Избушка на сваях

Начался видеозвонок для трёх участников, включая Николая, который, жуя приготовленные матерью блинчики с творогом, нетерпеливо ждал остальных. Секунд через десять практически одновременно подключились его друзья. В камере высветилась опухшая мордашка Пушкина, который, видно, только что проснулся. На видео Гончарова же сам он не появился, но как будто бы это было даже не нужно: съёмка, направленная на ковшик с мерно помешиваемой в нём овсянкой, явно была интереснее обычно унылого лица Ивана. — О, здорова! — помахал в камеру откушенным блинчиком Гоголь, приветствуя прибывших. — Прив-оа! — невовремя настигла зевота Александра. — Доброе утро, — ответствовал ковшик плавным скучным тоном. — Ну фë? сефодня как догофаифались? Ни у кофо ше не фозникло шелание идти в фколу? — проговорил с набитым ртом Коля. — Чего-чего? — переспросил ковшик с овсянкой. — М? — промычал Саша с закрытыми глазами. Кажется, этот парень решил поспать подольше... Коля проглотил блинчик и прокричал в телефон: — ГУЛЯТЬ, ГОВОРЮ, ИДЁМ? Эффект громкости сработал весьма эффективно: Пушкин раскрыл глаза и, отрывая голову от подушки, ошалело заозирался, ища того, кто бы мог на него крикнуть. Впоследствии просто сел на кровати, узрев перед собой окошко видеозвонка. Но, к сожалению, на этом действие эффекта закончилось, а ведь Коля так хотел и Гончарову по-дружески насолить: так испугать, что б у того не только ложка из рук выпала, но и ковшик с плиты упал! Не получилось, однако. Ваня уже давно выучил все его приколы, как жаль. — Что? — фыркнул с предвкушающей улыбкой Саша. — Спрашиваешь? — Да мне всё равно, — сказал уже вовсю закипающий ковшик. — Тебе всегда всё равно! — Коля подцепил с тарелки ещё один блин. — Тебе только на литературу и дежурство в столовой не плевать. И сегодня ничего из этого нет, так что естественно, что тебе скучно. — Как наблюдательно, — ложка исчезла из поля зрения камеры на несколько секунд. Унылый голос замолчал и подул. Видимо, Ваня решил попробовать кашу на соль или сахар, в чём, кстати говоря, не было необходимости: у Гончарова всегда всё слишком идеально получалось готовить. — Э-эй! — подал заискивающий голос Пушкин, всё ещё светя в камеру постепенно просыпающейся мордочкой, — Ванька, а ты сделаешь что-нибудь пожрать в наш поход, а? — Ещё чего! — ложка демонстративно покрутилась над ковшиком, выказывая явное несогласие и невозможность сей идеи. Почему Гончаров отказывается? Увы, по его словам, его стряпни достойны только короли. Гоголь усмехнулся. Откусил блинчик. Вспомнил, что не король, а на самом деле только шут и заржал, аки конь. Но недолго: подавился, однако, продолжая потихоньку посмеиваться. Все присутствующие в видеозвонке обратили на это внимание и недоумëнно застыли: что Александр, что каша — одна физиономия. Каша ожила первой и сказала, разочарованно вздыхая: «Смех без причины...» Чего не ожидала каша, так это того, что её очевидную фразу решат продолжить. — При-изнак дура-ачи-ины! — нараспев сказал Саша, абсолютно гордый за такой гениальный стëб. — ВХА-ХА! Да сами вы дурачины! ХА-КХЕ! — Коля постучал по груди, в попытке остановить кашель. Вскоре он и правда замолчал, глубоко вздохнул, отпил немного чаю и снова откусил блинчик, возобновляя беседу. ...Каша была сготовлена (вместо неё теперь говорил кухонный пейзаж). Блинчики порядком подубавились. Пушкин, наконец, привёл себя в более божеский вид и теперь уплетал за обе щёки бутерброды с колбасой. Ребята условились о месте встречи, всегда неизменном (ларёк через двор от остановки). Время тоже выбрали. До выхода на момент конца звонка оставалось двадцать минут. ...Таким незамысловатым, глупым образом и началось необычайное приключение, ставшее началом... всего.

***

— Эге-ге!!! — заорал на всю улицу Николай, подбегая к ларьку, где его ждали две уже известные личности: Пушкин и Гончаров, чьи физиономии опять казались совершенно одинаково недовольными. Да уж, как дело доходит до недовольства, так лицо Ивана сразу перестаёт быть похожим на маску с застывшей на ней лыбой, от вида которой обычно хочется разве что плакать. — И где тебя каждый раз черти носят? — отчитал Ваня, бросив неутешительный взгляд на часы. — Не черти, а тик-ток! — развёл руками Гоголь в жесте «что поделать, опоздал и опоздал». — Хотя сравнение, надо сказать, что надо... — Э! Не оскорбляй святое! — с деланным возмущением сказанул Сашка. — Так куда мы пойдём в итоге? — перебил его Гончаров, дабы тот не продолжил развивать свои деградантские, как считает Ваня, мысли. — В звонке ты, Николай, так и не сказал конкретно. — Какая конкретика может быть в лесу? — сказал Коля с улыбкой до ушей. — Ладно, — вздохнул Гончаров. — Тогда скажи, сколько времени это займёт. — Что, боишься, что поварихи без тебя борщ не сварганят? — толкнул его в плечо Пушкин. Нечего и говорить, что ответа он не удостоился. — Ну-у, вообще... — Гоголь почесал взъерошенный затылок, — если повезёт, как раз до конца восьмого урока воротимся. — Так долго? — нахмурился Гончаров. — Ну да! — беззаботно ответил Николай и, подпрыгнув на месте, поскакал по залитому солнцем асфальту. — Так что предлагаю отправляться прямо сейчас! ...И они отправились в лес.

***

— Ну вот и куда мы идём? — проворчал плетущийся в конце небольшой процессии Пушкин. — Колян, ты говорил, мол, чтобы выйти к Тому Месту (которое ты так и не назвал!), нужно всего-навсего идти по насечкам... — Ну да, — весело кинул не поворачиваясь идущий впереди Гоголь. Под ногами хрустели веточки. Солнце светило уже высоко. Оно почти не грело. Через осиянные кроны красно-жёлтых деревьев просачивался его яркий свет, озаряя свободные от чёрной тени участки. Где-то высоко пели птицы, иногда спускаясь ниже и пролетая над самыми макушками куда-то целеустремлённо идущих ребят. — Мы точно идём верно? — засомневался Ваня. — Ну да, — снова ответил Николай, но веселья в голосе слегка поубавилось. За информацию, где искать То Место, он заплатил знакомым деревенским "инсайдерам" ни много ни мало два косаря. Они поручились за достоверность и поклялись, что оставили насечки равно там, где нужно. Сказали, что, если топать прямо по указанным местам, можно прийти примерно за три часа. Но, увы, Коля и его горе-компания по общему счёту шагала по лесу без малого уже четыре часа. И за всё это время ни намёка на То, Что Искал Гоголь. Они даже делали привал, где сожрали абсолютно всё, что принесли (кроме воды: в бутылках осталась ещё примерно четверть). Наверное, это очень зря. Ведь если они заблудились, то лишняя еда бы им точно не помешала. А у ребят такие подозрения закрадывались часто. Только Николай, если и чуть-чуть переживал за это, то никак своим видом не показывал. Шёл как таран и с завидным упорством выискивал всё новые и новые насечки. Китайская мудрость гласит: если уверенно куда-то идти, то обязательно куда-нибудь придёшь. Хотя... кажется, мудрые китайцы такого не говорили. — Так, всё, — с расстановкой сказал Гончаров, резко останавливаясь (в него из-за этого чуть не врезался зазевавшийся Пушкин). — Если мы потерялись, то так и скажи, Николай. Гоголь повернулся. Ваня сложил руки на груди и принял грозный вид. Саша тусовался где-то за его спиной, будто вообще не при делах. — Для начала скажи, что это за То Самое Загадочное Место, что мы не можем найти вот уж целых четыре часа однотипных блужданий по лесу? Коля почесал затылок. Вообще-то он не хотел им рассказывать. Ему было бы очень любопытно посмотреть на их реакцию, когда они всё увидят своими глазами уже на Месте. Что поделать, нравилось ему устраивать такие сюрпризы. Гоголь внимательно всмотрелся в лица друзей. Кажется, что только уверенности в их успешной вылазке для поднятия авторитета тут уже не хватит: они просто не сдвинутся с места, если не получат точного и конкретного ответа. Конечно, можно применить технику уговоров и увëрток, но... так уж и быть. Парень вздохнул и облокотился спиной о ближайшее дерево. Когда он принимает такие пафосные позы и становится серьёзным, всех окружающих одолевает любопытство насчёт того, что он собирается делать: спиздануть какую-то хрень или действительно задвинуть толковую мысль. — Ну что ж, — начал он воодушевлëнно, смиряясь с фактом неполучившегося сюрприза. — На днях мне сообщили офигенное явление: настоящий Дуб у Лукоморья в нашем лесу! Представляете, а? — Нет, — в один голос не разделили его восторга Саша и Ваня. — Да в смысле?! — возмутился Коля практически обиженно, взмахивая руками. — Это же целый дуб! Как из сказки прямо! Вам что, неинтересно? Гончаров многозначительно промолчал, а Пушкин усмехнулся: — Хочешь сказать, там и Кот по цепи ходит, и Русалка на ветвях сидит? В натуре? — Ну-у, — лукаво протянул Николай и отвёл взгляд с таким видом, будто там, где-то в чаще осеннего леса, действительно есть сказочные явления. И слушающие его ребята не смогли удержаться и тоже посмотрели в сторону, где, конечно, ничего сверхъестественного не было. — Значит так, — Гоголь оттолкнулся от ствола берёзки и ораторски продолжил: — Источники говорят, что Кота там не видели, а вот саму цепь и странно свисающий с веток огромный рыбий хвост — да-а, — загадочно заключил он, сужая гетерохромные глаза в узкие щёлочки. — И что это за источники? — недоверчиво спросил Ваня. — Проверенные, — выдал усмехнувшись Коля. — Сны и сбежавшие из дурки чуваки — вряд ли проверенные источники! — сказал Саша, решивший в своём мнении поддерживать сторону Гончарова. — Да нет же! — возмутился Гоголь. — Всё окей, мы просто чуть дольше идём! Уверен, если ещё чуть-чуть пройти, то мы наконец-то увидим и Дуб, и Русалку, и даже Кота! — он развернулся, и под подошвой кроссовок звучно хрустнули веточки и сухие листья. Он поправил плащ на плечах и с новоприобретённым энтузиазмом выкрикнул: — Идём! Иван вздохнул, покачал головой, и всё же направился следом за Николаем. Пушкин, решивший, как и Ваня, не возражать вслух, тоже последовал за ними. Солнце уж начало скатываться с зенита. Однако из-за плотно нависающих крон пока не были заметны соответствующие сему явлению перемены. Просто как факт: идут они уже очень долго. Даже воду всю уже выдули. А Коле было плохо. Очень плохо в плане душевном. Если сначала он мог с лёгкостью удерживать зависящий от уверенности оптимизм, то сейчас это было практически невозможно без наличия таковой. Гоголь пытался втихаря заглядывать в телефон, но каждый раз натыкался на неработающий навигатор и значок отсутствия связи. Очевидные факты провала отрицать нельзя. Они провалились. Он провалился. Каким бы ни был он шутом, он всё же человек. И сейчас с каждым чёртовым шагом он всё больше и больше начинал потихоньку паниковать, опускаться в яму удручающих мыслей всё ниже и ниже. Как от этого избавиться? Как избежать таких эмоций? Николай судорожно вздохнул, сжимая концы рукавов. Он не хотел себя знать в такие моменты.

Чёрт!

Ну что происходит...

Не хотел ощущать болезненно натянутые струны нервов.

Да что же не так?

Лес! Пожалуйста!..

Ему стыдно перед собой и другими. Ужасно. Он облажался — это редкое для него состояние. Редкое и потому болезненное. — И где? — спросил кто-то недовольный. Гоголь даже не мог отличить голоса друзей. Наверное, не надо было верить инсайдерам. Идти в такую даль по лесу с путанными указателями, — не надо было... точно не надо. И что теперь? Что теперь-то делать, когда не осталось ничего: ни надежды, ни сил, ни времени, ни даже еды? Что остаётся? Они окончательно потерялись в незнакомой лесной чаще, куда обычно не ходят, а если ходят, то не идут так далеко и гуляют около понятных и изведанных мест. Николай вспомнил, как ранним утром он также думал, что потерялся и никогда уже не выйдет из леса, куда пришёл по причине душевного порыва. Но вот он здесь, и ничему его жизнь не учит. Ещё и не один, а с ответственностью за двух друзей. Паршиво. — Колян, ты нас слышишь? — донёсся голос Пушкина, будто из самых болотных недр. — Слышишь, говорю? — Слышу, — коротко отозвался Коля. — Ваня спрашивает, где... Ай! Ваня, не стучи по голове! — Сашка поморщился от довольно сильного подзатыльника и обиженно надул пухлые губы. — Я спрашивал, — начал с расстановкой Гончаров, обращаясь к повернувшемуся к ним Гоголю, — где тот сказочный дуб, о котором тебе не пойми кто напел? «А я знаю?» — захотелось съязвить в ответ. Но этого нельзя было делать...

Руки... дрожат. Наверное, сильно видно.

...Потому что для шута главное — это блестяще выступить с одной из своих бесконечных улыбок на устах. Коле не позволил образ. — Ну, мы, может быть, ушли чуть дальше, — наплëл он первое попавшееся разъяснение, спрятав припадочно трясущиеся ладони за спину. — И если пройти во-он там, то я уверен на все сто, что рано или поздно... — К чертям собачьим! — выругался Сашка, уже довольно долго обдумываюший их незавидное положение. — Что рано, что поздно... Нет никаких гарантий, что мы вообще куда-нибудь придём. Он замолчал, поджав губы, и отвернулся. Наверное, было стыдно за проявленные эмоции.

Мне тоже стыдно.

До тошноты.

До нехватки воздуха.

— Предлагаю разворачиваться и идти обратно по нашим следам, — сказал с вечно унылой лыбой Ваня. — Да, да! — подхватил Пушкин, тут же снова повернувшийся обратно. На его душе стало значительно легче, ведь диалог продолжил Ваня, а не Гоголь, от которого, если он взорвётся, невозможно было ожидать чего-то конкретного. — Нужно идти, пока не стало поздно. Мне почему-то кажется, что, если мы задержимся здесь хоть на чуть-чуть... — Ладно-ладно, не паникуем! — Коля примирительно вскинул ладони вверх, усиленно стараясь не палить своё душевное состояние. — Лес паники не любит.

Ох, паника...

И правда не любит.

— Да тут уже не в панике дело, а в факте нашего пребывания здесь, — оборвал его Иван. — Николай, не обессудь. Мы возвращаемся. И это решение окончательно. — Нет! — у Коли как-то слишком по-детски получилось это произнести. Он сам и не ожидал, что так получится. Опомнился он уже тогда, когда выкрикнул это эмоциональное стыдное «нет». — Николай, — Ваня подошёл к нему и всё с тем же унылым видом твёрдо сказал: — знай меру.

Меру?

Да вы... не понимаете!

Вы не хотите меня понять?

Друзья, ну что...

Коля глянул на Пушкина, что стоял чуть в стороне. Саша кивнул на Гончарова, снимая с себя ответственность выбора. Вот же скользкий характер. Гоголь снова вздохнул. И громко, насколько это было возможно, заорал, наконец, выпуская хотя бы малую часть накопившегося: — Ну и валите! Коля отвернулся от своих друзей и целеустремлённо зашагал прочь. В голове не укладывалось то, как единственные люди, с которыми у него были действительно дружеские отношения, кинули его! И как! В момент, когда самому Гоголю было плохо! Камень, что некстати подвернулся на его пути, полетел в дальний куст, злобно отброшенный носком кроссовки. «Ну и пожалуйста!» — вполголоса пробормотал Николай, сверля глазами землю. Обида? Так точно. Сильные эмоции, что бушевали у него в душе, сводились к невероятной злости и на Гончарова, и на Пушкина, этого скользкого типа! и даже на тех инсайдеров, что продали ему информацию! На весь свет злился! Подняв тонкую, но крепкую палку, Коля остервенело накинулся на так удачно встреченную крапиву. Немолодые стебельки гнулись, и тёмные листья открывали свободный проход. Гоголь уже не старался обращать внимание на указатели, коими являлись насечки, не старался найти сказочный дуб. Просто шёл, вываливая злость на окружающий мир. Минут десять он не слышал ничего, кроме своих же мыслей, порождённых обидой от предательства. Они угнетали, но давали энергию идти. «Невероятно злит! Почему они меня кинули?

Почему Почему Почему...

Что я им сделал? Они же всегда были на моей стороне! Поддерживали каждую сумасшедшую идею! Лезли в самую жопу вместе со мной просто потому, что я сказал о веселье! Они отказались идти сейчас! Что с ними? Их напугала незнакомая чаща леса? Или дело во мне?..»

Верно... это всё я.

Коля остановился. Мысли приняли удручающее направление. Теперь он думал о том, что реально виноват во всём, и это неудивительно, что друзья его кинули. Ноги сами собой подогнулись. Он рухнул на землю. Спиной прислонился к дереву. Обхватил колени руками. Опустил на них голову. Было тяжело. Защипало глаза. Сердце ухало в груди, словно подбитый зверь. По щекам потекли слёзы.

Ну зачем всё так обернулось?..

— Ты жалеешь себя. Жалость отравляет изнутри. И ты умираешь. Разве ты хочешь умереть? — то ли в голове, то ли где-то в округе послышался загадочный женский голос. Женщина эта шептала будто отовсюду сразу: без исходной точки начала звуковой волны, и при этом слова отдавались эхом. Если бы Гоголь захотел пойти на источник звука, то банально бы заплутал и в итоге всё равно ничего бы не нашёл. Коля, удивлённый тем, что он, как оказалось, был здесь не один, поднял заплаканные красные глаза и огляделся. Конечно, он никого не увидел. Обладательница загадочного голоса, как видно, хорошо пряталась. — Где ты? — сказал парень и шмыгнул носом, отгоняя признаки минутной слабости. Сейчас не нужно расстраиваться. Правда же? Остаток отрицательных эмоций он оставит на потом. Теперь неактуально. — Я? А разве это важно? — её тягучие и сладкие, словно мёд, речи оборвались всего на несколько секунд и тут же продолжились неожиданно наставительно и как будто спеша: — Иди, иди, мальчик! Ты должен идти... ...Тотчас закружилась голова. Перед глазами всё поплыло, но отнюдь не от слёз. Тело стало невесомым. Резкие перемены ощущения организма в пространстве сказались на восприятии окружающей среды, и Николай, в полном шоке «попарив в воздухе», вдруг оказался в совершенно другом месте. Он больше не облокачивался на дерево: ноги и, впрочем, он сам независимо стояли где-то на небольшом лугу... перед покосившимся от времени домиком. Этакая избушка находилась на возвышении: громоздилась она в двух метрах от земли на высоких сваях, что имели такой старый, ущербный и тщедушный вид, что было вообще странно, как они ещё держат на себе хоть что-то и даже не думают разломиться пополам. В голове что-то неожиданно щëлкнуло, и Гоголь сопоставил сию картину с ассоциативно вылезшими воспоминаниями о всевозможных детских сказках, где фигурировала одна небезызвестная фольклорная старуха. Действительно. Сие строение напоминало избу Бабы-яги. До жути напоминало.