Сороковая Ночь

Я восхваляю Сиадону, Всематерь, Сотворительницу Всего Сущего. Я восхваляю Сиадону Поднебесную — Она воцарена на небесах, как в Своём вечном, чистейшем обиталище, и никогда не снизойдёт оттуда. Я восхваляю Сиадону Всевидящую — ничто не укрыто от Её очей, ни один уголок своей души человек не способен спрятать от Её пронизывающего взора. Я восхваляю Сиадону Всевластную — нет ничего, что Ей неподвластно; одним своим касанием она способна изменить мир и переписать существующий порядок. Я восхваляю Сиадону Всеведающую — неисчислимы Её знания, накопленные за бесконечное количество лет, прожитых в этом мире. Ей известна каждая песчинка и сокровенная тайна звёзд. Я восхваляю Сиадону Неумолимую — во имя соблюдения наивысшего закона не дрогнет Её рука, чтобы покарать неверных и низвергнуть богохульников за Черту; властная над порядком, Она же и сделает всё, чтобы сохранить его неизменным. Я восхваляю Сиадону Милостивую — к тем, кто верит в Её имя, восхваляя и прославляя его, обратится Её ласковый взор, подобный взору матери, и с материнской же нежностью коснётся Она души праведника. Я восхваляю Сиадону Лучезарную — красота Её превосходит солнце, луну и звёзды, в то же время сочетая их сияние в Её божественном лике; не поднимется взгляд живого существа на этот лик, или же будет испепелён. Я восхваляю Сиадону Спасительную — в холодный и болезненный миг стоит лишь вознести Ей молитву, идущую от самых сердечных глубин, и незримо протянет Она руку помощи тому, кто готов её принять. Я восхваляю Сиадону Вседержавную — нет и не будет в мире императора, короля или князя, который воцарится над всеми известными и неизвестными землями, как воцарилась Она в начале времён на своём небесном престоле. Я восхваляю Сиадону Светоносную — сияние Её, способное уничтожить и не оставить и праха, способно и исцелить дух заблудшего, открыть глаза потерянному, растопить холод отчаявшегося. Я восхваляю Сиадону Всемогущую — сила Её блистающей длани простирается над каждым мгновением нашего существования; гнев Её страшен, и мы должны быть кротки и послушны, как овцы пред пастырем, чтобы избежать его. Я восхваляю Сиадону Вечную — Она была, когда родился первый человек в земном царстве; Она останется, когда умрёт последний. Я восхваляю Сиадону Вездесущую — взор Её следует за нами в каждом из существующих мест, Она способна дотянуться туда, куда мы недостойны протягивать руки. Я восхваляю Сиадону Необоримую — даже если вся тьма, вся дьявольская нечисть и порождения мерзости и злобы выльются из-за Черты, подобно морю нечистот, никогда они не приблизятся к престолу Её и власти Её не оспорят. Я восхваляю Сиадону Сострадательную — сердце Её породило все лучшие чувства, что обитают в нас и поныне, и ничего не желает Она так сильно, как быть рядом со своими детьми в минуту тьмы. Я восхваляю Сиадону Возлюбленную — Она любит всех нас любовью матери, и мы должны отвечать Ей любовью детей. Я восхваляю Сиадону Первозданную — породив этот мир, Она назвала его по имени, и имя Её было первым, что услышал мир.

— Из первой главы первого тома Жизнеписания

***

Дорогому и любезному моему кузену ********. Рад был прочитать в вашем июньском послании, что дела у вас налаживаются. Видимо, был неправ наш добрый дедушка, упокой Сиадона его душу, когда говорил, что ехать в обнищавшую Паннонию в поисках прибыли — верная погибель. И тем сильнее меня расстраивает тот факт, что я не сумею нанести вам с вашей прекрасной супругой визит: за прошедший год мои боли лишь усилились, и даже доктор Флоренс уже разводит руками, выписывая мне исключительно примочки, не оказывающие ровным счётом никакого целебного эффекта, но позволяющие кое-как скоротать день без ежеминутной агонии. К моему глубочайшему счастью, полуночные пиршества и прочие неподобающие увеселения уже не так распространены среди наших соседей и быстро теряют популярность; можно сказать, что Викторция выходит из поры беспечного девичества и вступает в степенную зрелость. Если и дальше всё будет протекать подобным образом, то совсем скоро этот город станет местом, близким к идеалу. Конечно, не обошлось и без пятен дёгтя на этой прекрасной картине. Вам уже известно о нашей малышке Глории и её совершенно буйном поведении, которое, я вам доложу, не лезет ни в какие рамки какой-никакой пристойности; уверен, что если я попрошу подписаться под этими словами всё наше семейство, ни один из них не ответит мне отказом. Поверьте, любезный кузен, договориться с гадкой мартышкой в зверинце проще, чем уговорить этого бесёнка перестать кататься в грязи с деревенским отребьем, и с вашего последнего визита всё стало только хуже. Не имею ни малейшего представления, почему моя сестрица сидит сложа руки и потакает такому бесстыдству; при всей любви, которую я питаю к дорогой Илайн, материнского инстинкта в ней, казалось бы, нет и в помине, что ужасает и печалит безмерно, ведь не пристало же, кузен, воспитанием ребёнка заниматься одним лишь нянькам, на которых и так уходит слишком много денег. Ах, какая жалость, что мне не передался от отца великий дар убеждения! Говорят, в Паннонии через год пройдёт Всенощный Триумф — мне-то здоровье вряд ли позволит, а вот Прескотт мог бы отвезти девочку туда. Может, хоть так удастся заставить её задуматься о важных вещах и стать рассудительнее. Стоит мне упомянуть и о хороших новостях, а именно то, что наши опасения насчёт Виржини не оправдались; рассудок её не повредился и держится она прекрасно, и если Милостивая Сиадона одарит нас своим благословением, то пусть так оно будет и впредь. Однако есть обстоятельство, которое я мог скрыть от вас, но моё благочестие просто не позволит совершиться такому лукавству, и посему предлагаю нам, дражайший кузен, уже поговорить начистоту. Стремление Виржини проводить всё свободное время в одиночестве начинает меня тревожить, и в связи с тем, что с избранником она так и не определилась, а ваш Альберт не так давно преодолел порог совершеннолетия, я вынужден поднять тот же вопрос, что поднимал три года назад в канун Искупления. Прошу прощения, если покажусь крайне настырным, но вы должны понять, что я не пришёл бы к такому решению без веских на то оснований; и, движимый праведным нетерпением, я прошу вас в кратчайшие сроки приехать в Викторцию с вашим сыном, чтобы обсудить столь важное событие, как помолвку, в более располагающей обстановке. Пребываю ваш искренний

Стефан Гилмор.

***

...Порой я смотрю в зеркало и не понимаю, кто я. На нём столько трещин и пыли. Знаешь, я не стираю пыль. Прихорашиваться мне давно уже ни к чему. Да и не хочу я видеть своё лицо. Оно ужасно, и я не хочу лишний раз в этом убеждаться. Мне давно уже плевать, чем руководствуется Силвиу. Чем руководствуется... руководствовался Чиприан. Чем руководствуется, чёрт возьми, Кэлин. Мне всё равно. Кто из них придумает ад, где я ещё не побывала? Мне всё равно. Я иногда вспоминаю Марчелу. То, как у неё всё было просто. И то, что я ни разу не видела её на охотах. Не ошибусь, наверное, если предположу, что за этим стоял её отец. Она жаловалась на него каждый раз, когда мы оставались наедине. Жаловалась, что ей не позволяют убивать. А потом трахнула одного из тех, кому так страстно желала перерезать глотку. Я до сих пор не понимаю её. И не хочу. Может, это было незаслуженно — то, что я сделала. Может, мне надо было выслушать... потому что, пока я проворачивала топор в её животе, она пыталась мне что-то сказать. Открывала рот. И закрывала его. Пока не начала захлёбываться кровью. Теперь я вспомнила: именно тогда все начали отворачиваться от меня. Ясно, почему. Я протащила её труп прямиком к Силвиу через весь штаб. Это было слишком неправильно для них. Ведь если сдаёшь друга — делай это тихо. Храни это, как грязный секрет. Выгляди непричастным. Лицемерные сукины дети. Сказала бы я. До того, как Мне правда жаль. Нет, не всех тех, кого я убила. Им моя жалость уже ни к чему. Я не помню их лиц. Они выглядят смутными пятнами в моей памяти. Кровь, которую я давно перестала пытаться стереть. И звон, который я уже не хочу пытаться остановить. Но ты. Ты. Они доберутся до тебя, рано или поздно. Это было понятно с самого начала. Лишь оттягивание неизбежного. Я не знаю, получится ли у меня. Что у меня вообще может получиться? Это как прыгать с обрыва, надеясь, что не сломаешь шею. В конце концов, всё и так шло слишком хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Последняя страница дневника

***

Тот, кто в слепоте гордыни низвергает прошлое блудом и низменным разгулом пятнает настоящее и отравляет ложными клятвами будущее недостоин познать вечный покой.

— Из письма блаженного венценосца Вельфа царю Киро II