Сороковая Ночь

Ноябрь.

— Я вот всё понять не могу... Кто из вас, паршивцев нечестивых, чума вас побери, ворует мои оладьи?! Вся труппа бродячего цирка смиренно сидела на коленях, выстроившись в полукруг. Перед этим полукругом, угрожающе размахивая скалкой, ходила монументальная — другого слова и не подобрать — женщина. Её платье, словно скроенное из нарядов кухарки, герцогини и уличной попрошайки, колыхалось на ветру, то и дело хлестая по лицам тех, кто имел несчастье сесть слишком близко. — Ровно двадцать дней прошло! — Женщина хлопнула скалкой по ладони. Её глаза метали молнии. — Десять похищенных оладий. Десять! Вам что, жрать нечего? Пройти не можете мимо самой захудалой таверны, чтобы не набить себе брюхо, а потом имеете наглость таскать мои любимые оладьи прямо у меня из-под носа?! Она остановилась напротив тощего старичка, выглядевшего самым напуганным. — Баргри! — вновь раздался её грохочущий голос. — Мы с тобой законные супруги уже, почитай, тридцать лет. — Верно-верно, любовь моя, — пискнул старичок. — Как преданный муж, ты обязан беречь свою жену пуще всякого богатства. А как ключник, ты должен следить за продовольствием зорко, как степной орёл! — Верно... верно... — Я поручаю тебе разгадать тайну воровства моих оладий, — величественно произнесла женщина и легонько стукнула мужа по плечу, словно посвящая его в рыцари. Остальные члены труппы начали облегчённо перешёптываться и переглядываться, чувствуя, что гнев их матриарха миновал. — И воришку сразу же притащишь ко мне. Без всяких церемоний. Ох, и угощу же я его скалкой по хребтине!

***

Сгустились сумерки, ночь окончательно укрыла своим плащом колесницу, вповалку заснули бродячие шуты, барды, акробаты и фокусники. Не смыкал глаз только Баргри — он же дядюшка Бримбракбрен, согласно его сценическому прозвищу. Ещё бы он сомкнул глаза... Старик устало помахал рукой, отгоняя от тлеющей свечи любопытного мотылька. Правда, тот всё равно вернулся спустя пару минут, продолжая выписывать петли вокруг язычка пламени. Глупейшие создания, эти бабочки. Оставалось лишь надеяться, что "воришка оладий", не дающий покоя его милой Мими, окажется глупее них и попадётся в любезно подготовленный для него капкан. А капканом была миска, стоявшая возле окна и начинённая сдобой под завязку. Прошёл час. Спина у Баргри затекала всё сильнее с каждой секундой. Неудобный стул, на котором старик то и дело ёрзал, отнюдь не способствовал улучшению его самочувствия. Он уже хотел плюнуть на всё и лечь спать, следующим утром смиренно приняв на себя разрушительный гнев Мими, как вдруг... Под окном раздался шорох. Звук напоминал семенящие шаги какого-то зверька, привлечённого запахом еды. Но, как Баргри тут же убедился, шаги не принадлежали ни заблудшему коту, ни бродячей псине. Худая бледная ручка замелькала возле рамы, пытаясь уцепиться за щербатый край. Баргри замер, почувствовав себя охотником на крупную дичь. Правда, прошла лишь пара мгновений, и "дичь" явила себя вовсе не такой крупной, как ожидалось. Оперевшись на нижний край рамы и подтянувшись, в окне нарисовалась маленькая фигурка — и тут же привычным жестом потянулась к оладьям. — А ну стоять! — рявкнул Баргри. Один прыжок — невероятно ловкий для его возраста — и таинственный воришка верещит, сдавленный жилистыми руками старика. — Ай-ай-ай, как не стыдно! — цокнул он языком, осматривая пойманного с поличным. Пойманный извивался, как уж на сковородке, но явно недооценивал хватку старого ключника. — Ждёт тебя, дружок мой, угощение, да не то, за которым ты сюда шёл. Дай-ка я перехвачу тебя покрепче, да и направим мы свои стопы к местному тирану в юбке... только ей не говори, что я это сказал...

***

Мими — она же Мириэлла Милейшая, согласно сценическому прозвищу — восседала на расшатанном кресле-качалке, обшитом цветными лоскутами, с видом королевы в изгнании. — Так ты всё же поймал его за хвост! — она расплылась в широкой улыбке, завидев Баргри с его добычей. — Ай, не муженёк, а золото! Покажи мне этого чёрта, этого пройдоху, щипача нахального, проклятущего... — Я не чёрт! — громко возмутился воришка подозрительно тонким и писклявым голоском. — Я — чер... чертш... черх... чертиха! — Ещё и девка! — припечатал Баргри, роняя воришку на пол без всяких церемоний. — Ну, не стыдно? В мои-то времена... женщина уже в пять лет могла десять блюд приготовить хоть из гнилого подосиновика, а не в окна забираться за чужой едой. Стыд и срам! Впрочем, разглагольствовал он в пустоту, поскольку Мими торопливо поднялась с кресла и встала напротив девочки, сердито потиравшей отбитые коленки. Взгляд женщины в мгновение ока сменился с праведно-возмущённого на слезливо-умильный. — Баргри, милый! — произнесла она совсем другим голосом, подняв воришку и покрутив её вокруг своей оси. Та изо всех сил сопротивлялась, но куда там! Хватка почтенной Мириэллы Милейшей была раз в десять крепче, чем у её мужа. — Ты только взгляни. Кожа да кости, а под всем этим тряпьём и не разглядишь с первого раза! Почуяв изменение в настроении жены, Баргри насторожился. — Э-кхем... да, любовь моя, ты права, — откашлялся он, начав соображать, куда ветер дует, — девочка и правда излишне худа. Даже попрошайки из Питешкá не такие тощие... — И наверняка у неё никого нет, — продолжила причитания Мими, прижимая девочку к своей необъятной груди. Послышался тихий хруст. Баргри мог лишь надеяться, что ему это почудилось. — Ни единой души в целом мире, готовой приголубить несчастную крошку... и провидение, сжалившись, привело её к моим тыквенным оладьям! А я-то хотела огреть её скалкой... двадцать раз огреть хотела... Лицо несчастной крошки посинело, и Мими поспешила ослабить объятия. — А если у неё — ну, я лишь предполагаю, конечно — всё же есть родители? — поспешил взять на себя роль голоса разума старик и обратился к девочке. — У тебя есть родители? И как тебя, хм, звать вообще? — Меня родила гадюка, согрешившая с вороной, — с абсолютно серьёзным и непроницаемым лицом ответила та. — А зовут меня демоном ночи, вселяющим смуту и страдания в сердца людей. — Бедняжка ещё и бесноватая к тому же, — Мими шмыгнула носом. — Баргри, неси сюда миску. Я собираюсь скормить ей все оладьи без остатка. — Но, Мими...! — Бегом, я сказала! И испуганный старик, читая одну молитву Сиадоне за другой, скрылся за дверью. — Так... как же тебя зовут по-настоящему, дитя моё? — смахнув слёзы и опустив девочку на пол, спросила Мими. — Да какая разница? — отмахнулась воришка оладий. — Называйте, как хотите. Только сперва поесть дайте.