреальностью, тает под языком: желто-имбирной пылью, терпко-пряной, чуть сладковатой. Он тянет ее на себя, оставляя на теле влажные следы, а затем переворачивает на живот так ловко, что она не успевает среагировать — да и стоит ли? — рукой поднимается от груди до подбородка, чуть сжимая пальцами. Убийца, способный свернуть за секунды шею, до нее дотрагивается бережно. И в миг, когда он вот так, за спиной, она чувствует защищенность. Не выгибает — накрывает собой, ближе, чешуей под кожу, дыханием в шею. Сдвигает ноги, проскальзывая горячей ладонью под живот. Влажно ведет по бедрам, меж них, поцелуями покрывает плечи, и когда она трется в ответ, проникает глубоко, но мягко, заполняет собой с осторожностью, чуть дразнит маленькими гибкими шипами вдоль члена. Плавно, почти неспешно двигается в ней — приливными волнами — и песок под ней будто вторит в такт, теплый и ласковый, как берег моря. Сквозь удовольствие, через медленные толчки, нарастающие силой, она плавится между ним и нагретым песчаником, теряется в собственных ощущениях — слишком ярких, вспышками-звездами. Сейчас любое прикосновение — жгучее, любой цвет — распадается на десятки новых. Тейн сливается с ней, сплетается теснее, чтобы чувствовать то же — как дрожит, как забилась под ним, стонет, сокращается, пальцами впиваясь в ковер — и, приникая к позвонкам губами, кончает следом, вжимаясь-втираясь в её тело. Золотом обжигает глаза, песочные часы трескаются, растекаясь по полу волнами. Льются в нее, проливаются каплями. Растворяют вовсе. И больше нет ни войны, ни ужаса подступающей смерти, только они: сверкающей пылью в легких, латунными частицами под кожей-чешуей друг друга. Вне времени. Вне жизни даже. Нехотя успокаивается сердце, восстанавливает ритм, и пока она приходит в себя, Тейн гладит ее — тяжело дышащую — сам едва переведя дыхание. Выскальзывает, нежно касаясь языком уха. Хрипло шепчет, что с ней научился жить заново. До встречи с ним она не умела вовсе.