Сороковая Ночь

11 сентября 1325 года.

— Осень!.. — Мерг Вернатхлий шумно втянул воздух, и на лице его расцвела улыбка. — Что за дивное время года! Был бы я поэтом — присел бы сейчас на трухлявый пень да сочинил бы пару стихов. Первый стих я бы посвятил этому очаровательному клёну, рыжему, как лисий хвост. Второй стих — лёгким серым тучкам, обнимающим едва тлеющее солнце. А третий... Так он продолжал разглагольствовать, пока следовавший за ним мальчик хранил угрюмое молчание. Мальчику на вид было не больше десяти лет. Его тёмные, неровно подстриженные волосы спадали клочьями на такие же тёмные глаза. Руки он держал перед собой в странно застенчивой манере, крепко переплетя пальцы, испещрённые занозами, порезами и ссадинами. Каждый раз, когда Мерг останавливался, чтобы потрепать его по плечу или макушке, мальчик вздрагивал, как от удара. Он напоминал волчонка, по случайности заплутавшего среди людей. — Пришли! — провозгласил Мерг. Бренча кольчугой, он сел прямо в гору сухих листьев, затрещавших под его весом. Мальчик остался стоять. — Присаживайся рядом, дружок, устраивайся поудобнее. И расскажи, наконец, что тебя гложет. Покорно опустившись рядом, мальчик обхватил колени и замер. Спустя минуту раздался его хриплый, надтреснутый голос: — Господин Вернатхлий... а за что вы убили моих родителей? Мерг, мирно жевавший сухой колосок, чуть им не подавился. Помедлив, он вынул травинку изо рта. Вся легкомысленность испарилась с его лица, словно унесённая ветром. — Бесник, друг мой... — даже лишённый проницательности человек легко мог различить в его голосе намечающуюся нервозность. — Какой мерзавец наплёл... К-кто тебе сказал, что это был я? — Никто не говорил. Глаза есть — сам увидел, — мальчик дёрнул плечом, стряхивая упавший кленовый лист. — Я тогда даже не думал. Сразу понёсся к дому, а там... — И Хедер отпустил тебя? — За выпивкой ушёл. А я выбил окно. Он пьян был в стельку — ничего не услышал. И вам потом не сказал, потому что боялся, что вы его... того. — Мальчик неопределённо махнул рукой. — Послушай... — Мерг начал крутить колосок между пальцами. То и дело он резко сдавливал стебелёк, надламывая и сминая его. Бесник сверлил Вернатхлия взглядом, но тот даже не повернул головы. — То, что ты видел... кхм. — Красноречие, похоже, изменило ему в этот раз. — Лучезарная Сиадона мне свидетельница, не хотел я, чтобы так вышло. Но... видишь ли, сейчас ты, может, и мал, чтобы это понять, — мелкими суетливыми движениями он смахнул сухие листья с колен, — но есть вещи, которые должны произойти. И если бы я не сделал того, что сделал... — ...не убили их, — мрачно поправил его мальчик. — Говорите, как есть. Вытащив из-за пазухи платок, Мерг приложил его ко лбу. Ткань мгновенно намокла и потемнела. — Если бы я не... оборвал жизнь твоих родителей, — с трудом выговорил Вернатхлий, — это привело бы нас всех к печальным последствиям. — И меня тоже? — Да. Мерг убрал платок и глубоко вздохнул. Его голос зазвучал твёрже. — Мне не всё полагается тебе рассказывать. Но раз уж мы решили говорить начистоту, останавливаться не стоит, верно? Твои родители, дружок, были замешаны в весьма опасном деле. Таком деле, которое поставило бы под угрозу жизни всех, кто их окружал. Доведи они это дело до конца — и ты бы стал первым пострадавшим от их рук. Поверь, если бы судьба предоставила мне выбор, никогда бы я не поднял на них клинок... но бывает в мире так, что нам нужно взвалить на плечи тяжёлую ношу, хотим мы того или нет. — Он замолчал. А после непродолжительной паузы заговорил куда тише. — Мне очень жаль твоих родителей, Бесник. Это худшее, что я был вынужден принять на себя ради блага деревни. Мальчик прижал кулаки к глазам. В наступившей тишине отчётливо слышались его сдавленные всхлипы. Мерг поднял голову, задумчиво наблюдая за листопадом.