В объективе

“Я была моделью еще совсем молодой девочкой. Это было весело, но если бы я осталась всего лишь моделью до сего дня — я бы покончила с собой”.

– Моника Беллуччи

      Сокджин прекрасно знает какой ценой достается слава, а в особенности в таком бизнесе как моделинг. С одной стороны, ему повезло, что он парень, потому что не все дизайнеры и фотографы предпочитают мальчиков, а потому могут оказать услугу и за простой минет и милое личико (девушкам же с такими приходится намного тяжелее), с другой же, конкуренция у парней ничуть не меньше, да еще и попадаются одни твари и извращенцы, от которых ты так просто не отделаешься. Джин вошел во все это болото довольно рано, а потому смог избежать встречи с некоторыми особенно мерзкими личностями и, когда ему было девятнадцать, начал не с самого дна, а чуть выше, за что был благодарен себе до сих пор.       Вот и сейчас Сокджин в свои двадцать пять находится на такой after party, на которую многие и к тридцати не попадают, когда уже пора бы завершать карьеру модели. Показ прошел на “ура” и Джин был одной из его звезд, дизайнер остался им доволен, впрочем, как и публика, и фотографы. И сейчас он принимает поздравления и комплименты и мило улыбается всем, присматривая себе потенциального фотографа, который мог бы помочь ему попасть на обложку Elle, Cosmopolitan или Vogue, а может, хотя бы на разворот. Менеджер, дежуривший рядом, подсказывает ему имена и тех, кто мог быть полезен. В большинстве своем стандартные фотографы примечают его, но идут к менее известным моделям, зная, что Сокджин рыбка крупная и им ничего не светит, а вот имеющие какой-то статус или имя задерживаются, заводя светские беседы и прощупывая почву. Джин, как и всегда, обаятелен и мил, предельно вежлив и “открыт” к общению.       Разговоры, обсуждения и даже заигрывания текут рекой и Сокджин совсем теряется в этом бесконечном потоке лести и неприкрытого желания. Он просто привычно плывет по течению, по сути, игнорируя редкие вспышки почти забытого отвращения к окружающим и самому себе. Так продолжается до тех пор, пока перед ним не появляется совершенно незнакомый ему мужчина с абсолютно непроницаемым выражением лица. Он только едва заметно улыбается ему и протягивает руку, здороваясь на манер европейцев.       – Весьма изящный показ. Последний наряд прекрасно дополнил Ваши образ и внешность. Мне понравилось.       Странным было то, что ни в его словах, ни действиях, ни даже взгляде Джин не замечает привычных похоти и вожделения. Безусловно, люди просто выполняющие свою работу тоже встречаются, пусть и редко, но они хотя бы заинтересованы в потенциальной модели, а этот мужчина будто лишь проявляет необходимую вежливость и все: притом не считаетнужным представиться и после пары брошенных слов сразу растворяется в толпе.       Озадаченный, Сокджин поворачивается к своему неожиданно замолчавшему менеджеру и вопросительно приподнимает брови:       – Кто это?       – Ким Намджун, – тот отстраненно кивает в сторону ушедшего. – Один из самых уважаемых фотографов в мире, а не только в нашей сфере. Нельзя сказать, что он часто делает фото для журналов, но когда делает – они получаются поистине волшебными. Модель на его фотографиях не модель вовсе, она живой человек и его снимки завораживают. Давно он не появлялся ни на каких показах, – лезет в планшет, что-то ища, а потом задумчиво мычит: – Одним из дизайнеров была сестра его друга, Чон Хосока. Вот он и пришел.       – Хм, – Джин крутит бокал с шампанским, наблюдая как медленно перекатывается по стеклу желтоватая жидкость. – Он мне нравится. Хочу его.       Менеджер вскидывает голову, смотря на подопечного широко открытыми глазами – давно Сокджин сам не проявлял интерес к кому-то:       – Что?       – Я сказал, что хочу Ким Намджуна, – допивает содержимое и отдает пустой бокал пробегающему мимо официанту.       – Даже не мечтай. Последний раз он фотографировал модель для обложки года два назад. И это он выбирает, а не ты его, – хватает сдвинувшегося с места Джина за локоть, но тот легко вырывается, тряхнув рукой:       – Посмотрим.       Нельзя сказать, что людей много, но все же найти в такой толпе кого-то определенного непросто, поэтому Сокджин тратит около получаса прежде, чем замечает Джуна в дальнем углу зала в компании того самого Чон Хосока, которого он, к счастью, знает. Джин подхватывает очередной бокал шампанского и тихо подходит к беседующим мужчинам, после чего те замолкают.       – Простите, что отвлекаю. Господин Чон, Вы меня наверное не помните, но я узнал, что Вы тут и решил поздороваться, – вежливо кланяется. – Слышал, что один из нарядов делала Ваша сестра. Разрешите поинтересоваться какой?       Хосок щурится, всматриваясь в полутьме помещения в лицо напротив, а потом скромно улыбается:       – Ох, господин Ким. Что Вы, конечно я Вас помню. Мы с Вами ни раз встречались на различных мероприятиях. Четвертый наряд, который был на Досоне.       Сокджин приоткрывает рот, искренне удивившись, потому что тот образ ему правда понравился и был довольно ярким и смелым и, если бы ему предложили, пусть одежда и была от неизвестного дизайнера, он бы с радостью в ней прошелся:       – Да? Передайте ей мои комплименты. Мне правда понравилось! Очень необычно. Один из немногих интересных, но практичных нарядов. Я бы хотел его купить, если однажды она решится сделать еще один.       – Ох. Правда? – Чон неловко приподнимает уголки губ.       – Да. У Вас есть мой номер телефона?       – Да, есть, – Хосок кивает, сунув руки в карманы брюк.       – Мой, не менеджера, – Джин делает глоток из бокала.       – Оу. Нет, – суетится, ища свой смартфон, а потом протягивает его Киму. Тот вбивает свой контакт, назвав “Ким Сокджин”, и возвращает обратно:       – К сожалению, ее саму я не знаю, поэтому прежде, чем звонить, пусть она мне напишет. Буду надеяться, что я смогу заполучить этот наряд, – озорно подмигивает и улыбается как можно обворожительнее.       Чон ему кивает, а затем его кто-то окликает, и он вынужденно уходит. Джин провожает его задумчивым взглядом, пригубив шампанское: “Как удачно”, – и переводит глаза на смотрящего на него Намджуна. Однако в этом действии не видно ни интереса, ни восхищения, лишь бесконечная скука. От этого становится до жути неловко и Сокджин нервно улыбается, пытаясь разрядить обстановку:       – Вы так и не представились.       – Вы и так знаете мое имя, – Джун задумчиво смотрит на присутствующих. – К чему был этот концерт?       – Что? – Джин давится воздухом, шокировано смотря на собеседника.       – Не придуривайтесь. Вы такая же красивая кукла, как и все. И думаете лишь как подороже продать себя. И это нормально. Ведь это Ваша работа. Но я не хочу становиться ее частью, поэтому мой ответ – нет, – недовольно хмурится и разворачивается, чтобы уйти, но Сокджин быстро смещается, преграждая ему дорогу:       – Вы что себе позволяете? – ядовито шипит ему в лицо – проявившаяся до этого симпатия к привлекательному мужчине мгновенно испаряется от подобной наглости.       – Правду, – упирается в широкое плечо, чтобы подвинуть Джина в сторону и пройти. – Хотите устроить скандал? Не думаю, что это пойдет на пользу Вашей репутации. Уйдите.       Но Сокджин не двигается с места, продолжая буравить спокойное лицо злым взглядом:       – Я не хочу устраивать скандал. Я хочу, чтобы Вы извинились за свои слова. Вы будто считаете, что я какая-то проститука, готовая ради удачных фото прыгнуть в койку к кому угодно.       Намджун скептически выгибает бровь:       – А что, это не так?       У Джина внутри что-то болезненно сжимается, а после падает вниз, разбиваясь хрупким стеклом на миллионы кусочков, которые впиваются в органы ледяными иглами. Горло мгновенно сдавливает плотный ком, а глаза печет, потому что, отчасти, Джун прав. Но лишь отчасти.       Сокджин действует быстрее, чем успевает осознать что творит: остатки шампанского оказываются на голове, а потом и лице и плечах Намджуна. Алкоголь горькими каплями обволакивает идеальную укладку, портя ее, и ползет ниже, скользя по смуглой коже. Джин ловит огонек удивления в глазах напротив и слышит едва различимый шепот откуда-то сбоку, после чего хмыкает, делая шаг назад, и крутит пустой бокал между пальцами, смотря на результат своей работы:       – Был рад познакомиться. До свидания, – развернулся, уходя прочь. Его провожают пара десятков удивленных глаз, но он не оборачивается.       Менеджер догоняет Сокджина уже на улице и с ходу начинает читать ему лекции о поведении в обществе, которые он слышал уже не один десяток раз, и просто пропускает мимо ушей. Джин вызывает такси и, коротко попрощавшись, оставляет без умолку трещащего помощника одного на входе перед Домом моды. В салоне подъехавшего автомобиля приятно пахнет освежителем с ароматом лаванды, а из колонок тихо играет спокойная музыка. Мужчина растекается по заднему сиденью усталой лужицей и упирается лбом в холодное стекло, разглядывая огни ночного города.       “Я ведь и правда спал с нужными людьми и спонсорами. Да, наверное, мне повезло и это было не так часто, но было. Тогда чего я так расстроился? Или разозлился? – проводит пальцем по окну, рисуя прозрачные узоры. – Намджун ведь прав. Это моя работа – продавать себя. Тогда почему так неприятно? – Сокджин цепляется ослабевшими руками за ткань рубашки на груди и крепко сжимает ее почти до скрипа”.       Неожиданно, вся жизнь кажется грязной и бессмысленной и Джин признается себе, что он просто старался игнорировать то, насколько противно ему было заниматься тем, что необходимо. В моделинге нельзя подняться, не обладая исключительной внешностью: стандарты в Южной Корее слишком высоки, потому Сокджин пролетает по всем фронтам, но при этом, даже имея красивое личико, никто не может тебе гарантировать, что ты не будешь чей-то подстилкой. Так произошло и с ним: бодрое начало, хороший старт и блеклое продолжение, когда ему стукнуло девятнадцать. После этого мир вокруг будто перевернулся с ног на голову и начал требовать от Джина то, чего он делать не хотел, но приходилось. Фотографы становились более требовательными и жадными, пошлыми, агентство же закрывало на это глаза, говоря, что “все хорошо”, а все вокруг, и другие модели, и менеджеры, и визажисты, и прочий стафф, вели себя так, словно залазить в трусы вчерашнему школьнику это нормально. Со временем Сокджин перестал что-либо чувствовать по этому поводу и просто смирился, приняв как должное, что все “сказки” о моделинге оказались вовсе не сказками. По началу было до тошноты отвратительно и гадко, не только от прогнившей до основания индустрии, но и того, что он выбрал в ней остаться, ведь больше ни на что не был годен, потому что учеба и подготовка к экзаменам прошли мимо (сдал Сунын и на том спасибо); затем стало просто все равно.       Пускай Джин и чувствует себя загнанным в клетку, выхода из нее он не видит, а потому продолжает тихо сидеть на жердочке побитой птицей и смотреть в зеркало, чтобы сохранить свою красоту как можно дольше. И, пожалуй, так и осталось бы, но вылез чертов Ким Намджун со своими нравоучениями и совершенно ненужными напоминаниями о том, в каком глубоком болоте Сокджин не только работает, но и живет – хорошо еще, что не спился и не подсел на наркоту, как большинство.       – Приехали.       Джин выныривает из вязких мыслей, расплачивается с водителем и спешно направляется к себе, поднимаясь на нужный этаж. Хороший район, прекрасное здание, дорогие квартиры и богатые жильцы – это то, что Сокджин может себе позволить благодаря покровителям и своему телу. Раньше это радовало, принося некоторое удовлетворение в понимании о собственной состоятельности, однако сейчас знакомая обстановка кажется чуть ли не тошнотворной и гадкой. Все, что Джин получил от жизни, он заработал не головой и руками, а лицом и телом, ведь больше у него ничего нет.       – Сука! – Сокджин ударяет стену прихожей так, будто она повинна в его моральном состоянии, и оседает на пол, запуская дрожащие пальцы в спутанные волосы. – Все хорошо. Все хорошо, – неразборчиво шепчет, внезапно осознавая сколько раз его подкладывали под нужных людей ради денег и сколько раз он сам искал под кого бы лечь, чтобы оплатить счета и необходимые beaty-процедуры и еще отправить круглую сумму родителям. Да, такие случаи можно было пересчитать по пальцам трех рук, но именно по этой причине они были и остаются совершенно омерзительны и погаными. За щедрость приходилось платить тем еще мудакам-садитстам и иногда дважды и даже трижды. Из-за этого Джин ощущает себя таким грязным, что его пробивает ледяная дрожь. Она бежит от загривка к копчику и щекочет промежность отвратительным воспоминанием ощущения движения где-то глубоко внутри.       Сокджина мутит. Он с трудом поднимается и идет в спальню, падая на постель тяжелым мешком картошки, после чего сжимается в комочек, обнимая себя за колени.       “Чем я занимался все эти годы? На что потратил? Зачем? Почему я даже не попытался сопротивляться? – жмурится до белых пятен перед глазами. – А надо ли было? Что бы я делал, если бы не это? Был настоящей проституткой, а не мнимой? И смысл? Где я ошибся? Где? – неразборчиво мычит сквозь плотно сжатые губы и запрещает себе плакать, проглатывая колючий ком обиды обратно. – Это все уже случилось. И это моя жизнь. Раньше, сейчас и в ближайшем будущем. Нет смысла что-то менять, – немного успокоенный собственным отчаянием, Джин насилу вдыхает так необходимый кислород и натягивает на себя край одеяла”.              Промучавшись еще час в накатывающей грусти, Сокджин все же засыпает беспокойным сном, кутающим его в удушающий плотный туман. В нем носятся черные тени, которые тянут к нему свои липкие длинные руки, и звучат громкие голоса, нашептывающие на ухо мерзкие пошлые комплименты. Джин вырывается и бежит от них, но они вечно нагоняют его, хватая за руки и ноги и затаскивают обратно. Он кричит, зовя на помощь, но задыхается и опускается все ниже и ниже, увязая в густом болоте до тех пор, пока его спина не касается дна.       Просыпается Сокджин также странно, как и уснул – от настойчивых стуков в дверь. Учитывая, что обычно его никто не навещает, тем более в десять утра субботы, он растерян и обеспокоен. Однако это оказывается всего лишь менеджер, который притащил ему из хим чистки какой-то костюм, и пихает прямо в руки:       – Вот. Я уговорил господина Кима отдать его и пообещал, что верну утром. Приведи себя в порядок и поезжай к нему. Извинись, чтоб тебя! Ни мне, ни тебе не нужны проблемы, – тыкает указательным пальцем Джину в грудь и только потом поднимает глаза на его заспанное лицо. – Ты что, во вчерашней одежде и не снял макияж? – щурится, приглядываясь, а потом всплескивает руками. – Кошмар! А ну-ка быстро приведи свое лицо в порядок! Ты весь опух! И не смей в таком виде ехать к господину Ки…       Джин захлопывает перед чужим носом дверь раньше, чем слышит фамилию причины своего нервного срыва. Он показательно кидает чистый отутюженный костюм на пол и брезгливо вытирает руки о брюки, после чего разворачивается и, гордо задрав подбородок, уходит в ванную, где скидывает всю одежду в стирку, снимает макияж и, набрав воды в небольшую ванну, опускается в нее, блаженно промычав. Сокджин вытягивает ноги, неудобно устраивая их на самом краю, отчего с его пяток на кафель падает несколько капель, и, подумав, добавляет немного ароматной соли, окрашивающей воду в синий цвет. Он любуется причудливыми переливами, водя руками по поверхности, и тихо мычит себе под нос понравившуюся мелодию. Тело постепенно отогревается и легкая боль в мышцах отступает. Джин откидывает голову назад, упираясь затылком в холодную стену:       – А правда ли я смирился?       Вопрос звучит словно из ниоткуда и, отразившись от белых плит, распространяется по всему помещению, заедая испорченной пластинкой в мгновенно отяжелевшей от мыслей голове. Сокджин даже не сразу понимает, что этот вопрос задал именно он сам, видимо, надеясь получить ответ от пустоты. Он не знает сколько размышляет над ответом, но когда наконец решает, что пора вылезать, потому что кожа на его пальцах рук сморщилась как изюм, вода уже холодная, а на дно опустился синий осадок.       Джин выдергивает пробку и споласкивается, натирая кожу скрабом с маслами и какими-то ароматными то ли травами, то ли фруктами, старательно массирует все тело, а затем и лицо и увлажняет кожу кремом, разглядывая глубокие тени под уставшими и тусклыми глазами. Пытаясь поднять настроение, он сам себе показывает язык, но после обреченно вздыхает, понимая, что глупые и грустные мысли не хотят отпускать его так просто. Сокджин закутывается в огромный пушистый халат и выходит из ванной. Проходя мимо прихожей, его взгляд падает на брошенный на пол в порыве злости костюм, и шестеренки в голове неожиданно начинают вертеться, предлагая ему безумную идею, которая убьет в нем всякую надежду, что в его случае только на руку. Поразмыслив о возможных последствиях, он решает, что, по большому счету, пасть еще ниже уже просто нельзя, поэтому соглашается с собственной безумной идеей и направляется в комнату собираться.       Несмотря на плохое настроение, Джин старательно выбирает одежду и делает простенький дневной макияж, чтобы быть похожим на обычного себя, – лощеного, красивого и утонченного – хоть внутри себя таким и не ощущает. Он брезгливо поднимает брошенный костюм и небрежно перекидывает его через локоть, не беспокоясь о сохранности и внешнем виде явно дорогой ткани.       Сокджин снова едет на такси, наплевав на экономию денег, потому что сейчас просто не в состоянии находиться в толпе людей, и всю дорогу размышляет о том что же ему сказать при встрече. В итоге он выстраивает длинную витиеватую речь о смысле жизни и ее цели, различных обстоятельствах и отсутствии выбора как такового. Но когда открывается дверь и перед ним предстает взъерошенный Ким Намджун в свободных штанах и футболке, мужчина совершенно отличный от того, кого Джин видел вчера, он не сдерживается и просто кидает уже изрядно помятый костюм прямо ему в лицо:       – Подавись своими тряпками, – выстроенная речь идет к черту.       Ошарашенный и видимо еще сонный Джун только стягивает с головы перекинутый через него пиджак и тупо смотрит на будто готового выходить на подиум прямо сейчас Сокджина. Он несмело улыбается, перехватывая вешалку поудобнее:       – И Вам доброе утро. Вы только что свели все старания своего менеджера на ноль.       Джин самодовольно хмыкает и толкает ничего не понимающего Намджуна внутрь, заходит сам и захлопывает за собой дверь:       – Да похуй, – довольно улыбается и неаккуратным движением скидывает с ног туфли, проходя в квартиру.       Шокированный хозяин квартиры тупо следует за ним, напряженно хмурясь:       – Вы что себе позволяете?       Сокджин усаживается на просторный диван в гостиной и оглядывает минималистичную, но приятную обстановку, подмечая развешенные на стене фотографии моделей, о которых, видимо, и говорил его менеджер, когда упомянул, что на работах Джуна модели вовсе не модели, а живые люди. Сейчас, разглядывая мягкие улыбки, задумчивые взгляды и расслабленные позы на уютных и словно домашних снимках, Джин с ним согласен.       – Так и что Вам нужно, что Вы так бесцеремонно врываетесь ко мне, кинув в меня моей собственной одеждой прямо с порога? – Намджун перекидывает костюм через спинку дивана и складывает руки под грудью, вопросительно выгибая бровь.       Сокджин еще несколько мгновений вглядывается в фото молодого парня, сидящего где-то в саду с книгой в руках, и его умиротворенное выражение лица, на которое падают мягкие лучи дневного солнца, и, пока не успевает передумать, выпаливает безапелляционное:       – Выеби меня.       Повисает неловкая напряженная тишина. Мужчины смотрят друг на друга как-то слишком сосредоточенно и серьезно долгие пять минут, после чего Джун первым отводит взгляд и тяжело вздыхает:       – С чего вдруг? – ерошит волосы на затылке. – Точнее зачем?       Джин откидывается назад, утопая в мягких подушках, и расстегивает несколько верхних пуговиц:       – Ты же сказал, что я готов лечь под кого угодно ради хороших фото. Воспринимай это также. Только с твоей стороны это не требует никаких обязательств.       – Объяснись, – лицо Намджуна разглаживается, но в глазах плещется неясное беспокойство.       – И зачем тебе это? – обреченно вздыхает, но, прокашлявшись, продолжает: – Ты был прав. Но лишь отчасти. Я правда проститутка, но более элитная, чем простая шлюха на обочине. Однако это не значит, что мне доставляет удовольствие так жить и работать. Признаю, что я просто старался не думать обо всем этом с тех пор, как мне исполнилось девятнадцать и до меня начали домогаться чуть ли не все фотографы и дизайнеры подряд. Но вчера ты напомнил мне о том, кто я и что так будет всегда. Однако я все равно не могу перестать обо всем этом думать: о своей жизни, о том какой ценой она мне досталась и что больше я ни на что не годен – словно я еще надеюсь на что-то. Мне нужно, чтобы меня лишили последней надежды, показав где мое место, но я ничего не получил взамен. Поэтому, – Сокджин продолжает расстегивать рубашку и вскоре легко сбрасывает ее с плеч и встает с дивана, замирая напротив молчаливого собеседника, – выеби меня. И обращайся со мной как с самой дешевой на свете шлюхой и самым отвратительным и ужасным человеком. Тем более, что, думается мне, таким ты меня и считаешь, – цепляется дрожащими пальцами за бляшку ремня, чтобы ее расстегнуть, но никак не может, нервничая и отчасти паникуя. Джин чувствует себя не просто жалко, а по-настоящему погано. Его почти тошнит не только от самого себя и своих слов, но и от такой ничтожной просьбе к, по сути, абсолютно незнакомому человеку.       – Подожди, – Намджун оказывается неожиданно близко и накрывает его руки своими. – Оденься. Я хочу сам раздеть тебя. Но сначала мне нужно в душ.       Сокджин поднимает на Джуна неверящий взгляд и подозрительно щурится:       – Это дорогая одежда. Она нужна мне целой.       – Я куплю тебе новую, – водит указательным пальцем по тыльной стороне ладони, поглаживая холодную кожу. – Иди в спальню. И помни, я хочу раздеть тебя сам.       Джин еще пару минут стоит в легком ступоре, смотря на закрывшуюся дверь ванной, а потом все же надевает рубашку, застегивает пуговицы и идет в спальню. Та совсем небольшая, но довольно уютная. Двухместная кровать не заправлена и представляет собой ворох подушек, одеяла и мятой простыни. Он приводит постель в божеский вид и садится на матрас прямо напротив двери, ожидая Намджуна. Внутри буйными волнами плещется беспокойство и легкий страх, а по спине бегут колючие мурашки. Сокджин заставляет себя отвлечься, чтобы не переживать так сильно, и начинает мысленно считать сколько в комнате предметов. На тридцать втором в дверном проеме появляется голый Джун с полотенцем на голове и в одном только нижнем белье.       Джин тут же теряется:       – А ты, я смотрю, решил не заморачиваться, – обводит глазами подтянутое крепкое тело и задерживает взгляд на пахе, прикидывая в голове размер и то насколько сильно ему будет больно.       Намджун треплет влажные волосы и зачесывает их назад:        – Ты уже показал себя, и я не испытал никакого дискомфорта при виде твоего тела. Ты вполне в моем вкусе. А вот ты меня не видел. Вдруг тебя стошнит посередине процесса? И я даю тебе возможность передумать.        – Лучше бы ты был огромным жирдяем. Тогда было бы и вправду отвратительно, – бурчит под нос, опуская голову вниз.       – Ну, прости, что разочаровал, – Джун хмыкает и, откинув полотенце куда-то в сторону, идет к шкафу, доставая с нижней полки ленту презервативов и баночку смазки, кидает их куда-то в изголовье.       Сокджин следит за этим с постепенно нарастающей паникой и гулко сглатывает.       – Итак.       Матрас рядом с Джином проседает и он чувствует как его плеча касается горячая ладонь. Очень и очень горячая.       – Ты хочешь, чтобы я тебя фактически изнасиловал. Поэтому спрашивать о том, что мне можно и нельзя я не буду, – Намджун тянет партнера назад за плечо, роняя на спину, и быстро забирается на него, устраиваясь на худых бедрах. – Но я буду делать только то, что мне нравится.       После этих слов Сокджин крепко закрывает глаза и напрягается как натянутая струна, становясь почти каменным. Он ждет, что его ударят, начнут душить или даже кусать до синяков, как обычно и бывало, но не чувствует ничего из этого. Все такие же горячие руки обводят его плечи, гладят ключицы и грудь, щекочут касаниями солнечное сплетение и живот, мягко обхватывают талию, на пробу сжимая ее.       Джин открывает один глаз, смотря на сосредоточенное лицо напротив:       – Что ты делаешь?       – То, что мне нравится. Я тебя предупреждал, – Джун тянется к верхним пуговицам и, склонившись над светлой шеей, начинает медленно их расстегивать, пока его теплое дыхание щекочет чувствительную кожу.       Сокджин недовольно цокает, ерзая на месте, но расслабляется, позволяя мужчине вести и делать все, что вздумается. Тот не торопится, явно растягивая каждое мгновение в минуты, чтобы процесс был плавным и мягким. По началу это ни на что не влияет, все просто происходит, но после того как рубашка Джина оказывается распахнута, штаны сняты, а каждый миллиметр его шеи расцелован – случается что-то странное, незнакомое ему раньше. По телу разливается ласковое тепло, кожа будто бы становится намного чувствительнее, а голова тяжелеет от накатившей пустоты. Сокджин пытается сосредоточиться на ощущениях и чужих касаниях, но тут же теряется. Ему кажется будто Намджун везде, потому что каждый участок тела обласкан или его губами, или руками. Низ живота печет от вожделенной неизвестности, а губы пересыхают.       – Красивый, – дыхание Джуна обжигает ухо, заползая нежной интонацией прямо внутрь черепа.       Джин вздрагивает от неожиданности и поднимает отяжелевшие от неги веки, тупо смотря в потолок, слепо шарит руками по широким плечам и впивается в них пальцами.       – Закрой, – накрывает глаза горячей ладонью, вновь погружая партнера во тьму.       Сокджин чувствует запах ментолового геля для душа, исходящий от распаренной кожи, и послушно жмурится, боясь неизвестности. Однако неизвестность оказывается до ужаса непривычной: в ней нет ни боли, ни болезненного жжения от ударов, ни удушения. Есть лишь мягкие поглаживания, которые пусть и становятся все более и более откровенными, заползая за кромку нижнего белья, все равно остаются нежными и полными опасливой настороженности.       Намджун снимает с Джина остатки одежды и укладывает руки на худые бедра, сжимает их, впиваясь короткими ногтями до маленьких красных отменит, и разводит чужие ноги шире, удобно устраиваясь между ними. Сокджин интуитивно обхватывает его торс, почти скрещивая ступни, и поднимает руки вверх, ища за что бы ухватиться: подушку или одеяло.       – Не бойся, – Джун прижимается всем телом, почти наваливаясь. Их пахи притираются друг к другу и возбуждение Джина царапает колючая ткань чужого нижнего белья. Он недовольно мычит:       – Ты все еще одет.       – Это неважно, – соединяет кисти Сокджина над его головой и сплетает с ним пальцы, удерживая на месте.       У Джина же внутри что-то трепещет, щекоча ребра изнутри мягким краем. Его тело пробивает дрожь, когда мягкие губы снова звучно целуют шею, скорее всего оставляя следы, а затем кончик носа проходится от челюсти до скулы, поглаживая и оставляя теплый след дыхания. Сомнения в правильности происходящего постепенно заползают в одурманенную лаской голову, отравляя момент сладкой истомы.       – Ты должен сделать мне больно, – Сокджин все же открывает глаза, натыкаясь лишь на взъерошенные черные волосы.       – Знаю, – Намджун приподнимается, опираясь на локти, заглядывает в покрасневшее от смущения лицо и улыбается.       Джин видит неглубокие ямочки на его щеках и несколько раз моргает, бездумно пялясь на них.       – Но я не хочу, – Джун освобождает чужие руки из захвата и направляет одну из них себе за шею, вынуждая приобнять его. – Обхвати меня.       Из-за интимности момента Сокджин теряется, исполняя просьбу, а потом хмурится, наконец осознавая сказанное:       – Тогда во всем этом нет смысла, – в груди что-то болезненно пульсирует, давя на сердце. – Отпу… – он не успевает договорить, потому что его затыкают поцелуем. Медленным и тягучим, почти сладким и до невозможности умелым. Намджун мягко двигает губами навстречу, почти вынуждая открыть рот, ловит чужой язык и посасывает его, после чего отстраняется, давая вздохнуть.       – Не отпущу.       Джин тяжело дышит, смотря на спокойное лицо напротив, и рвано выдыхает, когда их горячие возбуждения вновь сталкиваются, грубо ласкаясь. Джун трется об него, показывая как сильно хочет, играет с его сосками и мягко покусывает плечи, шею и ключицы, даже щеки, неразборчиво целует то в лоб, то в уголок рта и шепчет бессвязные комплименты. У Сокджина с непривычки голова идет кругом и он наугад цепляется то за плечи, то за все еще влажные волосы, подставляется под поцелуи скорее интуитивно, чем осознанно, и пытается прижаться как можно ближе, горя он желания. Когда Намджун растягивает его, тоже неспешно и аккуратно, Джин не чувствует привычной адской боли от наполненности, лишь легкий дискомфорт, а когда в него входят, то из глаз сыпятся искры. Джун чертовски горячий, почти обжигающий, и при этом такой ласковый, что глаза печет от одной лишь мысли как он обходителен и внимателен.       – Не плачь.       А Сокджин даже не замечает, что плачет, и прячет лицо за ладонью, стесняясь и стыдясь еще больше, чем раньше – своей ранимости и бесхребетности, своей слабости.       – Не прячься. Все хорошо.       И почему-то Намджуну хочется верить. Особенно, когда он осторожно отодвигает кисть от лица и целует внутреннюю сторону запястья.       Первый толчок простреливает от пяток до макушки, впивается в нутро чем-то холодным, пробирающим до костей. Джун лепечет неразборчивые извинения и сцеловывает вновь выступившую на глазах Джина влагу, крепко прижимается к нему, замирая, дает время привыкнуть, а дальше мир сходит с ума. Сокджина пробивает удовольствием от каждого движения, его гнет в пояснице от того, что хочется больше, сильнее, крепче, губы горят от страстных поцелуев, а все тело прошибает током, в животе образуется плотный ком, который вот-вот грозит взорваться, и он протяжно стонет.       – Прекрасный. И самый нежный.       Слова Намджуна ввинчиваются прямо в мозг, прошибая давно забытым наслаждением. Джин вжимается в него как в единственную в мире надежду на спасение, обхватывает руками, ища опору и поддержку, и прячет перекошенное в удовлетворении лицо в изгибе чужой шеи.       Все вокруг исчезает, превращаясь в ничто. Сокджин чувствует только крепкие объятия, обволакивающие его и прячущие от всего страшного и ужасного, что только существует на свете. Ему кажется, что его сердце бьется в унисон с чужим, а их дыхания превращаются в одно. Это длится бесконечно долгое мгновение, которое рассеивается сразу, когда Джун отстраняется.       Джина почти мгновенно простреливает реальностью. Он сам отодвигается и хватает огромную подушку, прижимая ее к груди, прячется, тупя взгляд в матрас. Случившееся кажется сладким сном, а затем самым ужаснейшим из кошмаров. Кажется, что прошел не час, а целый день.       Намджун ничего не говорит: молча встает и идет к шкафу, достает чистую простынь и накидывает на чужие плечи, замирая рядом в нерешительности:       – Мне уйти? – спрашивает тихо-тихо, на грани слышимости.       Сокджин лишь медленно кивает, прячась за тканью с головой. Его щеки горят от стыда, а глаза печет слезами жалости. Жалости к самому себе. Потому что у Джуна целая стена с фотографиями таких как он. А Джин на мгновение, всего лишь мгновение, подумал, что кто-то и правда может быть нежен с ним. Но мгновение ушло.       – Ты можешь отдохнуть. Поспи, если нужно. Я не буду заходить.       Сокджин мычит в ответ что-то невразумительное, а через секунду дверь спальни закрывается. Сразу после щелчка его прорывает на рыдания, полные отчаянья и ледяной грусти одиночества – Намджун справился прекрасно, потому что Джину сейчас больно так, как никогда не было, потому что эта иллюзия нужности, заботы и симпатии напомнила ему о таком непостижимом для него чувстве как любовь, которого у него никогда не было и не будет. Возможно, и даже скорее всего, она выглядела бы и ощущалась так, как Сокджин ощущал Джуна. Нет, Джин не любит первого встречного и малознакомого мужчину, но почему-то уверен, что если бы его любили, то это ощущалось бы так: как самые крепкие и бережные объятия в мире, окутывающие мягким облаком. Но этих объятий у него никогда не будет. Потому что он просто жалкая шлюха с красивыми лицом и телом, которую уже использовали и будут пользовать еще ближайшие лет пять. А что потом? Тишина и тьма одиночества. Именно так Сокджин и закончит. И никак иначе. За столько лет он так и не встретил человека, который ценил бы его ни за призрачные деньги от инвесторов и больших контрактов, ни за красивую внешность, что со временем потухнет, ни за роскошную жизнь, которую придумывают себе малопросвещенные обыватели, так что вряд ли это неожиданно изменится.       Джин чувствует себя не только грязным и использованным, но еще и жалким, никчемный, бесполезным и никому ненужным мусором. Впрочем, чем он является. И это неизменно. Как и то, что иначе никогда и не было бы, потому что он ни на что не способен.       Из-за ненависти к себе и своей сущности, за пролитыми слезами и надрывными всхлипами, Сокджин не замечает, как засыпает – истощенный, покинутый, ненужный. Ему вновь снится кошмар, в котором сотни голосов шепчут о бессмысленности его жизни и том какой он урод, какой он пустой и страшный. Джин задыхается от обхватывающих его горло рук, что душат-душат-душат, причиняя адскую, поистине мучительную боль. Вязкая чернота болота ползет по его телу вверх, заставляя стать частью отвратительной пучины безысходности.       Сокджин набирает в легкие как можно больше воздуха и кричит, моля о помощи. Неожиданно, его цепляют за руку, вытаскивая из тьмы в теплый свет. Он такой яркий и ласковый, что слепит, обнимая. Джин вдыхает полной грудью и наконец расслабляется. Его обволакивает чем-то мягким и надежным, крепким, будто щит света.       Сердце успокаивается, входя в спокойный умеренный ритм. Тепло путается в волосах, поглаживая голову.       Сокджин открывает глаза.       Джун сидит на постели рядом с ним и осторожно перебирает его отросшие пряди, внимательно смотрит на расслабленное лицо и, заметив, что гость проснулся, улыбается.       – Ты сказал, что не будешь заходить, – Джин хрипит со сна и еле разлепляет пересохшие губы; елозит и чувствует, что укрыт большим пушистым одеялом – вот почему ему было тепло.       Намджун только жмет плечами, продолжая незамысловатую ласку:       – Ты издавал странные звуки во сне. Я и заглянул. Ты явно мерз.       Сокджин неопределенно мычит и медленно садится на постели, растирая опухшее от слез лицо. Глаза болят, а горло дерет от жажды. В поясницу отдает пульсирующая боль.       Джун убирает руку. Его лицо мгновенно становится серьезным и сосредоточенным:       – Нам нужно поговорить. Сможешь встать?       – О чем нам говорить? – хмыкает и разворачивается, опуская ноги на пол, тянет одеяло за собой.       – Пожалуйста.       Джин чувствует как это слово отзывается болью в груди, но согласно мычит, вставая. Он пошатывается, но все же находит силы стоять прямо и даже идти.       Намджун опять молчит, ничего не говоря о его медлительности, и, когда Сокджин наконец опускается на диван, замирает у стены с десятками фото самых разных моделей:       – Очень многие не представляют что их ждет в модельном бизнесе. Они не верят слухам, говоря, что это просто байки, а, оказавшись в нем, уже не могут выбраться, – встает к собеседнику спиной, разглядывая снимки. – Иногда еще есть шанс спастись, вытащить из потенциальных зависимости или даже, – замолкает, шумно сглатывая, – проституции. Нужно лишь показать человеку, что его жизнь может быть другой. И я делаю это. Вижу тех, кто хочет спастись, кого еще можно спасти, кто не погряз в этом так сильно, что верят в правильность такой жизни. Как ты.       Сокджин дергается от этих слов и отводит взгляд. Джун наконец поворачивается к нему лицом и смотрит прямо на него, прожигая внимательным взглядом.       – Всех этих моделей я смог переубедить строить карьеру, показав как они прекрасны без тонны макияжа, модных тряпок и света прожекторов. Конечно, не всем мне удалось помочь, но тем, чьи фото ты видишь – удалось. Самое важное для большинства моделей – их внешность. Внешность, которая хорошо смотрится в кадре, что может стать обложкой модного журнала. Все снимки людей, которыми я по-настоящему горжусь, которые люблю, которые показываю на закрытых выставках, никогда не были и не попадут на обложки никаких модных журналов. Они вообще никогда не окажутся в журналах. Потому что их не примут, ведь им там не место. Но именно эти снимки наконец смогли показать людям, что они не просто красивая оболочка, а нечто большее. Нечто важное, нечто бесценное. Ты меня понимаешь?       Джин не отвечает, разглядывая фото, на котором девушка сидит на траве в каком-то парке и перебирает лепестки цветка мелколепестника. Ее голова опущена, отчего видно второй подбородок, волосы не уложены и спутаны, а по лицу и шее разбросаны маленькие и едва заметные веснушки, которые в их стране просто ненавидят, считая признаком неидеальной кожи. На ней простое черное платье с белыми воротником и рукавами, Сокджин видит такие на рынках. Но эта девушка прекрасна. Ее улыбка переполнена умиротворением, свежестью и счастьем. Она окутана самой волшебной красотой мира, которая чувствуется даже через фотографию.       Джин понимает о чем говорит Намджун. И от этого становится больно.       – Вот, – Джун берет с журнального столика небольшую папку и достает оттуда несколько снимков, протягивая их Сокджину белой стороной вверх. – Я распечатал, пока ты спал. Это ты на показе.       Джин разглядывает свое бесстрастное пустое лицо, наштукатуренное едва ли не тонной осветляющей пудры. Его плечи облегает, по сути, совершенно несуразный и отвратительный наряд, который ему совсем не нравится.       – А это ты, когда я тебя укрыл, – Намджун тянет второе фото. – Прости, что снял без твоего разрешения.       Сокджин не успевает толком разозлиться, когда видит свое спокойное и почти счастливое выражение. Приглядевшись, он понимает, что не помнит когда в последний раз на него из зеркала смотрело хотя бы на одну десятую такое же удовлетворенное лицо, полное блаженства умиротворения и тепла.       – Ты понимаешь? – Джун подходит совсем близко и опускается перед Джином на колени, осторожно касается его бедра пальцами. – Я никогда не пытался как-то подействовать на таких как ты. Слишком поздно и бесполезно. Вы слишком глубоко увязли и уже даже не хотите выбираться. Но ты захотел. Захотел и пришел ко мне. Я могу попробовать. Попробовать помочь. Я не могу ничего тебе обещать, но покажу тебе, что есть жизнь, в которой ты не просто красивое лицо и привлекательное тело. Ты можешь многое, Сокджин, очень многое. Просто сам не понимаешь этого.       Джин хмурится, наконец поднимая на Намджуна глаза:       – С чего ты взял, что вообще можешь даже просто попытаться помочь? – зажатые между пальцев снимки ощущаются как проклятие, как слова болезненной правды от собеседника о таком грязном бизнесе, в котором он живет.       Джун вглядывается, ищет, словно роется в чужой душе, переворачивая все вверх дном, копается в развалинах самоуважения и переворачивает бетонные плиты навязанных установок; наконец находит искомое и встает на ноги:       – Я покажу тебе, – уходит в комнату, откуда вскоре слышны звуки возни и непонятное шуршание.       Сокджин же продолжает бесцельно разглядывать и сравнивать свои фото с показа и из спальни. Первое ощущается как-то инородно и ядовито, тускло, словно снятый человек уже давно мертв и сгнил до скелета где-то глубоко в земле. А второе настолько необычное и неправильное, что даже привлекательное: на нем нет красоты в привычном понимании этого слова, но есть что-то неуловимо прекрасное, что заставляет смотреть на него. Это что-то кажется чем-то эфемерным и легким, приятным как летний ветерок или мягкое солнце весной. Джин невольно прикусывает губы изнутри, полностью погружаясь в созерцание.       Джун возвращается через несколько минут, вырывая гостя из раздумий. В его руках черный конверт формата А4, который он протягивает ничего непонимающему Сокджину со словами, полными уже пережитой боли: “Потому что сам был как ты”.       Джин медлит, но в итоге решается и извлекает на свет большую цветную фотографию. Та переливается глянцем в свете ламп. На ней запечатлен Намджун в блестящем пиджаке, с аккуратными часами на запястье и с растрепанной укладкой. Он смотрит куда-то вниз, поправляя рукав и ощущается таким отрешенным и в тоже время спокойным, будто уверенным в себе, своих силах и завтрашнем дне, что сердце пропускает удар. Выражение лица Джуна такое странное. Оно одновременно и притягивает, и отталкивает своей неприступностью. На него хочется смотреть и смотреть. Смотреть, пока не ослепнешь, пока сердце не перестанет биться от того, как ощущается это фото.       Намджун тихо окликает Сокджина и ждет, когда на него посмотрят, после чего говорит:       – Фотограф, сам того не зная, показал мне, что я могу быть другим. Тогда я был вымотан своей работой: я пахал как проклятый, но получал лишь отказы и упреки, оскорбления моей внешности и, кажется, самой сути моего существования. В тот день я был после ночи с одним влиятельным человеком, который меня просто использовал и в итоге не дал ничего взамен, нарушив обещание. Я был истощенным и уставшим, но фотограф поймал момент, когда я на секунду представил свою жизнь совсем другой. И когда я снова увидел этот снимок, то понял, что я могу отказаться от бессмысленной борьбы и найти новую цель в жизни, что, возможно, она сделает меня более уверенным в себе и своих силах. Я понял, что могу стать кем-то иным, а не просто красивым куском мяса, которым все в любом случае будут всегда недовольны. И я стал. И понял, что могу попробовать и другим людям показать то, кем они могут стать. И ты, – садится рядом с Сокджином и осторожно берет его за руку, – ты сможешь стать счастливым с другой целью, тебе необязательно следовать за нынешней “мечтой” и быть от этого несчастным. Ты заслуживаешь и счастья, и любви, и хорошего отношения к себе. Ты этого достоин, без всяких на то причин.       Последнее предложение режет Джину слух. Он впивается пальцами в край снимка и покусывает щеку изнутри. Мозг упорно отказывается верить, что может быть иначе, что Сокджин способен на что-то, кроме своей красоты, что он у него есть возможность научиться новому и жить не так, как раньше. Но все-таки кое-что его беспокоит и он спрашивает:       – И многим ты “помог” как мне? – бросает на Джуна полный невысказанной обиды и горькой грусти взгляд.       – Если ты имеешь ввиду секс, то ты первый, – не стесняясь, сплетает с ним пальцы и придвигается ближе.       – Врешь? – Джин вопросительно выгибает бровь, не веря, что один такой “особенный”.       – Нет, – Намджун отрицательно качает головой. – Я догадывался через что тебе пришлось пройти и решил показать, что бывает иначе. Мне жаль, что пришлось пойти на это. Но не могу сказать, что сожалею о случившемся, потому что в тот момент ты был самым прекрасным, что я видел чуть ли не за всю свою жизнь. Все мои слова были правдой. Ты настоящий совсем не такой, каким я видел тебя вчера. И ты мне правда понравился. Я хочу показать тебе это, какой ты искренний. Этот снимок не передает и сотой части того, что я увидел, – соприкасается своим бедром с чужим и шепчет ему в ухо. – Ты без маски намного красивее и в тысячу раз изумительнее, чем с ней. Ты совсем не эгоистичный и самодовольный, ты мягкий и нежный. Ты не…       – Хватит, – Сокджин отворачивается, смущаясь, и краснеет ушами от накатывающей неловкости. Искренние комплименты, о существовании которых он успел давным-давно забыть, отзываются в груди пульсирующим теплым. Джин горит от одной только мысли о том, что его назвали красивым в столько уязвимый момент. Не сексуальным, возбуждающим или горячим, как обычно, а просто красивым. Голова продолжает упорно отказываться верить даже в простую вероятность того, что он может понравится кому-то в столь неприглядном положении, но сердце глухо бьется, загораясь тухлым угольком веры.       – Ты и сейчас прекрасен, – Джун наклоняется вперед, утыкаясь носом во взъерошенный затылок. – Я хочу, чтобы мир получил нечто такое прекрасное как ты, пусть и не заслуживает. Потому что тогда мир будет у твоих ног, а не ты у его. Ты не должен ломать себя для него. Пускай он подстраивается под тебя.       Сокджин прикусывает кончик языка чуть ли не до крови, пытаясь привести себя в чувства:       – Я не верю тебе.       Намджун хмыкает, отстраняясь, берет его за подбородок, разворачивая лицом к себе, и смотрит прямо в глаза:       – Я не прошу тебя о безоговорочном доверии сразу. Но дай мне шанс убедить тебя в моих словах, разреши доказать их на деле. И дай себе шанс попытаться жить иначе. Ведь что ты потеряешь, м? – ведет пальцами по линии его челюсти к мочке уха, которую сжимает между пальцами.       Джин подавляет готовую вырваться наружу дрожь удовольствия от столь ласкового жеста и отодвигает от себя и чужую руку, и самого Джуна. Он напряженно обдумывает возможные варианты развития событий и позволяет пробудившемуся ростку надежды показаться из-под слоя праха сломанной личности; тяжело вздыхает и принимает окончательное решение:       – Хорошо, – он немного хмурится.       Намджун тут же начинает светиться счастьем и уверенностью в собственных силах. Его глаза буквально блестят от рвущегося изнутри света.       Сокджину от этого становится еще более неловко:        – Я дам тебе шанс. Но только один, – показывает собеседнику указательный палец, почти грозя.       Джун с готовностью кивает, широко улыбаясь. Эти чертовы милые ямочки вновь появляются на его щеках и Джин сразу же тает.       В конце концов, этот разговор ни к чему не обязывает. Сокджин не планирует бросаться с пропасти в карьер, одномоментно отказываясь от карьеры, которую строил большую часть своей жизни. Он просто позволит Намджуну показать ему то, как видит его и мир, возможности, скрытые за пределами понимая самого Джина. Джина, у которого, может быть, есть все шансы на счастье.       Кто знает, может быть, однажды их общение даст свои плоды.